Часть 4

      Я показываю на рот. Хватаюсь за живот. Показываю на его рот. Кладу руку ему на живот. Киваю в окно на безоблачное небо, полное бессердечных звезд. Это самое беспомощное оправдание для убийства, но другого у меня нет. Стискиваю зубы и щурюсь, но глаза все еще горят. Чонгук поджала нижнюю губу. Глаза у нее красные, мокрые. — Кто из вас это сделал? — спрашивает он дрожащим голосом. — Толстый? Тот жирный ублюдок, который и меня чуть не достал? Смотрю на него удивленно и не понимаю. Наконец меня осеняет. Он не знает, что это был я. Там было темно, я напал сзади. Он не видел. Он не знает. Смотрит на меня, как будто я этого достоин, и не знает, что я убил его возлюбленного, сожрал его душу и до сих пор ношу в кармане изрядный кусок его мозга. Он жжет меня, как уголь. Делаю шаг назад, не в силах осмыслить такую невероятную удачу. — Почему, — не унимается Чонгук, раздраженно смахивая слезинку, — почему ты спас меня? — Отвернувшись, сжимается в комок, обхватив плечи руками. — Одного из всех… — бормочет он — Почему? Вот в чем вопрос. Не о том, что важно здесь и сейчас, не о себе, не откуда я знаю его имя, не о чудовищных планах, которые я на его счет наверняка лелею, — не этот голод он бросается утолять. Он думает о других. О друзьях, о любимом, о том, почему не смог занять их место. Я жалкая тварь. Я копошусь на самом дне вселенной. Роняю фотографию на сиденье и смотрю в пол. — Мне… жаль, — повторяю я и ухожу прочь. У входа в зал ожидания, прямо на пороге, собралось несколько мертвых. Они смотрят на меня своими пустыми глазами. Мы стоим в молчании, неподвижные, как статуи. Наконец я проскальзываю мимо и удаляюсь в темные коридоры. Потрескавшийся асфальт хрустит под колесами. Подвеска старого авто этому не рада, он завывает, будто захлебывается собственной яростью. Я смотрю на папу. Он кажется старше, чем на самом деле. И слабее. Его пальцы впились в руль. Костяшки белые-белые. — Пап… — говорю я. — Что, Чон? — Куда мы едем? — Туда, где будет безопасно. — Такие места еще остались? — осторожно спрашиваю я. Он отвечает не сразу: — Туда, где безопаснее, чем здесь. Улица позади — тут мы ходили в бассейн и растили клубнику, ели пиццу и смотрели кино, тут я родился, и вырос, и узнал все, что теперь знаю, — улица клубится черным дымом. Горит автозаправка, где раньше продавались коктейли с колой. У моей школы заколочены окна. В бассейне больше никто не плавает. — Пап, — говорю я. — Что? — А мама вернется? Наконец он смотрит на меня. Но не отвечает. — Она станет одной из них? — Нет. — Он снова переводит взгляд на дорогу. — А я думаю, что да. Сейчас ведь все так. — Чон Сок, — произносит папа. Слова, похоже, даются ему с трудом. — Нет. Я об этом позаботился. На его лице прорезались глубокие морщины. Они меня одновременно завораживают и отталкивают. — Почему? — спрашиваю я. У меня дрожит голос. — Потому что она умерла. На самом деле они не возвращаются. Понимаешь? Пустоши и отдаленные холмы затуманиваются у меня на глазах. Я пытаюсь смотреть на лобовое стекло, считаю пятна от насекомых и крошечные царапины. Но и они расплываются. — Главное — помни, — продолжает папа. — Помни ее так долго, как сможешь. Теперь она может вернуться только в воспоминаниях. Благодаря им она все еще жива. И никакие проклятия это не изменят. И никакие проклятия это не изменят. Я смотрю ему в глаза, силясь разглядеть в них правду. Он еще ни разу не говорил мне такие вещи. — Наши тела — это просто мясо. Все, что в ней было самого важного… все это останется с нами. — Чонгук. — Чего? — Иди сюда. Посмотри. Мы в заброшенной больнице, собираем все, что может пригодиться. Ветер со свистом рвется внутрь сквозь трещины оконного стекла. Чонгук подходит ко мне и смотрит вниз. — Что он делает? — Не знаю. Внизу, на