Часть 11

      Он жестом приглашает подойти поближе, что я тут же и делаю, изо всех сил притворяясь, что не больно-то и хотелось. — Их что, вообще на улицу не пускают? — спрашиваю я, глядя на неуклюже марширующих детей. — Миссис Грау сказала бы, что мы и так на улице. — Я серьезно. Там же деревья, реки и все такое. — Никого младше двенадцати не выпускают. — Ужас. — Ага. Мы идем молча, только дети позади щебечут. Стены Стадиона нависают над ними, как родители, которых им никогда не узнать. Моя радость от встречи с Чонгуком меркнет под внезапной завесой меланхолии. — И как только ты все это выносишь, — говорю я. Он хмурится: — Мы же выходим наружу. Два раза в месяц. — Знаю, но… — Что «но»? — Тебе никогда не приходит в голову, что все это того не стоит? — объясняю я, неловко указывая на стены. Его лицо каменеет. — Или ты тоже считаешь, Что лучше сидеть тут и не высовываться? — ЧонСок, — перебивает он меня с неожиданной злобой. — Не начинай об этом, твою мать, даже не начинай. Позади вдруг наступает мертвая тишина, и Чонгук переключается на детей. — Прошу прощения, — извиняется он доверительным шепотом. — Так говорить нехорошо. — Твою мать! — кричит вдруг мой обожатель, и малышня разражается громким смехом. — Зашибись, — фыркает Чонгук, закатывая глаза. — Ай-ай-ай. — А ты заткнись. Я серьезно. Хватит гадости говорить. Нерешительно смотрю на него. — Мы выходим на улицу два раза в месяц. Те, кто ходят за провиантом, чаще. Зато мы живы. Он словно Библию цитирует. Расхожую истину. Косится на меня с таким видом, будто сам не верит в свои слова, но тут же отворачивается. — Не смей больше говорить гадости, — тихо повторяет он, — если хочешь с нами на экскурсию. — Извини. — Ты слишком мало здесь прожил. Ты вырос вдали от всего этого. Ты просто не понимаешь опасности. Меня переполняет злость, но как-то я умудряюсь сдержаться. Я еще не знаю той боли, какая сейчас говорит за него. Знаю только, что она глубока. Она закалила Чонгука — и в то же время сделала чудовищно хрупким. Из чащи ко мне тянется ее рука — и ее шипы. — Извини, — бормочу снова и хватаю ее за руку, вытаскиваю ладонь из кармана. Теплая. Я обхватываю пальцы Чонгука своими, холодными, и на ум почему-то приходят противные осьминожьи щупальца. Усилием воли выкидываю их из головы. — Больше никаких гадостей. Дети рассматривают меня — широко распахнутые глаза, румяные щеки без единого пятнышка. Я не знаю, кто они, что означают и что с ними станет. — Пап. — Что? — Кажется, я встречаюсь с парнем. Папа откладывает планшет с бумагами и поправляет каску. Глубокие морщины на его лице расползаются в улыбке. — Да ну? — Кажется, да. — С кем? — С Чонгуком Гриджо. Отец кивает: — Знаю такого. Он… Эй! Дуг! — кричит он вниз с вала рабочему, несущему стальную балку. — Куда сороковую взял? У нас по всем магистралям пятидесятки! — И опять мне: — А что, он хороший парень. Ты только осторожно, он, похоже, тот ещё хитрец. — А я люблю таких. Папа улыбается и отводит глаза: — Я тоже. Трещит рация, и он принимается раздавать очередные инструкции. Я рассматриваю то, что он строит, — уродливую бетонную «дорогу». Мы стоим на краю пятиметровой стены длиной — пока что — в несколько кварталов. Параллельно тянется вторая стена. Главная улица, идущая через сердце города, постепенно превращается в огороженный коридор. Внизу рабочие устанавливают опалубку, готовясь заливать стены дальше. — Пап. — Что? — Думаешь, глупо, да? — Что? — Влюбляться. Задумавшись, он опускает рацию. — Чон, ты о чем? — Ну… сейчас. Когда все так… ненадежно. Глупо, наверное, тратить на это время. Когда мир может развалиться в любую секунду. Папа смотрит на меня долгим взглядом. — Когда я познакомился с твоей мамой, тоже так считал, — говорит он. — А у нас тогда только и было, что несколько войн да кризисов. — Опять трещит рация. Он не обращает внимания. — Мы с ней прожили девятнадцать лет. Думаешь, я бы передумал, если бы знал, что у нас