Часть 7

      — Ты хочешь… назад. — Да нет, — отмахивается он и сам как будто пугается своих слов. — То есть хочу, конечно, но… — Он нервно вздыхает. — Все равно, не важно, чего Я хочу, — я должен уйти. Иначе они придут сюда и всех перебьют. Всех. Я снова молчу. — Я не хочу быть в этом виноват, понимаешь? — Он замолкает в нерешительности — ему хочется спросить о чем-то еще. — Меня всегда учили, что зомби — просто ходячие трупы, от которых надо избавляться, — и все. Но… ты только посмотри на себя. А что, если ты не один такой? Я не меняюсь в лице. Чонгук вздыхает. — Тэ-тэ… слушай. В тебе, может, и хватит дури, чтобы сложить голову мучеником, а про остальных ты подумал? Их тебе не жалко? Он подталкивает меня к неизведанному пути. Все то время, что я здесь — все те месяцы или годы, — я никогда не считал тех, кто меня окружает, людьми. Человеческими существами — пожалуй, но не людьми. Мы бредем в тумане, спим и едим в тумане, мы бежим марафон без старта и финиша, без медалей и болельщиков. Вчера я убил четверых наших, и это, кажется, никого не тронуло. Мы такие же, как живые: мы мясо. Безымянное, безликое, бросовое. Но Чонгук прав. Я умею думать. У меня есть что-то вроде души, пусть это что-то и жалкое, и скукоженное. Может, и у других оно есть. Что-то, достойное спасения. — Хорошо. Ты должен… уйти. Он молча кивает. — Но я… иду с тобой. — Тэ! — смеется он. — Куда? В Стадион? С ума сошел? Я качаю головой. — Так, давай сначала обсудим. Ты у нас кто? Зомби. Хорошо сохранившийся, даже в чем-то обаятельный, но все-таки зомби. Теперь угадай, для чего все жители Стадиона старше десяти лет тренируются без выходных? Молчу. — Правильно. Чтобы лучше убивать зомби. Так что — как бы мне пояснее выразиться? — тебе со мной нельзя. Тебя убьют. Я стискиваю зубы: — И что? Он качает головой. Сарказм исчезает из голоса, он становится неуверенным. — Что значит «и что»? Или ты смерти хочешь? Настоящей? Мне хочется пожать плечами. Я слишком долго позволял этому рефлексу равнодушия править собой. Но сейчас, когда я лежу на полу, а Чонгук встревожено смотрит на меня сверху вниз, я вдруг вспоминаю то чувство, с которым проснулся вчера, — «Нет!» и «Да!», сплетенные воедино. Антирефлекс. — Нет, — говорю я в потолок. — Не хочу смерти. Вот и мой новый рекорд — пять слогов подряд. — Вот и хорошо, — кивает он. Делаю глубокий вдох и встаю. — Надо… думать, — говорю я, не глядя в его глаза. — Скоро… вернусь. Запри. Ухожу прочь, и он провожает меня взглядом. На меня все смотрят. Меня и так всегда держали за чудака, но теперь слава идет впереди меня. Стоит войти в комнату, все замирают и оборачиваются. Но их лица не совсем враждебны. В осуждающих взглядах сквозит восхищение. Наконец я нахожу М — он в зале ожидания. Изучает свое отражение в оконном стекле. Засовывает пальцы в рот и тычет в щеки. Кажется, он пытается вправить смещенные кости обратно. — Привет, — говорю я с безопасного расстояния. Он бросает на меня свирепый взгляд, но потом снова отворачивается к окну. Сильно ударяет по верхней челюсти, и скула с громким щелчком встает на место. Он оборачивается с улыбкой: — Ну… как? Делаю неопределенный жест. Половина его лица выглядит более-менее нормально, но на другой половине так и зияет… впадина. Он со вздохом отворачивается обратно к окну. — Не повезло… дамам. Я улыбаюсь. Мы очень разные, но не отдать М должное невозможно. Он единственный из знакомых мне зомби, у кого сохранились какие-то остатки чувства юмора. Опять же: четыре слога без паузы. Он только что сравнялся с моим предыдущим рекордом. — Прости, — говорю. — За… это. Он молчит. — По… говорим? М медлит, потом пожимает плечами и идет за мной. Мы садимся за стол в темном, вымершем «Старбаксе». Перед нами две полные плесени кофейные чашки, оставленные много лет назад двумя друзьями, двумя партнерами по бизнесу, незнакомцами, которые встретились в зале ожидания и сдружились на почве общего интереса к человеческим мозгам. — Правда… извини, — начинаю я. — Очень… раздра… жительный. Стал. М хмурится: — Что… с тобой… творится? — Не… знаю. — Привел… живого? — Да. — Ты… псих? — На… верное. — Ну и как… это? — Что? — С живым… секс. Бросаю на него предупреждающий взгляд. — Он… ничего. Я бы… — Заткнись. М хмыкает. — Под… калываю. — Все… не так. Это… не то. — Тогда… что? Сначала я не знаю, что ответить. — Что-то… больше. Его лицо вдруг становится пугающе серьезным. — Что? Любовь? Я