засыпанной снегом улице, более-менее по кругу бредет одинокий зомби. На наших глазах он врезался в автомобиль, пошатнулся, отступил к стене, развернулся — и зашаркал в обратную сторону. Все это беззвучно, ни на что не глядя. Мы с Чонгуком следим за ним еще несколько минут. — Не нравится мне это, — говорит наконец он. — Ага. — Как-то… грустно. — Ага. — Что с ним такое? — Не знаю. Зомби замирает посреди улицы и лишь чуточку покачивается. Его лицо абсолютно пустое. Кожа, натянутая на череп. — Интересно, как это. — Что? — Быть как они. Я смотрю на зомби. Покачавшись еще немного, он падает. И лежит на боку, и смотрит на промороженный асфальт, и совсем не шевелится. — Что это?.. — начинает блондин и замолкает. Переводит удивленный взгляд с меня на зомби. — Он что, умер? Мы молча ждем. Но труп не встает. Меня охватывает гадкое чувство, как будто по позвоночнику ползут маленькие-маленькие насекомые. — Пошли отсюда, — командует Чонгук и отворачивается. Я иду за ним. Всю дорогу домой мы молчим, не знаем, о чем говорить. Стой. Сделай бессмысленный вдох. Отпусти этот кусочек жизни, который прижимаешь к губам. Где ты? Давно ты здесь? Стой. Ты должен остановиться. Зажмурь нестерпимо горящие глаза и съешь еще кусочек. Около часа я брожу вокруг «боинга», не решаясь войти. Наконец тихо открываю дверь. Чонгук спит в бизнес-классе, скрючившись на сиденье. Укрывается лоскутным джинсовым одеялом, которое я принес несколько недель назад. Утреннее солнце озаряет нимбом его светлые волосы, причисляя его к лику святых. — Чонгук, — шепчу я. Он приоткрывает глаза. На этот раз не вздрагивает и не шарахается. Просто смотрит усталыми, опухшими глазами. — Чего тебе? — Как… ты… — А ты как думаешь? Он отворачивается и натягивает на себя одеяло. Некоторое время наблюдаю за ним, но он как стена. Опускаю голову и собираюсь уходить. Однако стоит мне шагнуть на порог, как я слышу: — Подожди. Оборачиваюсь. Он сидит с одеялом на коленях. — Я хочу есть. Смотрю на него и не понимаю. Есть? Принести ему ногу или руку? Свежую кровь, мясо, жизнь? Живая… он хочет съесть сам себя? Потом вдруг вспоминаю, чем голод был раньше. Бифштексы и блинчики, крупы, фрукты и овощи, нелепая «пищевая пирамида». Теперь, когда я питаюсь чистой энергией, мне часто недостает вкуса, но об этом я стараюсь не думать. Пищей живых не насытить наш новый голод. Даже сочное мясо свежеубитого кролика или оленя не соответствует нашим кулинарным запросам — его энергия нам просто не подходит. Новый голод требует жертв. Цена нашим мелким, бессмысленным радостям — человеческие жертвы. — Еда, понимаешь? — подсказывает Чонгук и демонстративно жует. — Бутерброд? Пицца? Что-нибудь, ради чего убивать не надо? — По… ищу, — киваю я. Поворачиваюсь, но он снова меня останавливает. — Отпусти меня. Зачем я тебе? Зачем ты меня тут держишь? Я думаю. Потом подхожу к окну и показываю на взлетную полосу. Там идет месса. Моления в самом разгаре, все качаются и мычат. Кости — бессловесные, но непонятным образом верховодящие всем процессом — побрякивают и скалят свои потрескавшиеся зубы. Их там целая толпа, не один десяток. — Тут… безо… пасно. Не могу расшифровать выражение его лица. Глаза прищурены, губы поджаты. Но это не ярость. Ярость совсем другая. — Откуда ты знаешь, как меня зовут? Ну вот. Рано или поздно это должно было произойти. — Ты назвал меня по имени. Я помню. Откуда ты его знаешь? И не пытаюсь ответить. С моим словарным запасом и дефектами речи, достойными умственно отсталого ясельника, невозможно объяснить, что я знаю и откуда. И я отступаю. Выхожу из самолета и тащусь вперед, острее, чем когда-либо, ощущая все свои недостатки. Стою у выхода номер 12 и думаю, куда двинуться дальше. Но тут кто-то появляется у меня за спиной и трогает за плечо. Это Чонгук, он