Часть 9

      — Может, остановимся, дорогу спросим? Я поднимаю на него взгляд. Перевожу его на рассыпающиеся домики, почти черные в наступающих сумерках. — Да я пошутил, — говорит он, выглядывая из-за мокрой челки. Откидывается на сиденье, заложив руки за голову. — Скажи, когда захочешь отдохнуть. А то едешь как последняя пенсионерка. Постепенно у наших ног скапливается вода, и Чонгук начинает дрожать. Стоит весна, ночь теплая, но он промок, а ехать в старом авто — все равно что гулять в ураган. Съезжаю с шоссе, и мы погружаемся в кладбищенское безмолвие городской окраины. Чонгук смотрит на меня с немым вопросом в глазах. Я слышу, как стучат его зубы. Медленно еду вдоль обочины, выбирая дом для ночлега. Наконец поворачиваю в заросший зеленью тупик и паркуюсь рядом с проржавевшим «плимут-вояджером». Беру Чонгука за руку и веду под крышу. Дом заперт, но дверь прогнила и распахивается от одного пинка. По всему дому расставлены старые керосиновые лампы. Он зажигает их, и дом озаряется мерцанием, как будто мы разожгли костер на полу. Это создает неожиданный уют. Чонгук бродит по кухне и гостиной, рассматривает посуду, игрушки, старые журналы. Поднимает плюшевого коалу и смотрит ему в глаза-пуговки. — Милый, милый дом, — бормочет он. Затем достает из сумки «Поляроид» и делает снимок. Проблеск вспышки как пощечина — до того здесь темно. Чонгук ухмыляется и показывает камеру: — Узнаешь? Я вчера ее у скелетов стырил. — Он протягивает мне проявляющийся снимок. — Очень важно беречь память, понимаешь? Особенно сейчас, когда весь мир на ладан дышит. — Чонгук смотрит в видоискатель и медленно разворачивается, вбирая в себя панораму всей комнаты. — То, что ты видишь, всегда может оказаться последним. Я трясу фотографией в руке. На ней проявляется призрачный образ. Это я, Тэ, труп, возомнивший себя живым. Я смотрю себе в глаза мертвым, удивленным, свинцовым взглядом. Чонгук протягивает мне камеру. — Всегда и везде делай снимки. Если у тебя нет камеры, то хотя бы в уме. Когда запоминаешь что-нибудь нарочно, такие воспоминания всегда ярче, чем случайные. — Он встает в позу и широко улыбается. — Сыр! Жму на кнопку. Чонгук тянется к выползающему из камеры снимку, но я выдергиваю его первым и прячу за спину. Протягиваю ему мой. Он закатывает глаза, но потом берет фотографию и, склонив голову набок, начинает ее разглядывать. — Ты лучше выглядишь. Наверное, дождь тебя умыл. — Он поднимает глаза от снимка и внимательно в меня вглядывается. — Почему у тебя такие глаза? — Какие? — настороженно спрашиваю я. — Такого странного серого цвета. У трупов они совсем не такие. Не затуманенные. Почему? Некоторое время я думаю. — Не знаю. Случается… во время… превра… щения. Он так на меня уставился, что мне хочется съежиться. — Жутковатый у тебя с ними вид. Почти… сверхъестественный. А цвет они когда-нибудь меняют? Когда убиваешь, или еще когда? У меня вырывается вздох. — Кажется… ты… о вампирах. — А, точно, — смеется он, а затем печально качает головой. — Ну хоть этих пока не существует. Впрочем, слишком много чудовищ развелось в последнее время, за всеми не уследишь. — Не успеваю я обидеться, как он снова смотрит мне в глаза и улыбается. — А вообще они мне нравятся. Твои глаза. Они у тебя красивые. Жуткие, конечно… но и красивые. Кажется, это самый лучший комплимент, который мне говорили за всю мою мертвую жизнь. Чонгук, не обращая внимания на мой остолбенелый вид, уходит дальше в дом, напевая себе под нос. Снаружи бушует гроза, изредка до нас доносятся раскаты грома. Я радуюсь, что в доме целы все окна. В большинстве других они давно разбиты мародерами или охотниками. На соседской лужайке лежит несколько трупов со вскрытыми черепами, но мне хочется верить, что хозяевам удалось уйти. Они и добрались до одного из стадионов, а может, даже бежали в горы, в какой-нибудь огороженный от всего мира рай, где за усеянным жемчугом титановым забором поет ангельский хор… Я все еще стою в гостиной и слушаю дождь. Чонгук слоняется по дому. Вскоре он спускается с охапкой сухой одежды и сваливает ее на диван. Выуживает из кучи джинсы, которые велики ему размеров на десять. — Как тебе? — спрашивает он, обернув штаны вокруг