Часть 3

       Он улыбается. У него брекеты на зубах. Его глаза — стихи и проза. Он говорит: — Я Чонгук. Он говорит… — Джу-Джу, — шепчет Чонгук мне в ухо. Я целую его в ответ. Он переплетает мои пальцы со своими и сжимает. Я глажу его свободной рукой по голове, запускаю пальцы в волосы. Смотрю ему в глаза. — Ты хочешь?.. — выдыхаю я. Он улыбается. Закрывает глаза и говорит: — Да. Я прижимаю его к себе. Я хочу слиться с ним воедино. Не погрузиться в него, а наоборот — вобрать в себя. Чтобы наши ребра раскрылись и сердца поменялись местами. Чтобы наши клетки сплелись в одну живую нить. Я старше и мудрее. Я мчусь на мотоцикле по пустынному бульвару в центре города. Чонгук сидит сзади, обхватив меня руками и ногами. В его темных очках отражается солнце, смеется, сверкая идеальными белыми зубами. Мне больше не разделить с ним этот смех. Я смирился с тем, что ничего не изменить, что все останется как есть, пусть даже он и отказывается в это верить. Но хотя бы со мной он в безопасности. Я могу его защитить. Он так невыносимо красив, что я хочу прожить вместе с всю жизнь, его образ не идет у меня из головы, моей головы, у меня болит голова. Господи, моя голова… Стой. Кто ты? Гони воспоминания прочь. Твои глаза пересохли — моргни. Сделай рваный вдох. Ты снова ты. Ты никто. С возвращением. Ворс ковра под пальцами. Выстрелы. Встаю и озираюсь, меня пошатывает. Еще ни разу меня не посещало такое яркое видение. Перед моими глазами как будто пронеслась целая жизнь. Слезы щиплют глаза, но железы давно иссякли. Как из перцового баллончика в лицо. Впервые с тех пор, как я умер, мне больно. Слышу крик и поворачиваюсь. Это он. Он здесь. Чонгук здесь. Он стал старше, может быть, девятнадцать. Весь детский жирок давно сгорел, его сменили тонкие черты, гордая осадка и мускулатура. Он сжалась в углу: плачет и вскрикивает — к нему, безоружному, подбирается М. Он всегда находит себе молодых. Их воспоминания для него как порнуха. Я все еще не до конца пришел в себя, но… Отбрасываю его в сторону и рычу: — Нет. Мой! Он скрипит зубами, как будто вот-вот на меня бросится, но тут ему летит пуля в плечо. М ковыляет прочь на помощь еще двум зомби, которые никак не управятся с каким-то хорошо вооруженным сопляком. Я подхожу к парню. Он весь сжимается, нежная плоть манит всем тем, что я привык брать без спросу. Инстинкты снова берут надо мной верх. Пальцы и зубы жаждут впиваться и рвать. Снова вскрикивает — и что-то дергается у меня внутри, будто крошечный мотылек в паутине. Одно краткое мгновение нерешительности — пока вкус воспоминаний Чон Сока еще не рассеялся, и я делаю свой выбор. Ласково мычу и тянусь к нему, пытаясь придать своему лицу доброе выражение. Я не никто. Я девятилетний мальчик, я пятнадцатилетний мальчик, я… Она втыкает мне в голову нож. Клинок застревает между глаз. Он вошел всего на полдюйма, чуть царапнул лобную долю. Выдергиваю его и бросаю на пол. Протягиваю руки, издаю нежные звуки — но ничего не выходит. Как ему не испугаться, если с моего подбородка сочится кровь его возлюбленного? Между нами всего пара метров. Он шарит по карманам в поисках какого-нибудь другого оружия. У меня за спиной мертвые довершают резню. Вскоре всеобщее внимание переключится на этот плохо освещенный угол. Делаю вдох. — Чон…гук. Его имя на вкус словно мед. Даже произносить приятно. Он потрясенно замирает. — Чонгук, — повторяю я. Показываю пустые руки. Показываю на зомби у меня за спиной. Качаю головой. Он уставился на меня. Если и понимает, то