неуверенно остановился, засунув руки в карманы узких черных джинсов. — Дай мне немножко походить. Я в этом самолете скоро с ума сойду. Я не отвечаю. Я оглядываюсь вокруг. — Да ну тебя! Сюда-то я пришел, и никто меня не съел. Давай я схожу с тобой за едой. Ты же не знаешь, что мне нравится. Это не совсем правда. Ему нравится тайская лапша. Он обожает суши. У него слабость к жирным чизбургерам, несмотря даже на жестокий спортивный режим Стадиона. Но все это знание не мое. Это краденое знание. Медленно киваю и показываю на него пальцем: — Зомби. Клацаю зубами и демонстративно волочу ноги. — Ладно. Медленно, неуверенными шажками, изредка постанывая, я делаю перед ним круг. — Понял. Беру его за руку и веду за собой. Показываю пальцем во все стороны, на группы зомби, блуждающие по размытым утренним сумеркам. Смотрю в его глаза: — Не бе… ги. — Не побегу, — отвечает он, положив руку на сердце. Я стою так близко, что снова чувствую запах. Его запах. Он стер с себя большую часть мертвой крови, и в прорехи пробивается энергия жизни — пузырится и сверкает, как шампанское, искрами бьет в ноздри. Я все еще смотрю ему в глаза. Растираю ладонью свежий порез на руке. Он почти засох, но мне все же удается выдавить несколько капель. Медленно размазываю эти чернила ему по лицу и шее. Чонгук вздрагивает, но не отстраняется. Все-таки он очень умный парень. — О’кей, — говорю я, приподняв брови. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и морщится от запаха моей крови. Наконец кивает: — О’кей. Иду вперед, а мой спутник ковыляет за мной — театрально волочит ноги и каждые три-четыре шага постанывает. Он перебарщивает, переигрывает, как в школьной шекспировской постановке, но ничего. Кругом бродят толпы мертвых, и на нас никто не смотрит. Удивительно, но, невзирая на очевидную опасность, его страх, похоже, испарился. После очередного наигранного стона я замечаю, что он с трудом сдерживает смех. Тоже улыбаюсь, пока он не видит. Это… это что-то новое. Приходим в ресторанный дворик. Я сразу направляюсь к тайскому прилавку, и Чонгук бросает на меня подозрительный взгляд. Подходим ближе — он морщится и зажимает нос. — Боже мой, — вырывается у него. Лотки для горячей еды полны слизи, гнили и дохлых опарышей. Обоняние мне почти совсем отказало, но, судя по лицу Чонгука, вонь тут стоит нестерпимая. Обыскиваем подсобку, но благодаря непостоянству здешнего электропитания в холодильниках все давно протухло. Я направляюсь к прилавку с гамбургерами. Чонгук смотрит на меня с удивлением и идет следом. Находим в холодильной камере несколько холодных упаковок с котлетами, но, очевидно, они уже не раз размораживались. Пол камеры усыпан дохлыми мухами. — Ну что? — вздыхает он. Уставившись в пустоту, я думаю. В аэропорту есть суши-бар… но про суши я кое-что помню. Филе лакедры протухает за несколько часов, и, во что его могут превратить годы, выяснять не хочется. — Господи… — Пока я обдумываю оставшиеся варианты, Чонгук открывает пару коробок с заплесневелыми булочками и морщит нос. — Ты никогда раньше этого не делал, да? Не приводил домой человека? Я сокрушенно качаю головой, хоть меня и коробит слово «человек». Мне не нравится это разделение. Он живой, я мертвый, но хочется верить, что мы оба люди. Можете считать меня идеалистом. Поднимаю палец, как бы призывая ее помолчать. — Еще… место. Миновав несколько дверей, мы добираемся до главного аэропортового склада. Открываю холодильную камеру, и наружу вырывается облако морозного воздуха. Я пытаюсь скрыть облегчение — а то мне уже становилось неловко. Входим внутрь — стеллажи заставлены лотками с самолетной едой. — Ну-ка, что у нас тут, — говорит Чонгук и принимается придирчиво изучать замороженные котлеты и картофельное пюре на нижних полках. Не знаю, что в