думаю, но ответа не нахожу, остается только пожать плечами. Пожимаю, стараясь ненароком не улыбнуться. М откидывается на спинку стула и старательно изображает хохот. Потом хлопает меня по плечу: — Малыш! Ты Каза… нова! Ха! — Ухожу… с ним, — говорю я. — Куда? — Прово… жаю. Домой. — На… Стадион? Киваю. — Защи… щаю. М задумывается ненадолго, и его помятая физиономия мрачнеет. — Знаю, — вздыхаю я. М складывает руки на груди. — Что… с тобой? — опять спрашивает он. И опять у меня нет ответа, и опять я пожимаю плечами. — Ты как… вообще? — Меняюсь. Он кивает с сомнением в глазах. Я ежусь под его пронзительным взглядом. Я не привык к таким серьезным разговорам. Ни с М, ни, если на то пошло, с кем-либо из мертвых. Разворачиваю к себе кофейную чашку и вглядываюсь в ее пушистое зеленое содержимое. — Когда… поймешь… — наконец выдавливает М неожиданно искренним тоном — я и не думал, что он на такой способен. — Скажи… мне. Нам. Жду какую-нибудь шуточку, но он молчит. Он и правда серьезен. — Хорошо, — отвечаю я. Хлопаю его по плечу и встаю. Он провожает меня тем же взглядом, каким меня преследуют и все остальные. Взглядом, в котором смешаны растерянность, страх и предчувствие перемен. Наш с Чонгуком уход из аэропорта напоминает не то свадебную процессию, не то очередь к шведскому столу. У стен столпились мертвые, они смотрят на нас. Собрались все до единого. Похоже, им не по себе. Они с радостью набросились бы на него, но почему-то стоят молча и не двигаются. Как Чонгук ни протестовал, я все-таки попросил М нас проводить. Он идет чуть позади и бросает на толпу подозрительные взгляды — огромный и серьезный, как агент разведки. Кругом полно людей и царит неестественная тишина — даже противоестественная, если учесть, что никто не дышит. Готов поклясться, что слышу, как у Чонгука колотится сердце. Он делает вид, что все под контролем, и пытается идти спокойно, но его выдают глаза, мечущиеся от одного зомби к другому. — Ты уверен, что это не опасно? — шепчет он. — Да. — Их тут… сотни. — Я. Тебя. Защищаю. — Ну да, ну да, как я мог забыть. — Его голос делается все тише. — Тэ-тэ, я серьезно. Я знаю, ты кого хочешь порвешь, но если хоть кто-нибудь сейчас прозвонит к обеду, я тут же окажусь закуской. — Не… прозвонит, — возражаю я с неожиданной уверенностью. — Мы… новое. Они не… видели. Посмотри… на них. Он вглядывается в окружающие нас лица и, надеюсь, видит то же, что и я. Их замешательство перед лицом неизвестности. Я точно знаю, что они нас пропустят. Чонгук отнюдь не так в этом убежден. Его дыхание вдруг становится сиплым, и он тянется к своей сумке. Достает ингалятор, делает вдох и не убирает его, продолжая переводить нервный взгляд с одного зомби на другого. — Все будет… хорошо, — тихо бормочет М. Он с резким выдохом разворачивается к нему: — А тебя кто спрашивал, сарделька несчастная? Надо было тебя еще вчера нашинковать! М хмыкает и ехидно смотрит на меня: — Сколько… жизни… Тэ. Весь путь до выхода мы проделываем без происшествий. Стоит шагнуть наружу, как у меня в животе начинается какой-то нервозный зуд. Сначала я принимаю его за страх перед небом, нависшим над нами сероватой синюшной плотью с нарывами грозового фронта. Но дело не в небе. Это звук. Низкий, булькающий — сумасшедший баритон, напевающий колыбельную. Или он действительно стал громче, или я сделался чувствительнее. Так или иначе, на этот раз я слышу приближение Костей еще до того, как они появляются. — Вот черт, — бормочет Чонгук. Они с двух сторон обходят зону погрузки и выстраиваются перед нами. Я никогда не видел столько Костей вместе. Даже не знал, что их может быть столько — по крайней мере, в этом аэропорту. — Проблема, — говорит М. — Они… злятся. М прав. Сейчас Кости держатся как-то по-другому. Их движения кажутся скованными… еще более скованными, чем обычно. Если такое вообще возможно. Вчера они были присяжными, которые изучали дело. Сегодня они судьи и пришли огласить приговор. Или палачи, которые намерены его исполнить. — Уходим! — кричу я им. — Обратно! Они не… придут сюда! Скелеты не движутся и не отвечают. Их кости в унисон гудят отвратительную потустороннюю ноту. — Что… хотите? — спрашиваю я. Весь первый ряд синхронно поднимает руки и указывает на Чонугука. Я снова поражаюсь тому, как все это неправильно, какие они все-таки чуждые всем нам. Мертвые дрейфуют по волнам апатии. Мертвые не знают синхронности. — Веду