Глава 12. Ни на шаг не ближе

7 августа 1941, Житомир

      Офицер с отрешённым взглядом вертит в руках невскрытую упаковку первитина. Избавляет от чувства усталости, повышает умственную и физическую работоспособность, доставляет эйфорию, способствуя улучшению настроения. Повышает сексуальное влечение.       Фридрих старается избегать употребление препаратов, способных оказывать воздействие на психику. Странно это как-то. Как показывает житейская мудрость, если где-то прибудет, то где-то обязательно убудет. Кто знает, какие последствия могут возникнуть? Не находил ни одной научной работы на эту тему. Зато сам подмечал не раз, что у тех, кто давно активно принимает препарат, разрушаются зубы. А зубы Фридриху дороги. Стоматологов он не любит. Да и как жить-то без зубов? В самом-то расцвете сил.       Но всё же хорошо в меру? От единичного употребления вряд ли будут какие-то побочные эффекты.       Видел Фридрих не единожды, на что способны люди под действием первитина. Всю армию этими таблетками кормят. На поле сражения действительно хорошее средство. Солдаты без страха и устали идут в бой, не чувствуют боли, порой делают такое, на что человек чисто физически в обычном состоянии не способен. Знает немало офицеров, которые даже в глубоком тылу регулярно потребляют препарат. Всегда отличное самочувствие — это же замечательно?       Сейчас он употребит одну таблетку. Она начнёт действовать, все проблемы и переживания тут же сойдут на нет. Будет прекрасное настроение, ясный ум и в целом чудесная жизнь. А потом вещество перестанет действовать. И всё то, что есть сейчас, вернётся снова, но на контрасте с такой силой, что выдержать будет невозможно. Последует ещё одна таблетка.       Поджав губы, штурмбаннфюрер вернул упаковку обратно в ящик стола. Это не решение проблемы. Лишь глупое избегание, которое ни к чему хорошему в конечном счёте не приведёт. Не хватало ещё стать зависимым от каких-то препаратов.       С рапортами об отчётах расстрела евреев покончено. С августа айнзацгруппа приступает к активному решению еврейского вопроса. Смерти сотнями. Скоро будут тысячами. Сиди считай и заполняй все эти бумаги. Какая скука…       Но освободиться сегодня получилось довольно рано. Настроения на ещё какие-то дела не было, поэтому офицер без малейших раздумий отправился домой.       Прасковье Фридрих выделил несколько дней выходных. Справедливость справедливостью, но дисциплину соблюдать тоже нужно. Потому домашний быт лёг полностью на девчонку. С чем, в целом, она хорошо справлялась. Везде было чисто, готовая еда всегда в наличии — не придраться.       Плечо у Анны всё ещё, конечно же, болело. Но в силу вступила личная гордость. Немец думает, что для неё работа по дому — это что-то сложное, что сопоставимо с наказанием? Пусть подавится. Она, может, и получше Прасковьи может! С ранних лет домашний очаг лежал на ней. Разве что готовить для фашиста всё же очень не хотелось. Яду бы подсыпать, да где его взять?       Да и, если признаться честно, Анна правда предпочла бы каждый день бытовыми делами заниматься, чем сидеть безвылазно в комнате. Даже лучше для неё получилось.       Вернувшись домой, Фридрих застал девчонку за натиранием столешницы кухни. На приход хозяина дома она даже не обернулась. Мужчина прислонился плечом к дверному проёму, внимательно наблюдая. Многовато гордости для дочери священника. Опасное качество по нынешним временам.       — Анна, — окликивает он её. Та тут же кладёт тряпку и оборачивается.       — Добрый день, господин фон Вюртемберг, — здоровается с надменно поднятой головой и расправленными плечами в напускной безэмоциональности. Нет, ну вы посмотрите! Фридриху даже нравится. Интересно наблюдать. — Ужин на плите, полы и унитаз выдраены, пыль везде протёрта, — отчитывается.       — Хорошо, — не знает, что ещё сказать. Просто смотрит. Даже рассматривает. Всё же девчонка действительно интересная. Жаль, что украинка. И рыжая.       Под столь пристальным взором холодных глаз Анне становилось некомфортно. Почему он на неё так смотрит? Почему ничего больше не говорит?       — Желаете ещё чего-нибудь?.. — несколько смущённо озираясь по сторонам, всё же стушевалась она.       Фридрих усмехается. И правда занимательно. Может, желает.       — Да, — выдерживает паузу, ещё раз обдумав свою идею. В целом, почему бы и нет. — Пойдём прогуляемся. Собаку возьмёшь с собой.       На улице сегодня было хорошо. Облачно, не жарко. Пройтись Фридрих решил пешком за окрестностями ограждённого периметра территории жилой базы. Негустая лесистая местность, есть протоптанные дорожки. Фридрих достал сигарету и неспешным шагом шёл, куда тропа ведёт.       Собака семенила впереди, активно перебирая своими короткими лапами и виляя пушистым хвостом. Ну точно дворовой корги.       