Глава 11. Восточный фронт

4 августа 1941, Житомир

      Она аккуратно постучала пальчиком по сигаретке, стряхивая с неё пепел. Серые хлопья плавно соскользнули вниз, закружились в воздухе и осели на дне пепельницы.       — Мне нужно больше времени.       — Ты слишком много хочешь.       В углу комнаты находилась тёмная фигура. Женщине не нравилось это напряжённое присутствие. И то, что снова лезут в её дела и работу.       — Не я виновата в том, что его чуть не убили. Он теперь внимательнее в десять раз. Думаешь, это всё легко и быстро? Он подготовленный офицер, а не просто какой-то мальчик в созревании.       — Ты бы уже всё могла сделать, если бы выполняла инструкции! — в угрожающе-спокойном голосе заклокотала раскатистая ярость.       — Он никуда не торопится. Его подразделение остаётся в городе. Приходится подстраиваться, чтобы не вызывать подозрения. Он не из тех, кто сразу же тащит к себе в постель. Дайте ещё десять дней, и всё будет готово.       — У тебя одна неделя. Ни днём больше.       Узколобые тупицы. И ведь если всё сорвётся, собак спустят на неё.       — Я поняла. Всё будет сделано.       Фридрих зашёл в бар, ещё на пороге высматривая обстановку. Он пришёл сюда лишь ради одного человека. Пришёл с надеждой его увидеть. Услышать. Убедиться, что хотя бы у одного человека в этом городе в эту минуту жизнь не увязает в каком-то мраке.       Но его здесь не было.       Штурмбаннфюрер опоздал. Пришёл на пять минут позже.       А может, его и не было здесь вовсе. Фридрих даже не знает, в каком подразделении Химмель служит. Быть может, его уже отправили вместе с остальными дальше на фронт.       Штурмбаннфюрер опоздал.       Фридрих обещал прийти ещё две недели назад. И не пришёл. Не по своей вине, конечно. Но легче от этого на душе не становится.       Проигнорировав приветствие и вопрос человека за стойкой, чем он может быть полезен, офицер покинул территорию заведения.       Может, оно и к лучшему. Ханс прав. Фридрих действительно способен разрушить парню жизнь. И разрушит, если встречи с ним продолжатся.       Зря он сюда пришёл.       День с самого утра ничем хорошим не радовал. Эмилю Рашу заблагорассудилось, что казни детей из того самого детского дома, организацию которого фон Вюртемберг поручал в управу, необходимо возложить на крепкие плечи того самого фон Вюртемберга.       Фридрих не хочет быть ответственным за организацию массовых убийств детей. Фридрих много чего не хочет делать из того, что делает, но вот это — особенно. Паршиво. Очень хочется от личной злости и досады набить кому-нибудь лицо. Давно прикипает.       Нервно выдохнув и остановившись у фонарного столба, мужчина достал сигарету и закурил. Мимо пронёсся Мерседес. Штурмбаннфюрер бездумно проследил за движением автомобиля, глядя ему вслед. Но неожиданно боковое зрение зацепилось за промелькнувшую тень, которая тут же юркнула в ближайший двор. Подтянувшись, офицер потушил сигарету носом сапога, прильнул поближе к стене здания и двинулся навстречу.       Но за приметившимся поворотом он не увидел ничего конкретно подозрительного. В дальнем углу двора играют трое мальчишек. Под окнами какая-то женщина с тазом развешивает мокрое тряпьё на верёвки. На появившегося в углу двора немецкого офицера никто даже не обратил внимания. Ещё раз обведя взглядом весь двор, мужчина поджал губы и пошёл обратно.       Мутно. Проблем со зрением у Фридриха нет. Там определённо точно кто-то стоял и, как очевидно, следил.       Нужно навестить Наталью. У неё сегодня должен быть выходной. Хороший повод нагрянуть в гости без предупреждения.       