талии. — Не полнят? — Бросает джинсы и вытаскивает груду тряпья, которая при ближайшем рассмотрении оказывается платьем. — Если завтра мы с тобой заблудимся в лесу, мне будет из чего сделать палатку. Вот какому-то зомби повезло с обедом. Я трясу головой и кривлю лицо. — Что, не любишь толстячков? — Жир… не живой. Мусор. Нужно… мясо. Он смеется: — Значит, ты не только меломан, а еще и гурман! Ну ты даешь! — Отбрасывает одежду и делает глубокий вдох. — Ну ладно. Я уже с ног падаю. Нашел там кровать, которая еще не развалилась. Пойду спать. Я ложусь на слишком короткий для меня диван и настраиваюсь провести ночь наедине с собой. Но Чонгук не уходит. Он стоит на пороге спальни и смотрит на меня. Я уже видел такой взгляд. Я готовлюсь к худшему. — Тэ-тэ… — говорит наконец он. — А тебе… тебе обязательно есть людей? Я мысленно испускаю глубокий вздох, мне невыносимы эти расспросы. Но покой чудовищам не причитается. — Да. — Или ты умрешь? — Да. — Но меня ты не съел. Я молчу. — Ты меня спас. Уже раза три как. Медленно киваю. — И с тех пор так больше ничего и не ел? Я морщу лоб и напрягаю память. Он прав. Если не считать нескольких кусочков мозга, с момента нашей встречи я соблюдаю строжайший гастрономический целибат. На его лице появляется странная полуулыбка. — Ты… меняешься, что ли? Как и прежде, я безмолвствую. — Ну спокойной ночи, — говорит Чонгук и закрывает за собой дверь. Я лежу на диване и разглядываю облупившуюся краску на подтекающем потолке. — Что с тобой? — спрашивает М, глядя на меня поверх заплесневелой чашки кофе. — Что-то не так? — Нет. Все нормально. Я меняюсь. — Как ты можешь измениться? Мы все начинаем с чистого листа, чем ты отличаешься от остальных? — Может, все-таки не с чистого листа. Может, нас формируют обломки прежней жизни. — Но мы их не помним. Наши дневники навсегда потеряны. — Не важно. Так или иначе, мы то, что мы есть. И гораздо важнее, что мы с этим сделаем. — Разве нам дано выбирать? — Не знаю. — Мы мертвые. Как мы можем что-то выбирать? — Может, и можем. Если очень захотим. Дождь барабанит по крыше. Изнуренно скрипят стропила. Пружины старых диванных подушек царапают меня через дыры в рубашке. Пока я пытаюсь понять, постился ли я хоть раз так долго до встречи с Чонгуком, он снова появляется на пороге. Замирает, опершись на дверной косяк, и, скрестив руки на груди, выстукивает нервный ритм по паркету. — Что? — спрашиваю я. — Ну… Я тут подумал. Кровать большая. И если хочешь… Мне не жалко, можешь лечь рядом. — Я немного приподнимаю брови. Он краснеет. — Слушай, я просто… я просто… мне не нужна такая огромная кровать. Тут страшно одному, понял? Не хочу, чтобы меня призрак миссис Жиртрест во сне придушил. А учитывая, что я уже неделю не мылся, то и пахнешь ты не хуже меня… может, наши запахи друг друга нейтрализуют. Он дергает плечом — мое дело предложить — и исчезает в спальне. Выжидаю несколько минут. Потом, сам не зная зачем, встаю и иду к нему. Он уже в постели, обложился одеялами и свернулся, как младенец в утробе. Я медленно опускаюсь на противоположный край кровати. Все одеяла у него, но уж что-что, а сохранять тепло мне незачем. Я всегда постоянной температуры — комнатной. А вот Чонгук, несмотря на роскошные одеяла, продолжает дрожать. — Чертовы мокрые шмотки, — бормочет он и встает. Косится на меня. Отвернувшись, принимается стягивать мокрые джинсы и футболку. Кожа у него на спине мертвенно-белая от холода. Почти такая же, как у меня. В одних клетчатых трусиках Чонгук развешивает свою одежду на комоде и быстро возвращается под одеяло. — Спокойной ночи, — говорит он. Я подложил руки под голову и смотрю в потолок. Мы лежим на самом краю кровати — каждый на своем. Между нами примерно полтора метра. Меня не оставляет чувство, что его беспокоит не только то, что я мертв. Жив я или мертв, для него я все равно мужчина. Наверное, боится, что поведу себя как любой гей, оказавшийся в постели с красивой парнем. Что захочу что-то отнять. Или что попытаюсь его съесть. Тогда зачем он вообще меня позвала? Или это такая проверка? Для меня? Для себя? Что могло толкнуть его на такой риск? Я слушаю, как дыхание становится глубже и он засыпает. Страхи уснули вместе с