Глава 16. Лицо врага

15 августа 1941, Житомир

      — Вот, — Наталья передаёт аккуратно сложенный лист бумаги в руки офицера. — Здесь фамилии, которые я сегодня смогла услышать из посторонних разговоров, и некоторая информация. Возможно, Вы сможете найти что-то интересующее Вас.       Фридрих пристальным взглядам пробегается по ровным буквам списка.       — Про Винтерхальтера сегодня мне ничего не удалось услышать, — продолжает женщина свой доклад. — Но думаю, Вам также может быть интересно услышать о Вайнцирле. Он сейчас в городе. У него день рождения в это воскресенье, он собирает гостей. Я почти ничего об этом не знаю, но если Вам интересно, думаю, Вы сможете туда попасть.       Вайнцирль… Товарищ Майера. Майера уже в городе нет, это Фридрих знает точно. А вот Вайнцирль здесь, в Житомире. И раз появился повод наведаться в гости, Фридрих непременно им воспользуется! Вильгельм, а именно так зовут Вайнцирля, наверняка будет очень рад на пороге в праздный вечер увидеть младшего фон Вюртемберга, и уж определённо точно не сможет не пригласить его на отмечание торжества, раз уж всё равно зашёл поздравить. Этикет не позволит.       — Приму к сведению, — коротко вместо благодарности.       Девушка скрестила руки на груди, с силой вцепившись пальцами в собственные плечи, и подпёрла бедром подоконник. Фридрих окинул её взглядом. Шёлковый халат и каблуки. Похоже, в любой момент готова принять у себя гостей высоких чинов.       — Что-то ещё? — напряжённо выгибает шпионка тонкую бровь.       Штурмбаннфюрер недобро усмехается. Подтягивает к себе ближе пепельницу и достаёт портсигар.       — Мне нужна услуга. Ещё одна, — мужчина делает тугую затяжку и выдыхает едкий дым. — Но не думаю, что она Вас затруднит.       — Чем могу оказаться полезной ещё? — голос холодный, прямой. Но Фридрих знает, что за этой напускной сталью кроется животрепещущий страх.       — Думаю, для вас не окажется проблемой раздобыть яд.       Наталья в изумлении уставилась на офицера. Она правильно всё услышала и поняла?       — Решили мышей потравить?       — Крыс.       В воздухе повисло осязаемое напряжение. Разумеется, она всё поняла так, как нужно. Фридрих наслаждается читаемым замешательством на её безупречном светлом лице, на котором столько эмоций заиграло!       Что-то хорошо обдумав, Наталья делает кивок.       — Хорошо. Я достану то, что Вам нужно.       — Буду очень признателен. На этом не стану отнимать ваше время.       В городе у штурмбаннфюрера было ещё одно очень важное дело. Не задерживаясь, мужчина вышел из подъезда и сел в поджидающий его автомобиль, заняв переднее пассажирское кресло. Бросил косой взгляд на зеркало заднего вида, рассматривая в отражении фигуру пассажирки. Анна прильнула головой к стеклу и пустым, потерянным взглядом неотрывно смотрела в одной лишь ей видимую точку.       Фридрих много времени провёл в раздумьях. Рассматривал ситуацию и так, и эдак… Опять сплошные вопросы, вопросы, вопросы, не дающие сомкнуть глаз. И самый главный из этих вопросов — «где ж искать ответы?». Сказать по правде, не хотелось Фридриху втягивать в этот круговорот девчонку. Кажется, что её плечи не заслужили такого груза. Но, подавив в себе звенящую сентиментальность, мужчина сдался под собственными уговорами. В конце концов, должна же она хоть как-то по существу отрабатывать свой хлеб!       — В больницу, — отдаёт офицер команду шофёру.       Девушка осторожно ступила внутрь комнаты с такими ей уже знакомыми стенами унылого бледно-зелёного цвета. В помещении стоял спёртый, тяжёлый (ничуть не легче атмосферы вокруг) воздух. У противоположной стены она увидела то, ради чего её сюда привели. Больничную койку.       