Девушка этим вечером ничей визит не ожидала. Оттого разразившийся в пустой тишине пронзительный звонок побудил её встрепенуться. Прильнув к дверному глазку, Наталья с неким недовольством и тревогой рассмотрела знакомую фигуру. Этого немца она сегодня к себе не приглашала. С благодушными ли намерениями явился офицер?       — Господин фон Вюртемберг, Вы сегодня неожиданно… — открывает Наталья дверь.       — Прошу прощения за мою бестактность, дорогая Натали, выдался свободный вечер, и мне показалось, что его будет замечательно скрасить в Вашей компании, если Вы не возражаете, — с должной любезностью объясняется немец.       — Вот как… Конечно, проходите, для меня Ваш визит всегда в радость!       Мужчина в коридоре снял китель и повесил на крючок вместе с фуражкой. Прошёл в уже знакомый зал, внимательно осмотрелся.       — У Вас хорошая квартира, дорогая мебель… — как бы невзначай подмечает штурмбаннфюрер, — Досталась в наследство?       — Нет… — с некой горечью отвечает девушка, присаживаясь на край стула. — Эту квартиру дали моему мужу.       — Вы замужем? — с неподдельным интересом оборачивается Фридрих.       — Можно сказать, что уже нет, — пожимает плечами Наталья. — Он уехал из города в сороковом. С тех пор мы перестали поддерживать связь.       — Кто он?       — Учёный. Доктор математических и физических наук.       — И почему же вы не уехали вместе с ним?       — У меня здесь больная мать. Я не могу её оставить.       — Мне жаль, — говорит то, что должно озвучивать в данных ситуациях. — Так Вы теперь здесь живёте одна? — наконец подходит к ключевому вопросу.       — Да.       Лжёт. С победоносной ухмылкой офицер подходит к окну, сложив руки за спиной.       Но обо всём по порядку.       — Соседи не беспокоят из-за того, что к Вам немец ходит? Должно быть, самыми скверными словами в спину провожают.       — Не беспокойтесь об этом. Меня это нисколько не волнует.       Фридрих все эти дни находился в глубоких раздумьях, как поступить с Натальей. Если всё, что сказал ему Хелльберг, правда, вероятность того, что девушка имеет прямое отношение к покушению, сводится к минимуму. Но никак штурмбаннфюреру не даёт покоя чувство, что не всё здесь так просто.       Сегодня Наталья солгала. Он точно это знает. Ведь с одним из соседей ему удалось сегодня поговорить. Сколь глупая неосмотрительность! Знала, что никто из местных старух не знает немецкий, и уповала на то, что немецкий захватчик не владеет русским? Люди порой бывают так сговорчивы всего лишь за какой-то кусок хлеба.        Возможно, он бы оставил её в покое. Возможно, не придал бы значения. Возможно, начал бы искать более существенные зацепки.       Но для чего она скрывает факт того, что в квартире проживает два человека?       — Я вижу, Вы сильно напряжены, — подходит Наталья сзади, ласково кладёт руку на плечо мужчины и наклоняется ближе, едва не прислоняясь губами к уху. — Может, я способна Вам чем-то помочь?..       Спина штурмбаннфюрера вытягивается в натянутую струну.       Уже третью неделю он эту девицу обхаживает. Надоело. Всё надоело. Осточертело уже до глубины мозга костей. Этот город, эти люди, эти обстоятельства и обязанности. Так горько. Так зло. До скрипа зубов плотно сжатых собственных челюстей.       — Можете, — резко разворачивается офицер, прижимая чужое тело к себе.       Крепкие пальцы касаются нежной кожи, дотрагиваясь до заливающейся жаром щеки, проводят вниз, спускаясь к шее. Смыкаются на ней цепким хватом. Давят сильнее, перехватывают дыхание. Не душат. Но уверенно дают понять, что ситуация сейчас находится полностью в их власти. Сопротивляться будет до глупого бессмысленно.       Впрочем, терять всё равно нечего.       