не подает виду. Но я протягиваю руку — и он не шарахается и не бросается на меня с ножом. Опускаю вторую руку в рану на голове павшего зомби и набираю в горсть черную, безжизненную кровь. Медленно, ласково размазываю кровь по его лицу, шее и одежде. Он даже не вздрагивает. В шоке, наверное. Беру его за руку и помогаю подняться. М с остальными уже насытились и озираются по сторонам. Они смотрят на меня. Смотрят на Чонгука. Иду к ним и веду его за собой. Он ковыляет следом, смотрит в одну точку и не сопротивляется. М настороженно втягивает воздух. Но чует он то же, что и я: ничего. Только антизапах мертвой крови. Она везде: ей заляпаны стены, ей пропитана наша одежда, ей тщательно обмазан живой парень — и тьма этой крови скрывает дух жизни, ее нестерпимое сияние. Мы без слов выходим на улицу и направляемся к аэропорту. Я как в тумане, в голове вертится калейдоскоп причудливых мыслей. Чонгук вяло держится за мою руку и косится на меня своими огромными голубыми глазами. Его губы дрожат. Мы отнесли добычу тем, кто не охотится — Костям, детям и мамашам этих детей, — и я веду парня к себе домой. Мертвые посматривают на нас с любопытством. Чтобы обратить живого в мертвого, мало одного желания. Нужно еще и огромное самообладание. Обращение почти никогда не случается по чьей-то воле. Разве что по воле случая: зомби убивают или как-то иначе мешают ему доделать свое дело — voro interruptus. Гораздо чаще наши ряды пополняют жертвы болезни, несчастных случаев или обычного для живых насилия — всего того, что нам абсолютно чуждо. То, что я привел с собой несъеденного юношу, — чудо, наравне с чудом рождения. И М, и прочие глядят на нас с удивлением, но не беспокоят. Если бы они знали правду, то вели бы себя… куда менее сдержанно. Сжав руку Чонгука, я веду его прочь от пристальных взглядов. Мы идем через выход номер 12 на посадочную полосу, в мой дом — самолет, который абсолютно ничем не отличается от остальных в этом аэропорту, на его боку есть название, но я не могу его прочитать. В нем не очень просторно, да и планировка бестолковая, но это самое тихое место в аэропорту, и здесь я люблю предаваться уединению. Иногда в памяти даже всплывают какие-то смутные воспоминания. Видимо, при жизни я много путешествовал. Иногда я «ложусь спать», и меня охватывает ощущение полета — поток кондиционированного воздуха будто бы снова бьет в лицо, а меня подташнивает от размякших бутербродов. Мы с Чонгуком стоим в центральном проходе и смотрим друг на друга. Тычу пальцем на место у окна и поднимаю брови. Не сводя с меня глаз, он пятится назад и опускается на сиденье. Его пальцы сжимают подлокотники, как будто самолет в огне и несется в пропасть. Я сажусь у прохода, гляжу на мою коллекцию, сложенную на передних рядах, и издаю невольный хрип. Каждый раз, отправляясь в город, я приношу какой-нибудь сувенир. Головоломку. Рюмку. Барби. Вибратор. Цветы. Журналы. Книги. Приношу их домой и раскладываю по сиденьям, а потом часами разглядываю. М все спрашивает, зачем я это делаю. Не знаю ответа. — Не… съем, — выдавливаю я, глядя в голубые глаза. — Я… не съем. Он не сводит с меня глаз. Поджимает бледные губы. Показываю на него. Открываю рот и тычу в свои кривые, окровавленные зубы. Качаю головой. Он прижимается к окну. Не понимает. — Не съем, — со вздохом говорю я. — Я… за… щи-ща… ю. Встаю и направляюсь к проигрывателю. Копаюсь в коллекции пластинок на багажных полках, достаю одну. Надеваю на него наушники. Он все в таком же ужасе застыл на