Анна смиренно шла рядом, погружённая в свои мысли. Она так и не поблагодарила за спасение собаки. Да и вообще, чего бы немцу ещё и собаку брать? Её же тоже нужно кормить, а толку от этого никакого. Если только использовать как давление для шантажа и манипуляции. Что Фридрих уже и так отчётливо продемонстрировал.       — Спасибо… — тихо заговорила девушка на русском. — За то, что не бросили её.       — Животные не виноваты в войне, — ровно отвечает мужчина, поддержав инициативу продолжать речь на русском.       Анна скептически хмыкает. Надо же, какая гуманность!       — Многие люди тоже не виноваты. Это не мешает вам их убивать. Неужели жизнь собак дороже жизней людей?       — Это большая политика.       — Так пусть политики сами друг друга убивают! Мирное население тут причём?       Какие речи говорит. Ах, это юное невинное мировоззрение с верой в примитивность устройства всей вселенной. Было когда-то такое и у Фридриха с надеждой на лучшую жизнь.       — Не лезь в политику, девочка, — лишь отвечает офицер. Рассказывать ей о том, как всё устроено на самом деле, он не видит смысла. Сама потом поймёт. — И не говори такое никому.       Девушка несколько удивлённо изгибает бровь. «Девочка»… Подняла голову, чтобы ещё раз рассмотреть лицо немца. Сам-то давно перерос стадию мальчика?       Красивый профиль. Прямые угловатые линии, скошенный лоб, острый нос с совсем небольшой горбинкой, точёные линии нижней челюсти… Светлые, выжженные на солнце волосы, но, тем не менее, довольно тёмные густые ресницы, делающие взгляд более выразительным. Отрицать Анна не могла. Этот немец правда очень красивый. Наверное, у такого отбоя от женщин нет.       — Господин, позволите спросить?..       — Попробуй.       — Насколько Вы старше меня?       Фридрих усмехается. Вон какие вопросы пошли. Смело.       — На девять лет.       Анна лишь кивает в ответ. Двадцать шесть или двадцать семь. Если задуматься, то не так уж и намного он старше… Слишком молодой для офицера. Судя по фамилии, именитого дворянского происхождения. Это может всё объяснить.       — А господин Геллер? Он младше Вас?       — На полгода.       А выглядел значительно моложе. Они с Фридрихом лицом во многом похожи. Только у Ханса взгляд мягкий, добрый. Рядом с ним не так страшно.       Раз уж всё равно зашёл разговор…       — Он уехал, да?..       — Да.       — Он вернётся когда-нибудь?       — Сюда нет.       Худшие подозрения подтвердились. Она осталась с Фридрихом совсем один на один. Безрадостная перспектива. Сегодня он, очевидно, в флегматичном расположении духа. Даже поговорить адекватно получается. Было бы так всегда… Вопрос времени, когда он решит воспользоваться ею не только в качестве переводчицы. В благородство фашистов Анне верится с трудом.       Фридрих выкинул в кусты окурок и остановился у большого поваленного дерева. Подумав, сел на него. Девушка уселась рядом.       — Можешь брать книги, — весьма неожиданно произносит офицер.       Для Анны такая подачка довольно внезапна. С чего такая щедрость? Три дня назад, ей казалось, он её за эти книги застрелит.       — Что я должна за это?       «Не действовать на нервы» — очень хочется ответить Фридриху, но на русском такую мысль сформулировать не получается.       — Ничего.       На подходе к дому Фридрих увидел на террасе лицо, которое видеть не хотел.       — Добрый вечер, господин Хелльберг.       — Господин фон Вюртемберг! А я буквально только что подошёл. О… — переводит немец взгляд на девушку. — Надо же, какая прелесть! Господин фон Вюртемберг, это Ваша переводчица?       Анне очень захотелось спрятаться за спину Фридриха. Не нравится ей этот фашист на пороге. На язвительно улыбающемся лице написано, что сволочь. Надо же, как всё познаётся в сравнении, фашист фашисту рознь. От Фридриха хотя бы понятно, чего ждать можно.       — Да, — отвечает Фридрих прежде, чем девушка успевает хоть что-то предпринять.       Штурмбаннфюреру тоже не нравится, что Хелльберг теперь заприметил девчонку. Кто знает, как он может за неё зацепиться и каким образом использовать в достижении своих интересов.       — Что, даже не поздоровается?.. — натягивает оберфюрер удивлённо-огорчённую гримасу.       — Добрый вечер, господин… Хелльберг, — робко произносит девушка.       — Ну что за юное дитя! Очаровательно!       — Анна, иди к себе в комнату, — тихо произносит Фридрих на ухо девушке, заходя в дом. Той ещё раз повторять не пришлось — она тут же бегом скрылась на втором этаже.       Фриц Хелльберг проследил за ней с хитрым прищуром.       — Какой необычный выбор, господин фон Вюртемберг.       Фридрих понимает, о чём оберфюрер говорит. Держать у себя под боком рыжую кучерявую девчонку действительно для представителя элитных подразделений СС сродни дурному тону.       — Это был не выбор.       — Да? Ох, извините, я просто подумал… Но Вы же знаете законы о расовой гигиене… Рыжий — очень сильный ген, если у неё будут Ваши дети…       — Господин Хелльберг, не беспокойтесь об этом. Я более чем хорошо знаю законы. Я этого не допущу.       — Моё дело всего лишь уточнить, уверяю, и мысли не было сомневаться в Вашей осведомлённости, господин фон Вюртемберг! Впрочем, я здесь не за этим. Я явился к Вам с новостями по поводу расследования дела о покушении на Вашу жизнь. Думаю, Вам должно быть интересно.       А вот это Фридриха интригует.       — Есть успехи?       — Как Вам сказать… Весьма переменчивые. Если Вы помните, я сообщил Вам в нашу первую встречу, что собаки взяли след. Пулемётчиков было двое. Одному из них удалось скрыться, а вот второму… Наши люди его взяли две недели назад. Всё это время проводились допросы.       Звучит хорошо, но лицо Хелльберга отнюдь безрадостное.       — Получилось добыть информацию?       — Никак нет. Я хотел отложить допрос, но зависело бы всё от одного меня…       — Про что конкретно Вы говорите? — Фридриху надоедает это вокруг да около.       — Есть вероятность, что мы потеряли допрашиваемого. Он находится в критическом состоянии. Врачи благоприятных прогнозов не строят.       Штурмбаннфюреру захотелось проломить себе лоб рукой. Напряжённо выдохнув, он взял бутылку шнапса и отпил прямо из горла. Сопьётся скоро.       — Господин Хелльберг, как ВЫ могли такое допустить?! — внутри разливалась ярость и горькая обида на судьбу. — Чем ваши люди в гестапо вообще занимаются?! Как можно было довести ЕДИНСТВЕННОГО человека, владеющего информацией, до критического состояния?! Вы бы ещё сразу пулю в лоб ему пустили!       — Я понимаю Ваши эмоции и искренне сожалею! Но информацию никак не получалось выбить!       — ТАК НАДО БЫЛО НЕ ВЫБИВАТЬ! — офицер в открытую орёт, сдерживать себя уже нет никаких сил. И плевать ему на последствия, какие могут быть за повышение голоса на вышестоящее лицо. — Вашим людям вообще известно, что такое психология?! Как ваши кадры готовят?!       — Думаете, что могли бы справиться лучше, господин фон Вюртемберг?       Мог бы. Если бы они человека до смерти не довели. Ногами почки отбивать и гвозди под ногти вгонять — много ума не надо. Вот только не всех можно взять через боль. Сила воли порой оказывается невообразимой. Нужно уметь понять, когда лучше остановиться и перестать действовать таким образом. И искать другие способы воздействия. Нет людей, которых нельзя сломать. Есть люди, к которым не нашли подход. Рычаги давления есть у каждого. И найти их — задача искусного мастера. Разговорить нельзя только мёртвого.       — Отвезите меня туда. В больницу. Я хочу лично посмотреть.       — Если Вы так желаете, то конечно, хоть прямо сейчас.       — Желаю. Сейчас.       — Хорошо, машина будет у Вашего порога через пару минут, господин фон Вюртемберг.       Они действительно допытали человека почти до смерти. По изувеченному телу даже сложно сказать, что это человек. Сплошной кровавый кусок мяса.       Фридрих подошёл ближе, стараясь хоть как-нибудь рассмотреть лицо. То, что от него осталось. Отрезаны уши и, похоже, выколот или выбит один глаз. А второй настолько опухший, что даже век в этом месиве не видно. Настолько всё изуродовано, что опознать личность данного человека было бы физически невозможно.       Даже если он придёт в себя, Фридрих не представляет, как с таким работать дальше. Вряд ли у человека, пережившего подобное, остались хоть какие-нибудь болевые точки.       Штурмбаннфюрер выдыхает и отходит к окну, возле которого, скрестив руки на груди и опёршись тазом на подоконник, находился Хелльберг.       — Есть какие-нибудь мысли? — нарушает тяжёлую тишину Фриц.       — Помимо того, как вы умудрились до такого состояния довести единственного пойманного виновника?       Если бы Хелльберг сразу сказал ему, что есть задержанный… Если бы Фридриха допустили до участия в допросе… Они откровенно просрали единственную весомую зацепку, которая была способна дать ключ к раскрытию дела.       — Установить личность вам, я так понимаю, не удалось?       Оберфюрер отрицательно качает головой, поджав губы. Другого Фридрих уже и не ждал.       — Я думаю, господин Хелльберг, здесь мы уже ничего сделать не сможем. Слишком поздно.       Так досадно.       — Вам нужно было сообщить мне раньше.       — Обещаю, господин фон Вюртемберг, следующий допрос я доверю только Вам.       Если он будет, этот следующий допрос. Второму виновнику удалось скрыться. Как теперь, спустя столько времени, выйти на верный след?.. Они упустили кратчайший путь хода расследования.       — Благодарю за предоставленную возможность.       Больше Фридриху сказать нечего. Кинув последний взгляд на находящееся на койке тело, штурмбаннфюрер без единого слова оставляет Хелльберга и покидает больницу.       Безмозглые идиоты.