Наклоняясь ближе, офицер грубо впивается в мягкие губы девушки, выбивая у той неожиданный вздох. Он ненавидит её. Ненавидит так сильно, как это возможно. А вместе с ней абсолютно всех. Каждого, кто причастен. До каждого доберётся. Каждый расплатится.       Одним бесцеремонным движением разворачивает и силой вдавливает в стену весом собственного тела.       Не стоит ждать нежностей от немца. Наталья и не ждёт. Знает она их. Знает мужчин. Все эти напускные любезности, благородные жесты, красивые слова. Давно научена различать истинные мотивы.       Жизнь научила.       — Расскажите, что Вас гложет? — прислоняясь щекой к холодной стене, на выдохе интересуется девушка, пока крепкие мужские руки бесцеремонно пробираются под покров шёлкового халата.       Никогда ещё у молодого фон Вюртемберга не было настолько острой и нестерпимой потребности кого-нибудь трахнуть, что готов был остервенело впиться в первую попавшуюся шлюху. Но напряжение последних событий, терзающие муки и всепоглощающее отвращение крепились в нём с каждым днём, и негде им искать выхода. Настолько нестерпимо, что хоть для какой-нибудь эмоциональной разрядки сгодится и данная девица, сейчас для него это совершенно никакой роли не играет. Хочется просто выместить весь разрывающий изнутри негатив, хочется чтобы кто-то почувствовал хоть ту малую часть боли и отвращения, которые чувствует он.       Выудив из кармана всегда имеющийся при себе презерватив, использование которого активно агитируют среди армии ещё со времён Великой войны, мужчина наскоро разобрался с защитой и без малейших прелюдий одним грубым, остервенелым толчком проник внутрь, пребывая уже на пике неистовства и ощущая внутренний трепет от нетерпения.       Из груди женщины, всё же ещё не готовой к столь резкому проникновению, вырвался мучительный стон. Всегда ей это неприятно. Никогда она этого не хочет таким образом. Не с такими людьми. Но судьба такая женская — стиснуть зубы и терпеть. Терпеть и сделать так, чтобы ублажить того, кого нужно. Чтобы чужому господину всё понравилось. Чтобы он желал возвращаться к ней ещё не один раз.       Упираясь ладонями в стену, Наталья стойко старалась выдержать яростный, быстрый и болезненно грубый, нещадный напор. Так мерзко и так грязно. Эти звуки, эти запахи, этот жар. До отвращения и жалости к самой себе. Не о таком она мечтала. Никогда и думать не могла, что будет идти на такое. Но времена такие настали. Нужно выживать. Через боль, пот и несдерживаемые слёзы. Всем и везде сейчас больно и тяжело, кому больнее? Солдатам, которых немцы нещадно уничтожают, которые получают глубокие ранения, которым отрывает части тела на подорвавшейся мине? Или девушкам, порой совсем юным и непорочным, которым приходится отдавать на растерзание собственное тело, лишь бы протянуть ещё один день?       У каждого своя борьба на этом поле боя.       Чем сильнее ускорялся Фридрих, тем громче и мучительнее звучали стоны. Тем больше ему нравилось, подстёгивая действовать ещё сильнее, ещё жёстче. Брать грубо не в его традициях, но Восточный фронт, очевидно, научит, как нужно жить и действовать. Иначе просто не справиться.       Ощущая момент приближающейся кульминации, мужчина достигал предела своих физических возможностей, лишь бы скорее получить столь необходимый разряд… Но резко остановился. Замер, давая себе возможность сделать пару глубоких вдохов, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. Он здесь не только за этим, нужно помнить.       — Хотите знать, что меня гложет, дорогая Натали?.. — на этих словах последовал один сильный толчок, а за ним чужой всхлип. — Меня гложет то, что к Вам постоянно наведывается целый табор наших доблестных офицеров, — ещё один. На этот раз девушка не издала ни звука, ощущая, как всё холодеет изнутри. — Сколько их? Три? Пять? Десять? — ещё один импульсивный толчок. — Скольким Вы умело вскружили голову, дорогая Натали? Думали, я ничего не узнаю? Напрасно. — Ещё один, самый сильный и глубокий. Снова замерев, штурмбаннфюрер наклонился к уху девушки, аккуратно поправил выбившиеся волосы возле него, приблизился настолько, чтобы услышать можно было даже едва уловимое шевеление губ. — Я хочу знать, кто к Вам ходит. Имя, фамилия, звание. Всех, кто у Вас был, и кто ещё будет. Вы будете докладывать мне о каждом визитёре. Будете передавать ваши разговоры, воспроизводя их слово в слово. И не дай Бог я Вас уличу во лжи. Расправа будет кровавой, уж поверьте. То, что происходит сейчас, даже близко не стоит.       Пора заканчивать.       Не добиваясь больше развязки, мужчина резко вышел. Стало мерзко о того, что он снизошёл до связи с шлюхой, которую поимели, быть может, уже все офицеры и генералы, находящиеся в городе. Какая грязь. Ярость утихла, осталось только желчное омерзение. Не хотелось дальше погрязать в этой скверне. Даже соприкасаться с ней. Закончит сам, когда домой приедет. Своей цели он уже достиг.       — Я жду список к следующему моему приходу. Рассчитываю, что Вы будете благоразумны и не попытаетесь делать глупости. У меня есть связи, я в любом случае узнаю, в этом не сомневайтесь.       На этих словах задерживаться офицер больше не стал. Быстро приведя себя в порядок, он покинул этот дом, оставив женщину одну. Как только донёсся звук закрывшейся двери, она сползла вниз по стене на пол, не ощущая в себе никаких внутренних сил больше стоять на ногах. Осознание, в сколь ужасающем положении она оказалась, доходило только сейчас. По лицу, замершему в понимании собственной обречённости, скатились горячие солёные слёзы.       Анна томилась в четырёх тесных стенах, на которые уже хотелось лезть от скуки. Прасковья к ней никогда не подходила без нужды, часто отсутствовала. И толком не разговаривала с ней, лишь смотрела взглядом, полным сострадания, предполагая, с какими целями немцы взяли её себе в дом.       Изучать глазами каждую трещину на потолке, смотреть в окно, разглядывать стены день ото дня… Хуже любой пытки. Лучше, когда происходит хоть что-нибудь, чем когда не происходит совершенно ничего.       Помимо всего прочего, девушка подметила, что уже который день не наблюдает в доме следы присутствия второго немца, Ханса. Отчего-то её мысли занимало то, что могло случиться. Скорее всего, он уехал дальше на фронт. Это логично. Но это означало, что она осталась с Фридрихом один на один. Некому будет за неё заступиться в случае чего. Не с кем перекинуться парой хоть самых простых фраз. От этого на душе становилось совсем тяжко. Но не будет же она так сидеть здесь вечно!       Фридрих все эти дни возвращался домой довольно поздно. Чем он занимается в своё отсутствие, Анна не знала и знать не хотела. Потому даже не подходила к нему. В те редкие моменты, когда им удавалось пересечься, она подмечала, что во взгляде офицера таится злоба, какую она не видела раньше. Попасть под горячу руку совершенно не хотелось. Но сегодня вечером она всё же осмелилась позволить себе выйти из комнаты и спуститься в гостиную, чтобы взять книгу и почитать. Без спроса забирать к себе не хотелось, вдруг немец обвинит её в воровстве? Кто знает, какие мысли могут вертеться в его светлой арийской голове.       За окном уже темнело. Довольно резко и громко распахнулась входная дверь. Явился тот, кого она так боится видеть, но и от безнадёжности всё же жаждет встречи хоть с кем-нибудь, с кем можно поговорить.       