них за волшебные консерванты, но содержимое лотков выглядит вполне съедобным. Чонгук рассматривает верхние полки, куда ему не дотянуться, и вдруг ее лицо озаряется белоснежной улыбкой, совершенной с тех самых пор, как в ранней юности он снял брекеты. — Смотри, тайская лапша! Обожаю… — Словно внезапно застеснявшись, он замолкает. — Возьму вот это, — поправляется он и указывает на полку. Хватаю с верхней полки несколько лотков. Не хочу, чтобы мертвые застукали нас с этими отходами, этими пустыми калориями, поэтому веду его за столик, скрытый за несколькими опрокинутыми стояками с открытками. Я стараюсь держаться подальше от выхода, но эхо все равно доносит до нас рычание и стук костей. Лицо Чонгука совершенно спокойно даже во время самых пронзительных воплей. Он чуть ли не насвистывает, лишь бы показать, что ничего не замечает. Интересно, для кого старается — для себя или для меня? Мы садимся за столик. Ставлю перед ним один из лотков. — Прият… ного. Он тычет в промороженную лапшу пластиковой вилкой и поднимает на меня глаза. — Ты ничего не помнишь, да? Давно ты ел в последний раз по-настоящему? Пожимаю плечами. — Давно ты… умер, или как это назвать? Стучу пальцем по виску и качаю головой. Он внимательно меня разглядывает. — Не может быть, чтобы давно. Для трупа ты очень неплохо выглядишь. Меня коробит его язык, но он не может знать, какой непростой культурный багаж у слова «труп». М его любит — такие у него шуточки, — да и у меня порой в сердцах вырывается. Но стоит услышать его от живого, и во мне поднимается возмущение, которого ему никогда не понять. Делаю глубокий вдох и заставляю себя больше об этом не думать. — В общем, так я есть не могу, — сообщает Чонгук, для наглядности тыкая в лоток вилкой, пока у нее не отламывается зубчик. — Пойду поищу микроволновку. Сейчас вернусь. Он встает и пружинящей походкой уходит в один из пустых ресторанчиков — забыл, что надо подволакивать ноги. Это рискованно, но мне почему-то наплевать. — Ну вот, — говорит он, вернувшись, и втягивает носом пряный запах. — М-м, сто лет не ела тайской кухни. У нас в Стадионе вообще никакой настоящей кухни не осталось. Только базовый набор и карбтеин. Карбтеиновые таблетки, карбтеиновый порошок, карбтеиновый сок! Гадость! — Он садится и кладет в рот кусочек перемороженного тофу. — Ух ты! Это почти вкусно. Я сижу рядом и смотрю, как он ест — с трудом глотает слипшиеся комки лапши. Встаю и приношу теплую бутылку красного эля из ресторанного холодильника. Чонгук смотрит на пиво. Потом на меня — и улыбается. — Надо же, мистер зомби. Ты прямо читаешь мои мысли. — Отвинчивает крышечку и делает большой глоток. — Пива я тоже сто лет не пил. В Стадионе оно запрещено. Запрещено все, что влияет на психику. И начеку им будь, и бдительность сохраняй, и вообще… — Делает еще один глоток и изучает меня насмешливым взглядом. — Может, не такое ты и чудовище, мистер зомби. Раз любишь хорошее пиво, ты как минимум ничего — так я считаю. Поднимаю на него глаза и прижимаю руку к груди. — Меня… зовут… — начинаю я, но не знаю, как продолжить. Он отставляет пиво в сторону и наклоняется ко мне: — У тебя есть имя? Я киваю. Его губы складываются в изумленную полуулыбку. — И как же тебя зовут? Я зажмуриваюсь и напрягаюсь, пытаясь вытащить его из небытия, как делал уже не одну сотню раз. — Т-т-т-э, — выдаю я, силясь его произнести. — Тэ? Тебя зовут Тэ? Я трясу головой: — Т-т-т-э… — Т-т-т-э? Начинается с «Т»? Киваю. — Ты азиат, значит возьмем что-нибудь не Американское. Хммм… Тэмин? Качаю головой. — Тэхван? Тэ-э-э? Качаю головой. — Э-э… Тэсок? Вздыхаю и опускаю глаза. — Давай я буду звать тебя Тэ-тэ. Неплохо для начала, а? Бросаю на него быстрый взгляд. Тэ-тэ. Мое лицо медленно расплывается в улыбке. — Привет, Тэ-тэ, — говорит он.