Глава 17. Фон Вюртемберг

16 августа 1941, Житомир

      Горячие губы касаются виска. Опускаются ниже, целуя щёку. Ласкают нежную кожу, разносят обволакивающее тепло по телу. Так сладко и так прекрасно.       Фридрих отстраняется, заглядывает в светящиеся серые глаза. Спешить некуда, можно позволить себе просто полежать, поддаваясь пленительной неге. Сколько же таких моментов у них может быть ещё впереди?..       — Надолго ваша часть в городе? — интересуется мужчина. Войска Вермахта уже ушли далеко вперёд. Почему же Курт ещё в Житомире?       — Нет. На следующей неделе наш отряд оставит город, — с тоской признаётся юноша. Так значит, эта встреча у них, вероятно, последняя…       — И куда вы? На передовую?       — В прифронтовую зону. Нас не отправляют в зону сражений.       Какая-то мысль зашевелилась в голове штурмбаннфюрера. Что-то интересное получается. Где же служит Химмель, что их не забрасывают вместе с основной армией в активные боевые действия?..       — Ты из охранной дивизии, — даже не спрашивает, констатирует офицер. Очень интересно получается! Так интересно, что челюсти сами со скрипом сжимаются в тиски. Надо перекурить. Мужчина тянется к кителю за портсигаром.       — Да… — в замешательстве наблюдает парень за резкой переменной настроения Фридриха, да и всей обстановки сразу вокруг. Что-то не так?.. Какое значение имеет, где он служит?..       Мысли Химмеля тоже завертелись. Что он знает о человеке, которому дарил столько улыбок? Только неполное имя и звание эсэсовца. Надо как-то почаще вспоминать о том, что перед тобой эсэсовец, а то уже начинает забываться.       — Склады с трофейным оружием охраняете?.. — всё продолжает интересоваться мужчина, прикуривая сигарету. Внутри Курта всё напряжённо стягивается. Всё больше и больше начинает складываться ощущение, что сейчас ведётся допрос.       — Да… Ну сейчас за это больше берутся ваши части, эсэсовские.       — А между девятым и четырнадцатым июля какие части охраняли?       Юноша замирает. Помнит он те даты. Такая взбучка была устроена после покушения на…       — Вы тот самый фон Вюртемберг… — складываются в уме Курта два элементарных числа.       Штурмбаннфюрер не отвечает. Лишь вертит в пальцах тлеющую сигарету, внимательно её рассматривая. Что ж за жизнь и город такие-то! Даже совершенно случайно встреченный человек, с которым было так тепло и радостно проводить столь недолгие моменты, и то оказывается причастным к творящейся здесь беспредельщине! Хотелось всеми ругательствами кричать в небо.       Каждая секунда тишины всё сильнее закручивала колки струн души солдата, натягивая их до невозможного. Что будет дальше? Гестапо проводило у них проверку! Курт же здесь ни при чём! Ни при чём же?..       — Господин… — силится юноша сказать хоть что-нибудь. Химмель сглупил. Стоило ли вообще произносить его фамилию? Быть может, теперь за раскрытие своей личности штурмбаннфюрер и вовсе сочтёт нужным избавиться от свидетеля своей собственной противозаконной порочности. Просто на всякий случай.       — «Фридрих», — перебивает мужчина. Не надо здесь ещё этих формальностей. Курту легче от этой поправки не делается. Даже как-то наоборот. Как приказ прозвучало, в очередной раз напоминая о собственном месте.       — Фридрих… Я могу тебе чем-то помочь?..       — Кто-то из ваших уже помог. Что с проверкой гестапо? Допустивших проникновение на склад нашли?       — Под следствие взята смена, нёсшая вахту в ночь с двенадцатое на тринадцатое июля. Больше мне ничего не известно.       — Ты играешь в ресторане по утрам. Полагаю, у тебя смена вечерняя. Вас не допрашивали?       — Ну… Нам задавали вопросы. Но не очень долго расспрашивали.       — Кто-то из ночных сознался?       — Мне ничего об этом не известно, правда.       — Какие структуры допрашивали? — продолжало сыпаться одно следом за другим без секунды промедления.       — Фельджандармерия… Стандартный допрос. Были ещё из абвера и гестапо… — при упоминании этих организаций юноша задумчиво нахмурился, что не ускользает от внимания штурмбаннфюрера.       — Что было?       — Я точно не понял. Наверное, всё как обычно. Человек из гестапо был не рад тому, что абвер вмешивается. Говорил, что это не их дело и не их компетенция. Что гестапо забирает это дело себе и запрещает к нему притрагиваться.       — Имя и звание этого человека из гестапо.       — Оберфюрер Фриц Хелльберг.       Фридрих напряжённо выпрямляется. Вот это сошлись дороги! Что же в этом деле такого, что абверу запретили за него браться?.. Очень интересно всё складывается! Причина ли только в конкуренции и соперничестве за количество раскрытых дел? Надо срочно приступать к допросу взятого пулемётчика.       — Фридрих, если бы я что-то знал об этом, я бы помог, правда!       Мужчина тушит сигарету о землю. Да верит он. Наверное… Можно ли вообще кому-то сейчас верить?       А фамилию его Курт зря назвал. Дрянное дело получается. Сглупил мальчишка. Что ж теперь делать?       Вот так вот захочешь провести время хорошо, а получаешь только лишь очередную головную боль.       — Собирайся, поехали, — командным тоном произносит офицер и поднимается на ноги. На сегодня лицезрение и осязание прекрасного окончено.       В машине ехали молча. Никто не произнёс ни слова. Штурмбаннфюрер остановился на обочине на въезде в город, обозначая, что время покинуть салон его автомобиля. Курт замешкался. Нужно ли сказать что-то на прощание?..       Химмелю было страшно. За себя, за Фридриха. Конечно, он прекрасно теперь осознаёт, какой человек перед ним. Сложно найти того, кто не будет знать про Германа фон Вюртемберга. Одно из приближенных лиц самого Гитлера! Про семью рейхсминистра Курт ничего не знал. Но не сложно догадаться, что Фридрих — никто иной, как его сын. Тут и возраст складывается, и даже внешнее сходство проследить можно. Это всё значительно усложняет. Стоит ли бояться теперь за свою жизнь? Конкретно Фридрих производил впечатление благородного человека. Вежлив, аккуратен, обходителен. Не похож он на того, кто готов чужими жизнями раскидываться в погоне за собственными интересами. Но в знатных омутах страшные черти водятся… Тоже знатные. Если кто-то узнает, что сын Германа с мужчинами ложится…       Курт поймёт, если Фридрих сочтёт нужным от него избавиться. В таких вопросах одна жизнь ничего не стоит.       Юноша делает короткий кивок то ли в знак прощания, то ли в немой благодарности за все те моменты, которые были, и покидает машину. Лишь смотрит вслед удаляющемуся Мерседесу.       Воскресное утро никакого облегчения на душе не принесло. Даже как-то наоборот. Сегодня Фридрих идёт на праздник, на который не хочет идти, чтобы увидеть людей, которых не хочет видеть. Вообще, фон Вюртемберг ненавидит праздники. Любые. Все без исключения. И уж прекрасно он знает, что происходит на торжествах, подобных тому, которое организовывает Вайнцирль.       