сиденье. Включается пластинка. Голос исполнителя едва звучит, доносится как будто издалека, как надгробное слово в осенней тиши. Вчера… мы были молоды… Я закрываю глаза и наклоняюсь вперед. Моя голова покачивается в такт музыке, слова заполняют самолет, растворяются в воздухе, и снова собираются у меня в голове. И жизнь казалась такой новой… такой настоящей, такой простой… — Защищаю, — бормочу я. — За… щищаю. Тебя. Это было так давно… вчера… Когда я открываю глаза, Чонгук переменился в лице. Ужас отступил, он смотрит на меня, будто не веря своим глазам. — Кто ты? — шепчет он. Я отворачиваюсь. Встаю и выхожу из самолета. Его растерянный взгляд провожает меня до конца коридора. На парковке рядом с аэропортом стоит автомобиль без крыши. Я вожусь с ним уже несколько месяцев. Первые недели я его просто разглядывал, затем наконец сообразил наполнить бак дебутанизированным бензином, который нашел в подсобке. Смутное воспоминание подсказало, как повернуть ключ, и, вытолкав иссохший труп хозяина наружу, я завел мотор. Но, как водить, я так и не вспомнил. Самая удачная попытка закончилась тем, что я задом выехал с парковки и воткнулся в стоявший неподалеку автомобиль. Иногда я просто завожу мотор и сижу в салоне, вяло опустив руки на руль, пытаясь оживить воспоминания. Не смутные ощущения родом из нашего коллективного подсознательного, а что-нибудь четкое, яркое, настоящее. Что-нибудь действительно мое — и я изо всех сил стараюсь выцарапать это из темноты. Вечером я захожу к М. Он живет в женском туалете. Сидит перед телевизором, подключенным через удлинитель, и смотрит легкое порно, которое нашел в чемодане у какого-то мертвеца. Не знаю зачем. Эротика для нас — пустой звук. Наша кровь больше не бежит по венам, страсти не горят. Я не раз заставал М с его «подружками» — они просто стоят голые и смотрят друг на друга, а иногда трутся телами с усталым и потерянным видом. Наверное, это агония смерти. Пусть М еще держится, но для всех остальных с этим покончено. Секс, когда-то такой же универсальный закон, как гравитация, теперь опровергнут. Уравнение стерто, доска сломана. В чем-то оно и к лучшему. Я помню нужду, ненасытный голод, правивший мной и всеми вокруг. Иногда я рад, что секса больше нет. Так меньше проблем. Но то, что мы потеряли главную человеческую страсть, лишь подытоживает все остальное. Все стало спокойнее. Проще. Самый верный знак, что мы мертвы. Я смотрю на М с порога. Он сидит на складном железном стульчике, засунув кулаки между коленей, как школьник перед директором. Иногда из-под всей этой горы гниющей плоти проглядывает тот человек, которым он был когда-то, и в мое сердце словно игла втыкается. — П… принес? — спрашивает он, не отводя взгляд от экрана. Протягиваю к нему руки. В них — человеческий мозг с сегодняшней охоты, уже остывший, но все еще розовый и полный жизни. Мы садимся на пол, вытянув ноги и упершись спинами в кафельные стены, и передаем мозг друг другу. Отщипываем по кусочку, каждый из которых — краткая вспышка человеческой жизни. — Хоррр… рошо, — хрипит М. В мозге заключена жизнь молодого городского солдата. Его существование — бесконечная вереница тренировок, приемов пищи и истребления зомби. Не особенно интересно, но М, кажется, нравится. У него непритязательный вкус. У меня на глазах его губы складываются в немые слова. На его лице сменяются эмоции. Страх, злоба, радость, похоть. Все равно что смотреть на вздрагивающую, поскуливающую во сне собаку — только сердце разрывается. Когда М