Анна думала, что, быть может, стоит самой подойти поприветствовать. Заодно сразу и спросить разрешение спускаться вниз в любое время, чтобы почитать. Ну или брать книги к себе в комнату. Но стоило было бросить один взгляд на немца, так интуиция зашептала, что лучше не сегодня.       Таким она его ещё не видела. Растрёпанный, небрежный, каждое движение резкое, отрывистое, лишённое свойственной грации. А взгляд такой, что способен убить без пули. Сердце девушки замерло, когда он остановился, чтобы смерить её взором.       — Что ты здесь делаешь? — прямой вопрос, надо отвечать.       — Извините, господин, читаю…       Советские женщины сведут Фридриха с ума. Ладно с одной, с ней понятно, как нужно действовать. А вот с этой?! Он отчётливо в первый же день ей разъяснил, чтобы не высовывалась из комнаты без разрешения. И дело сейчас даже не в том, что она читает. Она ослушалась приказ! Сначала это выражается в виде чтения, а дальше как будут проверяться границы дозволенного?! Тем более после выходки с ножом спускать девчонке с рук малейшие оплошности совершенно нет желания. Тем более сейчас. В эту минуту. В этой ситуации, когда и без того со всех сторон доканывают. Что ему, начинать её бить? Если язык не понимает! Выбить бы всю дурь из головы и поделом. Да и вообще из дома вышвырнуть. Её и кухарку. Чтобы ни одна живая тварь перед глазами не маячила! Тем более вражеская. И так уже всех перестрелять хочется.       — Похоже, у тебя с памятью проблемы, — наконец заговорил офицер. — А я не люблю повторять дважды.       — Я приношу свои извинения, господин фон Вюртемберг, — залепетала девчонка, — я просто…       — Просто что? Просто думала, что мои слова могут ничего не значить?       — Просто устала постоянно сидеть в пустой комнате! — выпаливает на эмоциях.       — Ах, вот оно как, ты устала сидеть. Хорошо, я найду тебе работу. Чтобы больше не уставала. Похоже, плечо уже не беспокоит. Сообщу Прасковье, что её услуги больше не нужны. Будешь драить полы и унитаз вместо неё. И не дай Бог я увижу хоть где-нибудь хоть одну пылинку. Буду пороть. Приступай завтра утром.       Да что за бесы в него вселились! От возмущения и чувства полнейшей несправедливости перехватило дыхание. Чёрт бы побрал этих фашистов! Она вообще не просила о своём спасении и не желала здесь оказаться!       — Господин! — подскочила девушка с дивана. — Я же ничего плохого не сделала!       — Ты ослушалась приказ, а сейчас перечишь. Отрезать бы язык, да вот он от тебя мне и нужен.       Надо было всё же спрятать тогда нож получше и всё-таки всадить его в фашиста. Какое благое дело бы было!       — Марш в свою комнату, иначе хуже будет.       Разум подсказывал, что лучше молча повиноваться. Анна быстро развернулась и унеслась по лестнице наверх.       Чёртовы женщины. Фридрих взял бутылку шнапса и отлил себе в стакан. Сел на диван и залпом выпил, пустым взглядом пялясь в неразожжённый камин.       Может, перегнул. Да и дело ведь не в девчонке сейчас вовсе. Просто вот так всё и сразу, а она прямо под горячую руку. Был бы рядом Ханс, он бы вправил мозги на место.       Как его не хватает.       Выпил следом ещё полстакана.       Нет, наверное, поговорить с Анной всё же нужно. Но не сегодня. Понять рыжую можно, Фридрих на её месте уже сам бы лез на стены. И как он не додумался сам ей книги принести? Мысли всё о более тревожном и насущном. Зачем её спас тогда, если держит как пленницу без какой-то конкретной цели? Его целыми днями дома нет, а когда возвращается, ни сил, ни желаний никаких нет. Поговорит в ближайшие дни.       На том и с самим собой договорившись, офицер поднялся в свою комнату, где повалился на кровать и моментом отключился, стоило было голове достигнуть подушки.       Лучше бы его на передовую сослали — лишь промелькнуло напоследок перед погружением в глубокий сон.