С Вильгельмом Фридрих познакомился в Польше. Всё тот к нему в друзья набивался. Да вот не нужны Фридриху такие друзья. Ни полезных связей, ни какого-то приятного общения. И прямыми словами не отошлёшь, и терпеть присутствие нежеланного человека как-то не хочется. Не придумал мужчина тогда ничего лучше, чем как бы невзначай познакомиться с полячкой, за которой Вайнцирль тогда ухаживал, и увести объект ухаживания прямо из-под носа. В тот момент и был раскопан топор войны. Фридрих, конечно, для приличия извинялся и раскланивался, но что сделано — то сделано! Больше Вайнцирль в друзья не напрашивался. А Фридрих и только рад. Ну а злобные сверлящие взгляды в свою сторону при каждой личной встрече — это лишь небольшой побочный эффект, с которым тогда ещё гауптштурмфюрер готов был мириться. А потом как-то и разошлись дороги вовсе.       Так что сейчас вломиться фон Вюртембергу на празднование к Вильгельму будет верхом невежества. Но вправду, столько лет уже прошло с того случая с той полячкой! Стоит ли таить такие долгие обиды из-за какой-то бабы на пару ночей?       Вот так Фридрих и скажет при встрече.       От всех этих мыслей штурмбаннфюрер снова поймал себя на том, что совершенно сбился с чтения субботнего номера газеты, и теперь надо в четвёртый раз перечитывать один и тот же абзац, который никак не усваивается в голове. Если бы кто-нибудь знал, как ему интересно читать о победах великого Рейха… Так и головы лишиться можно.       — О чём пишут? — подаёт девушка голос.       Офицер поднимает свой взгляд и смотрит на располагающуюся напротив за одним столом Анну. Обычно они завтракали вместе, но молча. Фридрих читал утреннюю сводку новостей, а Анна пялилась в свою тарелку то ли боясь поднять глаза, то ли просто не желая это делать. Потому такой будничный, ненавязчивый вопрос весьма удивил молодого мужчину. Кто заговорил!       Ничего не говоря, Фридрих протягивает ей газету. Пусть сама читает, раз так интересно. Вот порадуется!       Девушка с некоторой настороженностью принимает бумажный свёрток в свои руки и берётся внимать впечатанным буквам. Сразу же в глаза бросается крупный заголовок «Deutsche Ukraine-Zeitung». Любопытство, что же там немцы у себя пишут, закипало, но вместе с этим любопытством поднималась и какая-то волна смущения, словно она прямо сейчас влезает в чью-то чужую, постороннюю жизнь. Уж не для неё эти газеты печатаются и не для её глаз предназначаются…       Но последовав гласу разума «дают — бери», Анна отгоняет своё смущение куда подальше и принимается читать. Фридрих наблюдает за тем, как лицо девушки делается всё мрачнее и мрачнее с каждой прочитанной строчкой. Ну а что она рассчитывала там увидеть?       — И это правда?.. Всё, что здесь написано?..       — Смотри не в числа, а в суть. Тут говорится только о победах наших войск и потерях советских. Но нигде ни слова о том, какие потери несут немецкие войска и с каким сопротивлением они сталкиваются. Так работает пропаганда. Информация подаётся только та, которая удобна. Но война не может быть без обоюдных потерь.       Потери немецкие войска несут. Уж Фридрих знает. Он бы вообще предпочёл читать о потерях со всех сторон. Так картина более реалистична и позволяет строить правдоподобные прогнозы. И хоть перевес сейчас всё равно на стороне немецкой армии — в любой момент ситуация может измениться. И главное, если это произойдёт, то никто об этом и не напишет, а значит, никто, кроме тех, кто непосредственно связан с боевыми событиями, и не узнает.       О диверсиях в уже взятых городах в таких газетах тоже не пишут.       Анна снова смотрит в газету, теперь заинтригованно. Странно, но слова немца её ободрили. Если есть хоть шанс на то, что красная армия всё-таки даёт отпор и не оставляет так просто свои города и своих людей!..       Взгляд девушки падает на вторую страницу и замечает самую крайнюю колонку.

«Неустанный труд на благо Великого Рейха»

Из рубрики: «Лица Империи», Берлин.