Понимание того, с чем ей сейчас предстоит столкнуться, выбивает дыхание из груди. Замерев, Анна с широко распахнутыми глазами смотрит на койку. Она ещё не подошла близко. Но ей уже достаточно. Ближе ей не нужно. Она не знает, что немцы делали с этим человеком. Но воображение в красках рисует самые яркие, самые детальные картины. Рисует боль, рисует мучительные вопли, эхом зазвеневшие то ли в мыслях, то ли в ушах. Рисует весь ужас, которому только человек способен оказаться подвергнут и остаться при этом в живых. По щеке покатилась несдерживаемая горячая слеза. Она не может тут находиться! Не может этого всего видеть!       Делает шаг назад.       Тяжёлая рука впивается в плечо. Нет. Не пустит. Захотелось крикнуть, чтобы убрал руку, захотелось в голос заплакать, начать вырваться, броситься, чтобы убежать. Но он запретил ей говорить. Запретил произносить хоть один звук.       Он привёл её сегодня, чтобы она увидела. Чтобы смотрела, не отрывая глаз, как оно в жизни бывает. Легко жить, запертым в четырёх стенах, в которых единственным напоминанием о войне служат нашивки на форме удерживающего тебя человека. Легко не думать об ужасах войны, когда не видишь их вот так лицом к лицу. Давно сама с простреленным плечом чуть Богу душу не отдала?.. Вместе с уходящей болью начало всё забываться. Так вот же, вспомни.       Фридрих понимал, что она сейчас чувствует, о чём думает. Но девчонка должна знать, с чем ей предстоит работать. У неё будет время, чтобы принять это. Второй раз увидеть будет уже легче. Уж Фридрих-то это знает как никто другой. Сколько раз сам через подобное прошёл? Когда кажется, что больше не можешь… А в следующий раз вдруг оказывается, что можешь. И с каждым разом можешь всё больше и больше. Способность у людей такая. Привыкать.       Выждав некоторое время, офицер отпускает. На сегодня достаточно. Кивает в сторону выхода. Можно идти.       Анна плелась позади, обхватив себя руками и не поднимая взгляда от пола. Что тот человек сделал?.. Чем так провинился, что его довели до такого состояния?.. Кто с ним это делал?.. Фон Вюртемберг ли?.. Тяжёлый взгляд, сияющий от подступающих слёз то ли боли, то ли злобы, поднялся на спину, идущую впереди. Какая разница, кто? Эти фашистские сволочи! Этого уже достаточно.       Штурмбаннфюрер подошёл к машине, достал сигарету. Остановился. Задумался, глядя куда-то вдаль по улице. Так-то, вечер свободный.       — Можем пройтись, — поворачивается к девушке. Та в ответ лишь безразлично пожимает плечами.       Убирает сигареты обратно в карман, так и не достав ни одной, и делает приглашающий жест вперёд. Анна послушно ступает в указанном направлении. Из тенистой улицы они вышли на широкую, освещённую ярким вечерним солнцем. Мимо проехал Мерседес.       — Что вы с ним будете делать? — подаёт Анна голос.       — Допрашивать.       — Мне показалось, что вы его уже допросили.       — Допрашивал не я. А теперь буду допрашивать я. И ты мне в этом поможешь.       — А я вам в этом для чего здесь нужна?       — Мне он ничего не скажет. Но с тобой, быть может, окажется сговорчивее.       Анна кивает. Такая вероятность есть. Она бы тоже врагу ничего не сказала. Но используя «подсадную утку» можно в самом деле человека разговорить. Поэтому она не должна была ничего говорить при нём. Он ничего не видит. Но всё слышит. Конечно, по звукам шагов он понял, что пришёл немец. И если бы Анна подала голос, он бы запомнил, что она была вместе с немцем.       — Могу я узнать какие-то детали? Что вам нужно от этого человека?       — Если у тебя получится хотя бы узнать его имя — это уже будет большой шаг вперёд. Этот человек виновен в покушении на высокопоставленное лицо. Нужно узнать, кто его сообщник, и, если есть, кто его заказчик.       Хорошее же дело сделал. Побольше бы таких людей, глядишь бы, вот так по одному всех этих пришедших мразей и передавили бы сами, без армии. А теперь Анна должна помогать фашисту же, выступая против своего народа. Сделалось от того так дурно, даже тошно.       Мимо проехал автомобиль. Ещё один Мерседес. Немецкий Мерседес. Девушка поднимает голову и оживлённым взглядом окидывает улицу. Вот витрина. На двери вывеска. «Вход только для немцев». И на следующей двери в какой-то ресторан такая же вывеска. А вон по ту сторону дороги идут шумные солдаты. Немецкие солдаты. Смеющиеся, что-то бурно обсуждающие на своём языке.       Анна оглядывается назад. Вдали видны ещё фигуры. И все они принадлежат немецким захватчикам. Ни одного гражданского лица жителя города! Сердце внутри бешено заколотилось. Подпрыгнуло прямо к горлу, забиваясь тугим комом.       Это оккупация. Это больше не родной город. Не тот Житомир, в котором она родилась и который все эти годы так любила. Чужой теперь это город. Вражеский.       Фридрих замечает, что шаги за спиной стихли. Оборачивается. Вопросительно смотрит. Что не так?       — Увезите меня отсюда, — с нервной дрожью в голосе обращается девушка.       — Куда?       «Домой» — чуть не вырвалось вслух. Куда «домой»? Разве есть у неё дом? Давно дом вражеского захватчика стал и для неё домом?..       Они отняли у неё всё, что было. Они отняли у неё её прошлую жизнь. Вместе с домом.       — Переулок Мануильского. Девятнадцать.       Офицер хмурится, напрягая собственную память. А, кажется, это дом той старухи.       Это единственное место во всём городе, где у неё остался хоть кто-то.       — Хорошо, — без всяких условий соглашается мужчина. Анна даже удивляется. Бывает вот так просто?..       Уже прекрасно зная, что на карты тут лучше не полагаться, штурмбаннфюрер взял на себя ответственность указывать маршрут своему водителю самостоятельно. Чёрный автомобиль остановился напротив шаткой деревянной калитки. Штурмбаннфюрер приподнимает руку и смотрит на циферблат часов, засекая время.       — У тебя есть полчаса. Ровно, — уведомляет мужчина.       Анна кивает и выскакивает из машины.       — Сбежит… — не столько утверждает, сколько предполагает самый вероятный исход Ансгар, провожая украинскую девчонку взглядом через боковое зеркало.       Фридрих снова переводит взгляд на часы. Вот и посмотрят. Проверка на сообразительность.       Девушка осторожно ступает во двор и прикрывает за собой скрипучую калитку. Здесь совсем ничего не изменилось… Словно само время замерло в этом месте. С внутренним холодящим трепетом оглядевшись, она шагнула к крыльцу и постучалась.       Дверь открылась не сразу. Анна успела за это время, проведённое у порога, уже кучу мыслей перебрать. А быть может, зря она вообще пришла?.. Что она скажет? Как её встретят?.. Быть может, лучше было бы и не возвращаться вовсе? Наверное, её уже считают погибшей. Пусть бы и считали так дальше! А так, что ей сказать? «Меня держит в плену фашист, но вы не беспокойтесь, у меня всё хорошо!». Уж лучше считать человека мёртвым, чем знать, что он узник врага. Так всем спокойнее…       Но в момент, когда она уже серьёзно размышляла о том, что стоит уйти, дверь приоткрылась. И все лишние тягостные мысли тут же как водой смыло вместе с нахлынувшими слезами.       — Варвара Васильевна! — вырвалось из груди, стоило было увидеть лицо, успевшее стать в этом опустевшем мире родным. Не в силах сдержать собственных порывов чувств, девушка наклоняется и кидается вперёд, обнимая миниатюрную старушку.       — Ох ты ж, Аннушка! Ох, как же ж ты… Откуда ж… Живёхонькая!       — Живёхонька, Варвара Васильевна!       — Шо ж случилось-то с тобой, Аннушка! Где ж ты пропадала? — всё причитала женщина, поглаживая по спине прижавшуюся к ней девушку. — Ну-ну, поплачь, моя милая, поплачь, так полегчает…       На крыльце долго не стояли. Нельзя так много плакать, как бы сильно того ни хотелось. Сжав всю свою волю, Анна отстранилась и утёрла нос тыльной стороной ладони.       — Проходи, моя милая, проходи! — приглашает к себе в дом старушка.       Перед тем как закрыть дверь, хозяйка дома задержала свой взгляд на чёрном автомобиле недалеко от её двора. Поджала губы и горестно покачала головой…       — Чево ж тот немец заходил… Офицер какой-то…       — Он спас меня, Варвара Васильевна. Жить к себе забрал, — на этих словах лицо женщины вытянулось в болезненном изумлении, а дрожащая рука сама потянулась прикрыть открывшийся от пронзивших чувств рот. — Вы не беспокойтесь! — залепетала Аня быстрее, чем несчастная Варвара Васильевна успела себе надумать чего-либо самого страшного. — У меня всё хорошо, правда. Живу в тепле и сытости. Господин не обижает, руками не трогает, ни к чему не принуждает…       — Ох, надолго ли это! Для чего ж он такую красивую молодую девку-то к себе взял, коль трогать не собирается!       Анна задаётся этим вопросом каждый свой день, проведённый в стенах дома фон Вюртемберга. С одной стороны, она была более чем довольна положением состоявшихся вещей. С другой стороны, неизвестность её пугала. Ведь не может же быть так всегда! По своей воле она никогда к нему не придёт, чтобы в постель лечь. Понимает ли он это?.. Наверное. Чего же тогда ждёт от неё?.. Чего тянет?.. Зачем кормит, оберегает, в обиду своим же не даёт?       — Варвара Васильевна, он живой человек… Не все люди по своему существу плохие, даже если так получается, что они наши враги, — тем не менее, Анна должна хоть как-нибудь утешить всё очень тонко воспринимающую пожилую женщину. — Мне кажется, он просто одинок. По-человечески. Без живой души, с которой можно просто поговорить, даже немецкий офицер завоет от тоски.       Старушка горько охает и качает головой. Явно слова девушки не сильно её успокоили, но, быть может, хоть на какие-то мысли наведут не столь тягостные. А Анна сама себе не верит, что только что оправдала вражеского захватчика. Что ж она такое говорит-то вообще?..       — Ещё я думаю, — тем не менее, продолжает она излагать всё то, что вертелось у неё в уме столько дней и ночей, — что через спасение одной жизни он пытается омыть руки от крови сотен других, которых лично погубил.       Это осознание пришло к ней фантомно, блекло, словно утренняя дымка. Очень долго она обволакивала, но всё никак не принимала конкретные очертания, и всё никак не получалось её осязать, ощутить. И лишь сейчас, произнесённая вслух, наконец обрела свою форму. И сразу же стала такой ясной, кристально-чистой, точно свежая роса, оставленная той самой неуловимой дымкой. С тоской Анна переводит взгляд на окно, за которым ветер колышет зелёные ветви яблони.       — Господин штурмбаннфюрер, разрешите доложить, — по форме обращается Ансгар.       — Докладывайте.       — Господин штурмбаннфюрер, я полагаю, что за нами ведётся слежка.       Фридрих отворачивается от окна и переводит удивлённый взгляд на своего шофёра, который неотрывно смотрит куда-то в точку через зеркало заднего вида. Мужчина оглядывается, но никого не видит. Кто бы там ни был, он уже скрылся.       — Что тебе известно?       — Ничего. Но готов поклясться, что я видел сегодня одну и ту же фигуру здесь и в городе, пока вы шли по улице. Один и тот же человек в несвязанных друг с другом частях города вызывает подозрения. Моя обязанность предупредить.       — Особые приметы?       — Лица не видел. Походка мужская, шаг быстрый, широкий. Рост средний или чуть выше среднего, где-то метр сто восемьдесят или немного меньше. Телосложение худое или среднее.       Фридрих запоминает. Значит, ему тогда не показалось. Учитывая, как хорошо этот человек ориентируется в городе, это кто-то из местных. Такого в одиночку не поймаешь. Собаку что ли с собой возить, чтобы вовремя натравить?..       — Благодарю за проявленную бдительность, — кивает офицер и снова отворачивается к окну.       Ансгар озадаченно хмурится. И это всё?.. А как же предпринять срочные меры? Как минимум, нужно незамедлительно доложить контрразведке! Нанять сопровождающий экскорт, в конце-то концов. Мало что ли этому фон Вюртембергу одного покушения — ждёт ещё одно?..       — Господин штурмбаннфюрер…       — Унтершарфюрер Беккер, знаете, какое главное правило на охоте? — пресекает мужчина вопросы.       — Какое?.. — не понимает водитель, с чего штурмбаннфюрер захотел поговорить про охоту.       — Не спугнуть дичь, — поворачивается офицер и пронзающим холодным взглядом смотрит на своего шофёра. Пусть только попробует хоть слово ещё по этой ситуации сказать.       Молодой человек принимает благоразумное решение закрыть рот и больше его не открывать. Сравнивать с дичью того, кто сам на тебя ведёт охоту, конечно, странно. Это уже не дичь, это, быть может, целый разъярённый медведь! Но штурмбаннфюреру виднее…       Проходит время, фон Вюртемберг выходит из машины, чтобы перекурить. Подпирает капот бедром. Смотрит снова на часы. До завершения отведённого времени ещё семь минут. Пока есть время, вспомнил о важном деле. В это воскресенье он идёт на день рождения. Нельзя же явиться с пустыми руками! Зажав сигарету между зубов, мужчина потянулся к карману своего кителя и достал записную книжку. Пролистал в поиске наличия контакта, способного ему помочь и оказать услугу. Ага, нашёл. Час ещё не поздний, надо будет заехать, поговорить.       Послышался скрип калитки. Фридрих поднимает голову и оценивающим взглядом окидывает показавшуюся на улице девушку. Не сбежала. И даже раньше отведённого времени на три минуты!       Смиренным шагом Анна направилась к немецкому автомобилю. Штурмбаннфюрер учтиво открыл перед ней дверь. Все расселись по своим местам, Мерседес двинулся вдоль по улице.       И снова она упёрлась пустым, измученным взглядом в стекло. Столько мыслей в её голове, столько чувств… Кому ж до них есть какое дело?..       Думала ли она о побеге? Конечно, думала. Это было так просто, так маняще! Всего лишь нужно было через окно выйти на задний двор, а оттуда через дерево в соседний огород. Спряталась бы где-нибудь в погребе, схоронилась. Переждала бы, пока её перестанут искать…       Да разве уж спрячешься?.. С собаками сыщут. И что тогда? А как же люди? Те люди, которые ей столько добра сделали. Варвара Васильевна? С неё же первой спросят! В лучшем случае — сразу же пустят пулю в голову. А дальше пойдут уже по соседям.       Чёрный автомобиль исчез за поворотом. Скрытая за углом здания фигура наконец отделилась от тени, так надёжно укрывающей её, и вышла на свет. Так значит, вот что за девчонку держит у себя фон Вюртмеберг. Это всё значительно упрощает.