очнется, все исчезнет. Он опять станет пустым. Мертвым. Час или два спустя у нас остается крошечный розовый комочек, который забрасывает в рот М. Его зрачки расширяются — к нему приходят видения. Мозг кончился, но мне мало. Украдкой засовываю руку в карман и вытаскиваю комок величиной с мой кулак. Я берегу его для себя. Он не такой, как все. Особенный. Отщипываю кусочек и кладу в рот. Я Чон Сок, мне шестнадцать лет, я смотрю на своего парня, который пишет что-то в дневник. У него черная потертая обложка, а внутри — целый лабиринт записок, рисунков, закорючек и цитат. Я сижу на диване с найденным в городе первым изданием «На дороге» Керуака и мечтаю жить в любое время, кроме нынешнего, а он лежит у меня на коленях и что-то яростно строчит. Мне интересно, я заглядываю через его плечо. Но он смущенно улыбается и закрывает страницы. — Нет. — И снова принимается строчить. — О чем ты пишешь? — Не ска-а-жу-у. — Просто дневник или стихи? — И то и то, глупый. — А про меня там есть? Он смеется. Я обвиваю руками его плечи, наклоняюсь и целую в затылок. Пряный запах его шампуня… М внимательно смотрит на меня. — Есть… еще? — цедит он. М протягивает руку, чтобы я поделился. Но я не делюсь. Отщипываю еще кусочек и закрываю глаза. — Чона, — говорит Чонгук. — Чего? Мы на крыше стадиона. Это место — наше убежище. Лежим на красном одеяле, расстеленном на белых стальных щитах, и щуримся в ослепительно-голубое небо. — Мне не хватает самолетов, — говорит он. Я киваю: — Мне тоже. — Не летать, понимаешь? Правда, папа и так никогда бы меня не отпустил в небо. Но все равно. Самолеты. Гул вдалеке, белые полосы… которые режут небо узорами… Мама говорила, получается очень похоже на такую детскую игрушку — «волшебный экран». Так красиво было. Я улыбаюсь. Он прав. Самолеты были красивые. Как и фейерверки. И цветы. Концерты. Воздушные змеи. Все эти роскошества, которых мы больше не можем себе позволить. — Как хорошо, что ты все это помнишь, — говорю я. Он поднимает на меня глаза: — А как же иначе? Мы должны помнить все. Иначе оно исчезнет навсегда, не успеем мы стать взрослыми. Я закрываю глаза, и палящее солнце сочится сквозь мои веки, пропитывает мою голову насквозь. Поворачиваюсь к Чонгуку и целую его. Мы занимаемся любовью прямо там, на одеяле, расстеленном на крыше в двухстах пятидесяти метрах над землей, а солнце в небе стоит на стреме, улыбаясь, как добродушная дуэнья. — Эй! Я резко открываю глаза. М пытается испепелить меня взглядом. Он тянется к кусочку мозга у меня в руке, но я успеваю ее отдернуть. — Нет! — рычу я. Наверное, мы с М друзья, но сейчас я скорее убью его, чем поделюсь. Стоит подумать, что он заграбастает эту память своими грязными лапами — и хочется выломать ему ребра, и вырвать из них сердце, и раздавить его в руках, и размозжить ему голову, и растоптать его мозг — пока не оборвется его существование. Эти воспоминания мои. М смотрит на меня. Видит сигнальные огни в моих глазах, слышит аварийную сирену. Убирает руку. — Жмот, — ворчит он и запирается в туалетной кабинке. Я покидаю туалет неестественно решительным шагом. Захожу в мой самолет и останавливаюсь в овале тусклого света. Чонгук лежит в откинутом назад кресле и негромко посапывает. Стучу по внутренней обшивке — вскакивает, как будто и не спал, и настороженно следит за моим приближением. У меня опять горят глаза. Хватаю его сумку, нахожу кошелек, а в нем фотографию молодого человека. Показываю ей. — Мне… жаль, — говорю. Он смотрит на меня с каменным лицом.