На этой неделе рейхсминистр военной промышленности Герман фон Вюртемберг провёл инспекцию ряда стратегически важных предприятий в Восточной Пруссии и в Генерал-губернаторстве. В беседе с представителями промышленности министр подчеркнул, что наступление на Востоке требует не только доблести…

      Дальше Анна не дочитала. Все буквы смешались, куда-то поплыли, и вообще потеряли свой смысл. В недоумении она переводит взгляд на своего господина фон Вюртемберга, который сейчас с весьма сосредоточенным видом накалывал на вилку кусок омлета, подперев голову рукой. Мужчина поднимает ответный взгляд, вопросительный. С чего такие перемены в лице? Девушка снова смотрит в газету. Не ошиблась ли?.. Да нет, всё верно, одна и та же фамилия. С каким же немцем она живёт?..       — Господин фон Вюртемберг…       Последнее время у Фридриха от собственной же фамилии глаз дёргается. Как-то её стало слишком много везде и всюду. И на работе, и дома, и где только нигде.       — Можешь обращаться по имени. Фридрих.       — Правда? Хорошо, спасибо. Фридрих, могу я спросить?       — Можешь. Спрашивай.       — Тут упоминается некий Герман фон Вюртемберг…       Фридрих откидывается на спинку стула. Вон оно что. Ну сам виноват, что не вычитал, что в другие руки передаёт. Анна же замерла в ожидании хоть какой-то ясной ответной реакции.       — Ну? Спрашивай.       — Этот министр… Он Ваш близкий родственник, да?..       — Он мой отец, — вот так вот прямо, почти как пулей в лоб.       Брови девушки удивлённо поползли наверх.       — Вот как?..       С каким немцем она живёт! Как на этот факт теперь реагировать, Анна сама не знает. Она, конечно, не сомневалась, что фамилия у Фридриха из знати, но то, что его отец, оказывается, такой человек… Это уже совсем иное. Стоит ли ей теперь опасаться его ещё больше?..       Но с другой стороны, если бы он хотел сделать ей что-то плохое, разве уже не сделал бы?.. Какая разница, какой отец у человека. Часто дети не похожи на своих родителей. Да и про этого Германа она ничего не знает, быть может, это вполне здравомыслящая, адекватная личность. Насколько вообще личность, ответственная за организацию войны и массовое уничтожение людей, может быть здравомыслящей и адекватной?.. Фридрих говорил, что у него нет семьи. Если правду сказал, значит, своего отца семьёй он не считает. Это приносит какое-то успокоение…       Анна поджала губы, отложила в сторону газету и потянулась к чашке с чаем. Что говорить, она не знает.       Фридрих наблюдает за этим действием с настороженным любопытством, но когда понимает, что, похоже, вопрос на этом весь исчерпан, сам продолжает трапезу. Ну и славно.       Не хотелось ему как-то Анне вообще сообщать эту информацию. И не из осторожности, что она может этим как-то воспользоваться, кому-то передать… Кому надо, тот уже и так давно всё знает. Просто девчонка и так к нему настороженно, как дикий зверь к огню. И это очень даже хорошо! Пусть лучше боится, чем пытается на шею присесть. Но лишний повод давать для тревожных мыслей как-то не хотелось. Зачем ей это?       — Я сегодня вечером ухожу. Приду поздно, — после воцарившейся тишины заговорил вновь офицер. Анна поднимает на него глаза.       — Хорошо. Мне стоит ждать Вас? — силится девушка понять, с какой целью он её об этом предупреждает. Раньше никогда не предупреждал. Хотя, обычно, по вечерам выходных дней он был дома. Если и отсутствовал, то утром или днём.       — Нет, не жди. Будет кто стучать или звонить — не открывай и не отвечай.       — Я всё поняла, — кивает и принимается убирать посуду со стола.       — А завтра мы начнём допрос. Я тебе распишу основные задачи и действия, у тебя будет сегодня время всё хорошо изучить.       — Как прикажете, господин офицер.       И вот снова эта холодная неприступная стена. Почему её вообще девчонка возводит, наоборот должно быть! От собственной промелькнувшей мысли лицо Фридриха трогает беззлобная усмешка.       — Это не так страшно, как можно подумать. Пытать пока что никого не буду. Обещаю.       Это он так утешает?       Анна кивает и отворачивается, делая вид, что занята мытьём посуды. Вопрос о том, не будет ли он пытать её, если она откажется принимать в этом участие, девушка тактично умолчала.       — Если всё пройдёт хорошо, сможем пройтись по городу, — в завершении добавляет мужчина и поднимается из-за стола, забирая с собой чашку с недопитым напитком, который назвать кофейным язык не поворачивается.       — Вы очень великодушны, господин офицер, — всё так же демонстративно холодно, на какой-то саркастичной грани, и даже не обернувшись.       Фридрих сверлит взглядом девчачью спину. Ну и вот что с ней делать?!       — Бросай это, Анна. Я не хочу и не пытаюсь быть для тебя врагом.       — Правда? — резко оборачивается девушка, упираясь руками в столешницу позади себя. — Фридрих, ты правда веришь, что мы можем стать друзьями? Вы, и ты в том числе, убиваете мой народ! А теперь просишь меня участвовать в допросе человека, который действовал на благо родины. Моей родины! И то, что я на это беспрекословно соглашаюсь, я это делаю не из страха перед тобой, а из чувства долга за спасённую жизнь! Так что не надо стараться наши… «отношения» вывести на какой-то нейтральный уровень. Мы никогда не сможем понять друг друга. Я не смогу. Меня вполне устраивает позиция твоей пленной и подчинённой. Я не хочу ничего понимать, как и не хочу стараться понимать тебя. Ты говоришь, что надо делать — я делаю. Ни больше, ни меньше. Уж извините, господин офицер, если позволила себе сейчас дерзость. Можете наказать за это. Я всё пойму и приму.       Фридрих смеряет её пристальным, оценивающим взглядом. Вон как мы заговорили! То, что несмотря на всю свою внешнюю хрупкость и мягкость девчонка имеет весьма твёрдый характер и собственный взгляд на те или иные вещи, мужчина уже давно подметил. И ему это нравится. Наверняка, попади бы она в чьи-либо другие руки, расплачивалась бы за этот свой характер слезами. Времена такие — люди с внутренним стержнем никому не нужны. Даже собственному государству. Не нужны проблемы, которые могут возникнуть из-за этого стержня. Вот и стараются ломать. Фридрих же что-то ломать не любит. Он предпочитает вещи в их первозданном виде. Одно дело — воспитание, другое — личностные качества.       Не отводя глаз, делает глоток из чашки. Анна смотрит в ответ всё так же уверенно, смело. А костяшки пальцев, сжимающих столешницу, вон как побелели. Штурмбаннфюрер не сомневается, что внутри неё сейчас всё колотится в ожидании, что же он на это всё ответит.       — Хорошо, я тебя услышал, — наконец изрекает мужчина. Одаривает напоследок ещё одним взглядом, в котором девушка замечает… уважение?.. и скрывается из виду.       Мерседес подъезжает к назначенному адресу. В заливающихся жёлтым светом окнах видны мельтешащие туда-сюда тёмные силуэты. Слышится музыка и, если прислушаться, голоса и даже чей-то смех.       Шофёр первым покидает салон автомобиля и открывает дверь перед своим офицером. Штурмбаннфюрер выходит, неспеша оглядывает подворье. Водитель же достаёт из салона большой бумажный свёрток, плотно перетянутый шпагатом, и бумажный пакет, и всё это передаёт в руки фон Вюртемберга, следом захлопывая за ним дверь. Штурмбаннфюрер делает кивок в ответ и, ещё раз скользнув взглядом по дому перед собой, двинулся вперёд.