ним. Спустя несколько часов Чонгук разворачивается ко мне, и расстояние между нами сокращается почти до нуля. Его лицо обращено ко мне. Легкое дыхание щекочет мне ухо. Интересно, закричит ли он, если сейчас проснется? Смогу ли я когда-нибудь убедить его, что со мной он действительно в безопасности? Не буду отрицать, что такая близость будит во мне не только инстинкт убивать. Но пусть даже эти новые желания и пугают своей яркостью, все, что я сейчас хочу, — просто лежать с ним рядом. Самое большее, чего я могу пожелать, — чтобы он положил голову мне на грудь, вздохнул и продолжал спать. Вот загадка, достойная лучших загробных умов. Мое прошлое в тумане, а настоящее — буйство красок и звуков. Что все это значит? С тех пор как я умер, моя память работает не лучше старого магнитофона — записи получаются блеклые, едва различимые, легко забываемые. Зато последние несколько дней я помню в малейших деталях, и сама мысль, что хоть одно мгновение я могу забыть, приводит меня в дикий ужас. Откуда вдруг эта ясность мысли? Эта четкость? Я могу вспомнить по порядку все, что произошло с первой нашей встречи до настоящего момента — до нас, лежащих в этой усыпальнице, и, несмотря на миллионы воспоминаний уже забытых, выброшенных, как мусор, я с отчаянной уверенностью осознаю, что вот это — все это — останется со мной до конца моих дней. Я лежу на спине, хотя мне и нет нужды в отдыхе, и незадолго до рассвета перед моими глазами кинопленкой пробегает сон. Не сон, а видение — слишком яркое, такое не мог бы породить мой безжизненный мозг. Обычно, чтобы испытать вторичные воспоминания, нужен вкус крови. Но сейчас что-то пошло не так. Просто закрываю глаза — и начинается полуночный сеанс. Обед. Длинный металлический стол накрыт со спартанской скупостью. Миска риса. Миска бобов. Буханка хлеба из льняного семени. — Благодарим Тебя, Господи, за эту пищу, — говорит мужчина во главе стола. Его руки сложены в молитве, но глаза открыты. — Благослови ее для тел наших. Аминь. Чонгук пинает под столом сидящего рядом мальчишку. Он сжимает рукой его колено. Это ЧонСок. Я снова у него в голове. Его мозг умер, его жизнь съедена… а он все еще здесь. Что это, химический откат? Застрявшая где-то во мне недопереваренная крупица его мозга? Или и в самом деле он? Как-то, где-то, почему-то цепляющийся за последние воспоминания о своей жизни? — Ну что, ЧонСок, — обращается отец Чонгука к нему… ко мне. — Мой драгоценный сын сказал, ты теперь земледелец? Я глотаю свой рис. — Да, сэр, генерал Гриджо, я… — ЧонСок, мы не на учениях, а просто обедаем. Зови меня мистер Гриджо. — Ладно. Да, сэр. За столом четыре стула. Отец Чонгука сидит во главе, а мы с ним — по правую руку. Напротив нас еще один пустой стул. Все, что я знаю о матери Чонгука, — «она была кореянкой и ушла, когда мне было двенадцать лет». Я несколько раз начинал осторожные расспросы, но большего так и не добился, даже когда мы лежали голые на моей узкой кровати, утомленные, и счастливые, и уязвимые, как любая нормальная пара. — Я сейчас на посадках, — сообщаю я его отцу, — но жду повышения. Мне обещали место бригадира уборочной бригады. — Понятно, — задумчиво кивает он. — Не такая уж плохая работа… Не понимаю только, почему ты не хочешь работать с отцом. Ему на постройке этого их жизненно важного коридора наверняка не хватает молодежи. — Он звал, но я… не знаю, по-моему, строительство — это не для меня. Я люблю работать с растениями. — С растениями, значит. — По-моему, в наше время это очень важная работа. Почва истощена, много на ней не вырастишь, зато когда серая корка трескается и из нее появляются зеленые ростки — это настоящий праздник. Мистер Гриджо с ничего не выражающим лицом прекращает жевать. Чонгук бросает на него тревожный взгляд. — А помнишь, у нас раньше был кустик в гостиной, такой, на деревце похожий? — говорит он. — Помню, — отвечает он. — И что? — Ты его любил. Не прикидывайся, что ничего не понимаешь в садоводстве. — Он принадлежал твоей матери. — Но любил-то его ты. — Чонгук поворачивается ко мне. — Ты только представь: папа тогда увлекался дизайном интерьеров, и дома у нас все было такое суперсовременное, из стекла и металла. Как в филиале «ИКЕА». А