Часть 6

      Мысли уносятся так далеко, что я окончательно перестаю смотреть, куда еду. Меня сносит со взлетно-посадочной полосы в передний бампер одного из автотрапов — и церковь Костей лишается былой симметрии. От удара нас отбрасывает на спинки кресел. — Черт, Тэ-тэ. Какая была машина! Разоряется парень, все еще оценивая причиненный мной ущерб. Чонгук учит меня водить уже несколько дней. Мне уже несколько раз приходилось подновлять кровавый камуфляж, но истинная природа Чонгука все равно прорывается наружу. Возвращаемся к нашему терминалу, но тут из погрузочного отсека выходят мертвые. Похоронная процессия наоборот. Медленно, тяжелыми шагами, мертвецы маршируют к церкви. Возглавляет богомольцев группа Костей. Они двигаются с куда большей целеустремленностью, чем любой из нас. Очень немногие зомби всегда выглядят так, будто соображают, что делают и почему. Кости не спотыкаются, не останавливаются и не меняют маршрут, их тела больше не растут и не разлагаются. Они остановились во времени. Один скелет смотрит прямо мне в глаза, и я вспоминаю средневековую гравюру — гниющий труп, ухмыляющийся пухлой юной деве. Quod tu es, ego fui, quod ego sum, tu eris. Я был как ты. Ты станешь как я. Отрываю взгляд от пустых глазниц. Мы едем вдоль процессии, и некоторые зомби без особого интереса бросают на нас скучающие взгляды. Чонгук отворачивается к окну, к проплывающему мимо пейзажу. Справа — разинутые пасти выходов, когда-то живые и полные счастливых путешественников, торопящихся повидать мир, расширить горизонты, обрести любовь, славу и богатство. Слева — почерневший остов "дримлайнера". — Мой парень однажды мне изменил, — говорит он в окно. — Еще когда приюты только строились. У них жила одна девчонка. Однажды они напились до беспамятства, и все вышло само собой. Случайно, в общем. Он прощения просил, Богом клялся, что на все готов, лишь бы я его простил… и так далее, очень искренне, даже трогательно. Но я как будто зациклился. Не мог выкинуть из головы. Все внутри просто горело. Плакал каждую ночь. Все самые слезливые диски чуть не до дыр заиграл. — Он качает головой, его взор устремлен вдаль. — Знаешь… иногда я так остро все чувствую. Когда ЧонСок… когда с ним это случилось… я бы многое отдал, чтобы быть как ты. Я смотрю на него. Он накручивает прядь волос на палец. На руках и запястьях у него тонкие, чуть заметные шрамы — слишком симметричные, чтобы быть случайными. Вдруг Чонгук трясет головой и бросает на меня быстрый взгляд, как будто я его только что разбудил. — Не знаю, зачем я тебе это рассказываю, — говорит он раздраженно. — Короче, урок окончен. Я устал. Без лишних слов везу нас домой. На стоянке забываю вовремя затормозить и лихо въезжаю в радиатор "миаты". Чонгук вздыхает. Вечером мы сидим, поджав ноги, в проходе самолета. На полу перед Чонгуком стынет лоток тайской лапши только что из микроволновки. Он тычет в нее пилкой, я на это смотрю. На Чонгука интересно смотреть, даже когда он молчит и ничего не делает. Он вертит головой, его взгляд исследует все вокруг, он улыбается, ерзает. Мысли мелькают на его лице, как пейзаж в зеркале заднего вида. — Что-то тут слишком тихо. — Он встает и начинает копаться в моих пластинках. — Зачем тебе столько пластинок? Не разобрался с айподом? — Звук… лучше. Он смеется: — Так ты пурист, значит! Я кручу пальцем в воздухе. — Насто… ящий. Живой. — Да, правда, — кивает он. — Но и возни с ними гораздо больше. — Просматривает пластинки и вдруг хмурится. — Тут нет ничего новее девяносто девятого. Ты что, умер тогда? Думаю, потом пожимаю плечами. Возможно. Понятия не имею, когда я умер. Можно было бы предположить, исходя из стадии моего разложения, но мы все гнием с разной скоростью. Некоторые годами остаются свеженькими, как в день похорон, а другие высыхают до костей за несколько месяцев. Плоть облезает с них, как засохшая пена морская. Не знаю, почему так. Наверное, тела подчиняются разуму. Кто-то быстро сдается, кто-то держит оборону. Еще одно препятствие: понятия не имею, какой сейчас год. 1999-й мог закончиться десять лет назад, а мог и вчера. Можно попытаться определить время по состоянию улиц, обвалившихся домов и их фундаментов, но города тоже разрушаются каждый по-своему. Одни напоминают ацтекские руины, а другие словно опустели не больше недели назад — по ночам в окнах все еще гудят телевизоры, а омлеты на лотках в кафе едва подернулись плесенью. То, что случилось, случилось не сразу. Не помню, что это было, у меня есть лишь слабые, остаточные воспоминания. Тлеющий ужас все никак не разгорался — а потом вдруг и гореть стало нечему. Каждый раз мы лишь удивлялись. Потом однажды проснулись — а ничего уже нет. — Ну вот, опять ты отключаешься, — говорит Чонгук. — Мне так интересно, о чем ты думаешь, когда на тебя находит. — Пожимаю плечами, и он раздраженно фыркает. — Опять ты пожимаешь плечами! Хватит уже! Отвечай на вопрос! Почему у тебя нет новой музыки? Я чуть снова не пожимаю плечами, с трудом себя останавливаю. Как ему объяснить словами? Долгая смерть Дон Кихота. Забытые походы, преданные мечты, домоседство и вечный покой — неизбежная судьба мертвых. — Мы не… думаем… новое, — начинаю я, продираясь через ошметки своей дикции. — Иногда… я… нахожу. Но… мы… не ищем. — Да ну, — говорит Чонгук. — Надо же, какая трагедия. Он продолжает копаться в пластинках, и его голос звенит все громче: — Не думаете о новом? "Не ищете"? Что это вообще значит? Чего ты не ищешь? Музыку? Музыка — это жизнь! Это материальное воплощение эмоции — ее потрогать можно! Это неоновая метаэнергия, сцеженная из человеческих душ и превращенная в звуковые волны, специально чтобы твои уши могли ее воспринимать! И ты хочешь мне сказать, это скучно? У тебя нет на это времени? Мне нечего ей ответить. Я молюсь разверстой пасти небес, чтобы Чонгук никогда не изменился. Чтобы никогда не обнаружил, что вдруг стал старше и мудрее. — Хотя у тебя тут неплохие вещи попадаются, — смягчается он. — Даже отличные. Давай опять эту. С Фрэнком не прогадаешь. Она ставит пластинку и возвращается к своей лапше. Салон наполняется первыми нотами песни "Она ветреница", Чонгук ухмыляется. — Мой лейтмотив, — сообщает он и набивает рот лапшой. Меня вдруг охватывает нездоровое любопытство — я беру с лотка макаронину и кладу в рот. У нее нет никакого вкуса. Это как будто воображаемая еда — с тем же успехом я мог бы жевать воздух. Отворачиваюсь и сплевываю в руку. Он ничего не заметил. Он погрузилась в свои мысли, на лице опять мелькают кадры немого кино. Несколько минут спустя Чонгук проглатывает свою лапшу и поднимает на меня глаза. — Тэ-тэ, слушай, — начинает он тоном праздного любопытства, — а кого ты убил? Я застываю. Музыка куда-то исчезает. — Там, в небоскребе. Перед тем, как меня спас. У тебя лицо было в крови. В чьей? Молча смотрю на него. Зачем ему это? Почему его память не стирается так же быстро, как моя? Что ему стоит жить вместе со мной в чернильной бездне вычеркнутой истории? — Мне просто нужно знать. Его лицо не выражает ничего. Он смотрит мне в глаза не моргая. — Никого, — бубню я. — Какого… то… парня. — Говорят, вы едите мозги, чтобы пережить чужую жизнь. Это правда? Пожимаю плечами, стараясь не скорчиться под ее взглядом. Я чувствую себя как ребенок, которого застали рисующим на стене. Или убивающим десятки людей. — Кто это был? — не унимается он. — Ты помнишь? Я хочу соврать. Я помню несколько лиц — можно выбрать любое наугад. Наверняка он окажется с ним даже не знаком и никогда больше не поднимет эту тему. Но я не могу. Соврать ему так же немыслимо, как сказать чудовищную правду. Я попался в ловушку, из которой нет выхода. Чонгук долго буравит меня взглядом, но наконец сдается и опускает глаза на грязную ковровую дорожку — Может, Берг? — говорит он тихо, почти про себя. — Прыщавый такой. Наверняка Берг. Он был полный козел. Обзывал Нору мулаткой и всю дорогу пялился на мою задницу. А ЧонСок, конечно, и не замечал. Если Берг, то его почти и не жалко. Пытаюсь поймать его взгляд, чтобы