Часть 5

      — Привет, Тэ-тэ, — говорит он. — А я Чонгук. Правда, ты и так уже знаешь. Видимо, я тут знаменитость. — Он толкает пиво в мою сторону. — На, выпей. Смотрю на бутылку, и от одной мысли о том, что внутри, меня охватывает странная тошнота. Темная янтарная пустота. Безжизненная моча. Но я не хочу портить неожиданно теплый момент своими зомби-комплексами. Беру пиво и делаю большой глоток. Через мелкие проколы в животе оно выливается на рубашку. И, к моему огромному удивлению, мозг слегка затуманивается. Конечно, этого не может быть — ведь у меня нет кровообращения, и алкоголю не с чем смешиваться, — но факт остается фактом. Может, психосоматика? Отзвук прежней жизни? Если так, то, видимо, пить я не умел. Чонгук смотрит на мое ошарашенное лицо и ухмыляется: — Допивай. Все равно я больше люблю вино. Делаю еще один глоток. На горлышке следы его малинового блеска для губ — и я чувствую его вкус. Вдруг он представляется мне наряженной перед походом на концерт, с аккуратно уложенными волосами, худенький, в красном вечернем костюме, и я целую его, и его помада размазывается по моему рту и окрашивает ярко-красным мои серые губы… Отталкиваю бутылку на безопасное расстояние. Чонгук хихикает и возвращается к еде. Несколько минут он ковыряется в своей лапше, как будто меня и нет рядом. Я почти уже решаюсь на безрассудную попытку заговорить о погоде, когда он поднимает на меня серьезные глаза и спрашивает: — Ну так что, Тэ-тэ? Почему ты меня здесь держишь? Его вопрос звучит как пощечина. Смотрю в потолок. Обвожу рукой вокруг, имея в виду доносящиеся издалека стоны мертвых. — Защи… щаю. — Гонишь. Наступает тишина. Он сверлит меня взглядом. Я опускаю глаза. — Слушай, — продолжает он. — Ну да, ты спас мне жизнь. И я, наверное, даже благодарен. Вот так. Спасибо, что спас мою жизнь. Или пощадил. Не важно. Но раз ты смог привести меня сюда, то можешь и обратно вывести. Спрашиваю еще раз: зачем ты меня здесь держишь? Его взгляд жжет меня как клеймо. Понимаю, что на этот раз не выкрутиться. Кладу руку на грудь, на сердце. На "сердце". Как будто этот жалкий орган все еще что-то значит. Оно давно замерло в груди, но кажется, чувства у меня рождаются где-то там же, где и прежде. Приглушенная печаль, туманная тоска, редкие угольки радости. Все они сочатся из моей груди, слабые, разбавленные, но все-таки настоящие. Я кладу руку на сердце. Потом медленно тянусь к Чонгуку и кладу другую руку на его. Как-то умудряюсь встретиться с его глазами. Он строго смотрит на мою руку, потом опять на меня. — Ты охренел. Понурившись, убираю руку. К счастью, краснеть мне нечем. — Надо… ждать. Ду… мают… ты… новый… зомби. Заметят. — Сколько ждать? — Не… сколько… дней. Они… забудут. — Господи, — вздыхает он и качает головой, закрыв лицо руками. — Все… будет… хорошо, — говорю я. — Правда. Чонгук не отвечает. Достает из кармана айпод и затыкает уши наушниками. Возвращается к еде под музыку, от которой до меня доносится лишь отдаленное шипение. Неудачное получилось свидание. И снова я поражаюсь нелепости всего происходящего, и мне хочется выползти из кожи, избавиться от этой уродливой, неловкой плоти и стать голым, безымянным скелетом. Я собираюсь встать и уйти, но тут Чонгук выдергивает один наушник и, прищурившись, внимательно меня изучает. — Ты… не такой, как все, да? Не отвечаю. — Я никогда не слышал, чтобы зомби разговаривали. Если не считать это ваше идиотское мычание, ну и "М-м-о-озг!", конечно. Или