мама этого терпеть не могла, ей нравилось все натуральное — деревянные полы, пеньковое волокно и так далее. Мистер Гриджо каменеет лицом, но Чонгук либо не замечает, либо ему наплевать. — Ну вот, и в отместку она купила этот пышным зеленый куст в огромном, оплетенном лозой горшке и поставила его в самом центре папиной идеальной бело-серебристой гостиной. — Сынок, гостиная была не моя, а общая, — перебивает его отец. — И насколько я помню, мы всегда вместе решали, какую мебель покупать, и ты всегда соглашался со мной. — Ага, вот только мне было восемь лет, и мне нравилось притворяться, что я живу в космическом корабле. В общем, мама покупает этот куст, целую неделю они ругаются… Папа твердит, что он «неуместный», мама грозится уйти вместе с кустом… — Тут Чонгук ненадолго умолкает. Лицо его отца совсем застывает. — Короче, некоторое время так и продолжалось… а потом мама — в своем репертуаре — начала заморачиваться чем-то другим. И бросила поливать куст. Угадай, кто его взял под свое крылышко, когда он чуть не засох? — Нам только засохшего куста в центре гостиной не хватало. Кто-то же должен был о нем заботиться. — Пап, ты его каждый день с лейкой обхаживал. Удобрял и лишние побеги подрезал. — Да, сын, именно так растениям и не дают умереть. — Пап, ну неужели так сложно признать, что ты любил этот дурацкий куст? — Чонгук смотрит на него с удивлением и замешательством. — Не понимаю, что в этом плохого? — Глупости, — огрызается он, и настроение в комнате сразу падает на несколько градусов. — Растение можно поливать и подрезать, но «любить» его — невозможно. Чонгук открывает рот, но ничего не говорит. — Это бессмысленное украшение, которое занимает место, требует внимания и удобрений, а потом, что бы ты ни делал и как бы его ни поливал, все равно рано или поздно возьмет и сдохнет. Нет смысла привязываться к чему-то настолько бесполезному и недолговечному. Несколько секунд проходит в молчании. Под тяжелым взглядом отца Чонгук наконец сдается и принимается хмуро ковыряться в своем рисе. — В общем, — мямлит он, — я хотел сказать, ЧонСок… Папа тоже когда-то был садовником. Вы, наверное, могли бы многое друг другу рассказать. — Ну я не только садоводством интересуюсь, — заявляю я, готовый на что угодно, лишь бы сменить тему. — Да? — поощряет меня мистер Гриджо. — Ага, вот еще мотоциклами… Я не так давно нашел BMW R1200R, теперь вожусь с ним, бронирую, привожу в боевую готовность. Мало ли что. — Значит, владеешь инструментами. Это хорошо. У нас на оружейном складе как раз не хватает механиков. Чонгук закатывает глаза и принимается за свои бобы. — Еще я меткость тренирую. Ходил на дополнительные уроки в школе, умею неплохо обращаться с винтовкой. — Эй, Чон, — перебивает Чонгук, — а о других своих планах не хочешь рассказать? Например, о том, как ты всегда мечтал… Наступаю ему на ногу. Он бросает на меня свирепый взгляд. — О чем ты всегда мечтал? — спрашивает его отец. — Ни о чем… на самом деле я… — Хватаюсь за бокал воды и жадно выпиваю до дна. — Честно говоря, сэр, я пока еще не уверен, куда податься. Но определюсь, прежде чем пойти в старшие классы. Что ты хотел сказать? — спрашивает вслух Тэ, и я чувствую рывок — мы меняемся местами. ЧонСок смотрит на него… на меня нахмурившись. — Слушай, мертвяк, не перебивай. Это моя первая встреча с его отцом, тут и без тебя все паршиво. Нечего меня отвлекать. — Да все нормально, — встревает Чонгук. — Я же тебя предупреждал. Теперь он у меня такой. — Ты смотри, запоминай, — говорит ЧонСок мне. — Может, когда-нибудь и тебе придется с ним встретиться. А тебе попасть к нему в фавор будет еще сложнее. Чонгук гладит его по голове: — Малыш, только не начинай о настоящем. А то я чувствую себя лишним. Он вздыхает: — Да, ладно. Вообще-то хорошее было время. Это потом из меня нейтронная звезда выросла. ЧонСок, прости, что я тебя убил. Я не хотел, просто… — Да ладно тебе, мертвяк. А то я не знаю. К тому же я сам этого хотел. — Спорим, я всю жизнь буду тебя такого вспоминать, — с сожалением говорит Чонгук. — Ты был таким классным, пока папочка в тебя свои когтищи не запустил. — Позаботься о нем, хорошо? — шепчет мне ЧонСок. — Он и так уже натерпелся. Береги его.