его… обратно! — кричу я еще громче, оставив надежду договориться. — Если… убить… они придут…. убьют нас! Ни колебаний, ни даже секундного раздумья о моих словах — их ответ быстр и предопределен. В унисон, как дьявольские монахи всенощную, они затягивают свой петушиный крик незыблемой уверенности в своей правоте — и я знаю, что он означает. Незачем говорить. Незачем слушать. Все решено. Он не уйдет. Мы его убьем. Так должно быть. Так было всегда. Так будет всегда. Я смотрю на Чонгука. Он дрожит. Хватаю его за руку и смотрю на М. Он кивает. Мы бежим, и его горячий пульс сочится в мои ледяные пальцы. Бросаемся влево, чтобы обойти костяной взвод. Они громыхают наперерез, пытаются преградить мне путь. М выскакивает вперед и падает на первый ряд, который осыпается под ним в кучу скрюченных конечностей и сцепившихся ребрами грудных клеток. Оглушительно трубит невидимый охотничий рог. — Что ты делаешь? — задыхаясь, спрашивает Чонгук. Непостижимым образом я бегу быстрее него. — Я за… — Только не начинай опять про то, как ты меня защищаешь! — кричит он. — Это еще хуже, чем все… Его хватает за плечо безмясая рука, он кричит. Тварь скалится подпиленными клыками и норовит впиться в нежную шею, но я хватаю скелет за позвоночник и бросаю на бетонный пол — изо всех сил, но ни удара, ни грохота разлетающихся костей не следует. Тварь, как будто назло гравитации, замедляет падение — не успела ее грудная клетка коснуться пола, как скелет снова на ногах и бросается мне в лицо, как какое-то омерзительное, неубиваемое насекомое. — М! — хриплю я, пытаясь оторвать его от горла. — Помоги! М весь в Костях — скелеты повисли у него на руках, на ногах и даже на спине, — но пошатнуть его им не удается, видимо, он для них слишком тяжел. Пока я борюсь со своим, который пытается выдавить мне глаза, М подбирается поближе, отрывает его от меня и швыряет в двух других, пытавшихся прыгнуть на него сзади. — Бегом! — орет он, толкает меня вперед и поворачивается к нашим преследователям. Я тащу Чонгука за руку. Наконец он видит, куда мы так спешим, и ахает. К машине. — Пошли! Мы прыгаем в машину, и я завожу мотор. — Ах, машинка, — говорит Чонгук, погладив приборную панель, как любимого питомца. — Как я рад тебя видеть. Я давлю на газ и отпускаю сцепление. Машина срывается вперед. Почему-то сейчас это кажется просто. М перестал отбиваться и теперь со всех ног удирает от толпы скелетов. Внутри, за дверями аэропорта, столпились сотни зомби. Они тихо стоят и смотрят. Что они думают? И думают ли вообще? Есть ли шанс, что у них в головах зарождается реакция на то, что происходит у них под носом? На этот внезапный всплеск анархии в существовании, прежде расписанном до мелочей? М поворачивает нам наперерез. Я давлю на газ. Сначала перед нами пробегает М, потом на дорогу вылетают Кости — и чудо немецкой техники весом в тонну врезается в их хрупкие, ломкие остовы. Они рассыпаются на куски. Всюду летят обломки. Две бедренные кости, три кисти рук и полчерепа приземляются в салон, где они дергаются, ползают по сиденьям, зудят и шелестят, как засохшие насекомые. Чонгук выбрасывает их из машины и, дрожа от отвращения, вытирает ладони о толстовку. — Господи, господи, — всхлипывает он. Но теперь мы в безопасности. Чонгук в безопасности. Мы с ревом выезжаем из зоны прилетов на взлетную полосу, мчимся вперед, и над нами сгущаются тучи. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Капают первые капли. Мы улыбаемся. Проходит десять минут. Начался ливень, и мы промокли насквозь. открытая крыша — не лучший выбор в такую погоду, особенно когда ни ты, ни твой пассажир не понимаете, как в машине поднимается верх. Едем молча. Мокрые простыни хлещут нас по головам. Но мы не жалуемся. Мы стараемся сохранять оптимизм. — Ты знаешь, куда ехать? — спрашивает Чонгук минут через двадцать. Его мокрые волосы струятся по лицу. — Да, — отвечаю я, не сводя глаз с дороги и свинцового горизонта. — Уверен? Потому что я понятия не имею. — Да… уверен. Лучше не объяснять, откуда я так хорошо знаю дорогу. Это наша охотничья тропа. Он и без того в курсе, кто я, зачем лишний раз напоминать? Неужели нельзя просто ехать вперед и позабыть обо всем на время? В свете моего воображения мы неходячий труп и парень-подросток под проливным дождем, мы Фрэнк и Ава, мы неспешно катаемся по сельским аллеям, и где-то вдалеке, потрескивая, нам подыгрывает виниловый оркестр.