понять хоть что-то, но теперь он не хочет на меня смотреть. — Просто… я хочу, чтобы ты знал… кто бы ни убил ЧонСока, я его не виню. Я снова напрягаюсь. — Не… винишь? — Нет. Я, кажется, понимаю. У вас ведь нет выбора, да? Если честно… я не думал, что когда-нибудь такое скажу… — он старательно мешает лапшу, — но то, что это наконец случилось, — почти облегчение. Я хмурю брови. — Что? — Наконец-то я могу не бояться. — Смерти… Чон... Сока? Я тут же жалею, что произнес это имя. Каждый звук отдает у меня на языке вкусом крови. Чонгук молча кивает, все еще не поднимая глаз. Когда он снова подает голос, тихий и едва слышный — это голос воспоминаний, жаждущих быть забытыми. — С ним… что-то случилось. Даже много чего. Наверное, однажды он просто не выдержал. И сделался совсем другим. Он был такой сумасшедший, огненный, смешной мечтатель и вдруг… все бросил, вступил в Оборону… так быстро изменился, что страшно. Говорил, что все это для меня, что настала пора вырасти и научиться брать на себя ответственность и так далее. А все, что я в нем любил — все, чем он был, — постепенно начало отмирать. Он сдался. Плюнул на свою жизнь. И смерть была этому естественным финалом. — Он отодвигает тарелку. — ЧонСок все время говорил о смерти. Постоянно. Представляешь, мы целуемся, мне уже крышу сносит, а он вдруг такой: "Чони, как ты думаешь, какая теперь средняя продолжительность жизни?" Или: "Чони, когда я умру, отрежь мне, пожалуйста, голову сам". С ума сойти, как романтично! Он смотрит в окно на горы горизонта. — Я пытался с ним поговорить. Я так старался удержать его, но за каких-то пару лет это стало ясно всем. Он просто… исчез. Не знаю, что могло бы его вернуть, разве что второе пришествие и возвращение короля Артура, вместе взятые. Меня одного было мало. — Он смотрит на меня. — Скажи, он вернется? Станет зомби? Я опускаю глаза и вспоминаю вкус его сочного розового мозга. Качаю головой. Некоторое время Джули молчит. — Нет, мне жаль, что он погиб, правда, просто… — Его голос дрожит. Он замолкает и откашливается. — Мне очень жаль. Но он сам этого хотел. Я знаю. По его щеке ползет слезинка. Чонгук вдруг пугается и стряхивает ее, как паука. Встаю и иду выбрасывать лоток. Когда я возвращаюсь, его глаза еще красные, но сухие. Чонгук шмыгает носом и вяло мне улыбается. — Я, наверное, много гадостей про ЧонСока говорю, но и сам ведь я не воплощение счастья, понимаешь? Я тоже чокнутый, просто… еще живой. В процессе. — Он издает резкий, нервный смешок. — Странно. Никогда ни с кем об этом не говорил. Но ты… Ты такой тихий, просто сидишь и слушаешь. С тобой все равно что с… — Тут улыбка исчезает с его лица, и на мгновение Чонгук уносится далеко-далеко. Придя в себя, продолжает ровным, осторожным голосом, его глаза блуждают по салону, изучая оконные клепки и предупреждающие наклейки. — Я когда-то баловаля наркотиками. С двенадцати лет. Почти все успел перепробовать. До сих пор пью и травку курю, только дай. Как-то, когда мне было тринадцать, переспал с одним мужиком за деньги. Даже не ради денег — они и тогда уже ничего не стоили. А просто потому, что это было ужасно. И наверное, я думал, так мне и надо. — Он смотрит на свое запястье, испещренное шрамами, как концертными печатями. — Чего только люди с собой не делают… когда все равно, понимаешь? Что угодно, лишь бы заглушить свой внутренний голос. Лишь бы убить воспоминания и желательно не сдохнуть в процессе. Чонгук молчит, изучая пятна на полу, а я терпеливо жду, когда он вернется в реальность. Наконец он делает глубокий вдох и пожимает плечами. — Вот ты меня и заразил, — бормочет он и натянуто улыбается. Медленно встаю и направляюсь к проигрывателю. Достаю одну из моих любимых пластинок — ничем не примечательную черную подборку с разных альбомов. Не знаю, чем она мне так нравится. Однажды я проторчал над ней целый день — стоял и смотрел, как она крутится. Я знаю ее дорожки лучше, чем линии на собственной руке. Когда-то считалось, что музыка — прекрасное средство общения.