чтобы кто-то из них интересовался людьми не в гастрономическом смысле. И тем более ни один зомби еще не угощал меня пивом. Скажи… а есть еще такие, как ты? Снова чувствую, что покраснел бы, если бы мог. — Не… знаю. Чонгук перебрасывает вилкой комок лапши от одного края лотка к другому. — Несколько дней, — повторяет он. Киваю. — И чем мне прикажешь заниматься? Надеюсь, ты не думаешь, что все это время я буду сидеть у тебя в самолете и принимать кровавые ванны? Я задумываюсь. Передо мной мелькает вереница образов, скорее всего из фильмов, которые я когда-то видел, все как один глупые, романтичные и совершенно немыслимые. Надо держать себя в руках. — Я… развлеку, — выдаю наконец с неубедительной улыбкой. — Ты гость. Он закатывает глаза и снова утыкается в лоток. Не глядя берет со стола второй наушник и протягивает мне. Я вставляю его в ухо, и голова наполняется голосом повторяющим печальные антонимы — да-нет, вверх-вниз, привет-прощай-привет. — Знаешь, что Леннон эту песню терпеть не мог? — говорит тем временем Чонгук в мою сторону, но на самом деле обращаясь не ко мне. — Считал, что она полный бред. И это человек, который сочинил "Я — морж". — "Гу гу… гаджуб". Он с удивлением вздергивает голову: — Да-да, вот именно! Чонгук рассеянно отхлебывает пива из бутылки, забыв, что из нее пил зомби, и я в панике замираю. Но ничего не происходит. Видимо, для заражения необходима агрессия. Укус. — Ну ладно, — говорит он, — все равно эта песня для меня сейчас слишком веселая. — И переключает на следующую. Чонгук переключает еще несколько раз, пока не начинается незнакомая мне тяжелая мелодия. Он делает погромче. Я слышу музыку, но не слушаю. Я смотрю на него, который закрыл глаза и качает головой. Даже здесь, даже сейчас, в самом мрачном месте и самой чудовищной компании, какие только можно вообразить, он целиком отдается музыке — и жизнь пульсирует в нем все сильнее. Я снова его чую — белый сияющий пар, пробивающийся из-под моей засохшей крови. И даже ради его безопасности у меня не поднимается рука снова его замазать. Что со мной? Смотрю на свою ладонь, на бледную, серую плоть, прохладную, застывшую — и она представляется мне теплой, розовой, ловкой, способной на созидание, силу и нежность. Мои омертвелые клетки словно просыпаются от летаргического сна, наполняются, загораются, как рождественские огни. Неужели все это — опьянение? Эффект плацебо? Оптимистический мираж? Так или иначе, больничный монитор моего существования, давно работавший вхолостую, внезапно рисует холмы и долины. — Ты резче поворачивай. А то когда надо направо, ты чуть с дороги не съезжаешь. Сжимаю тонкий, обтянутый кожей руль и роняю ногу на педаль газа. Моя машина дергается вперед, мы бьемся затылками о подголовники. — Господи, ну ты даешь! Полегче нельзя? Резко торможу, забыв про сцепление, и мотор глохнет. Чонгук закатывает глаза, но изо всех сил старается быть терпеливым: — Давай еще раз. Он снова заводит мотор, придвигается ко мне поближе и ставит свои ноги на мои. С его помощью я мягко жму на педали, и машина скользит вперед. — Вот так, — говорит он и возвращается на сиденье. Я довольно хмыкаю. Под ласковым вечерним солнцем мы рулим туда-сюда, кружим по аэродрому. Наши волосы развеваются на ветру. Сидя рядом с красивым парнем за рулем леденцово-красного родстера шестьдесят четвертого года, я не могу удержаться и не представить себя в другой, чужой жизни, подсмотренной где-то в старых фильмах.