всего год? Или месяц? — Он обводит глазами стройку и качает головой. — Никто тебе не скажет, какой должна быть жизнь, сынок. Мир не идеален, и не надейся, что когда-нибудь он таким станет. Он такой, какой есть, а как в нем жить — решать тебе. Я смотрю в черные окна разрушенных офисных зданий. Мне представляются скелеты их обитателей, сидящие за рабочими столами, корпящие над своими делами, которые им никогда уже не закончить. — А если неделя? — ЧонСок… — Отец немного удивлен. — Завтра не конец света, сынок. Понял? И мы работаем над тем, чтобы все исправить. Смотри. — Показывает вниз на рабочих. — Мы строим дороги. Мы соединим вместе стадионы и другие убежища, объединим наши силы и ресурсы, может быть, даже начнем искать лекарство. И ты, и я, и мы все… мы справимся. Рано еще сдаваться. Понял? Я со вздохом уступаю: — Понял. — Точно? — Точно. Он улыбается: — Ловлю на слове. Эй, мертвяк, хочешь знать, что было дальше? — Шепчет ЧонСок откуда-то из дебрей моего сознании. — Слабо угадать? — Зачем ты мне все это показываешь? — спрашиваю у тьмы. Потому что от меня больше ничего не осталось. И я хочу, чтобы это испытал ты. Я еще не готов исчезнуть. — Я тоже. Ну хорошо. В его голосе мне слышится холодили улыбка. — Вот ты где. Чонгук залезает по лестнице ко мне — на крышу моего нового дома. Поднимаю на него глаза и снова опускаю голову на руки. Осторожно переступая по жестяным листам, он подбирается поближе и садится рядом. Мы болтаем ногами в холодном осеннем воздухе. — ЧонСок? Я молчу. Он наблюдает за мной сбоку, проводит двумя пальцами по моим растрепанным волосам. Его синие глаза притягивают, как мощный магнит, но мне удается удержать себя в руках. Смотрю вниз на грязную улицу. — Даже не верится, что я теперь здесь, — говорю я. — В этом дебильном месте. Среди отбросов. Он отвечает тихо и не сразу: — Они не отбросы, Чон. Когда-то их тоже любили. — Недолго. — Родители их не бросили. Они погибли. — Какая разница? Чонгук смотрит на меня так пронзительно, что ничего не остается, как тоже посмотреть ему в глаза. — Чон, твоя мама тебя любила. В этом ты не можешь сомневаться. И твой папа тоже. — Это уже слишком. Я сдаюсь и принимаю удар. Отворачиваюсь, чтобы он не видел прорвавшихся на волю слез. — Можешь, если угодно, считать, что тебя бросил Бог, или судьба, или все равно что — но как минимум ты знаешь: тебя любили. — Какая теперь разница, — бормочу я, отводя глаза. — Кому какое дело? Это было раньше. Теперь они мертвы. Вот и все. Несколько минут мы молчим. От холодного ветра наши руки покрываются пупырышками. Откуда-то из лесов этот ветер задувает в огромную пасть Стадиона яркие листья и роняет их к нам на крышу. — Знаешь что, Чон… — Голос его дрожит от боли. — Рано или поздно все умирает. Люди, города, цивилизации. Это же не секрет. Ничто не вечно. Ну и что, по-твоему? Живое или мертвое, здесь или нет — это весь наш выбор? Тогда в чем вообще смысл? — Он поднимает глаза на летящие сверху листья и ловит один — огненный, кленовый. — Мама говорила, для того нам и нужна память. И ее противоположность — надежда. Чтобы смысл имело и то, что мы потеряли. Чтобы взять пришлое и построить из него будущее. — Он вертит лист перед лицом. — Мама говорила, у жизни есть смысл, только если воспринимать время так же, как Бог. Прошлое, настоящее и будущее одновременно. Разрешаю себе взглянуть на Чонгука. Он видит мои слезы и тянет руку, чтобы их вытереть. Я не отстраняюсь. — И что у нас в будущем? — спрашиваю. — Прошлое и настоящее я знаю, а будущее? — Ну… — хмыкает он. — Это самое сложное. Если прошлое — это история, факты… Наверное, будущее — это надежда. — Или страх. Нет. — Чонгук трясет головой и втыкает кленовый лист мне в волосы. — Надежда. Спотыкаясь, мертвые идут вперед, к Стадиону. Он занимает несколько кварталов, нависает надо всем вокруг — огромный памятник погибшей эпохе роскоши, миру расточительства, нужды и обманутых надежд. Уже второй день наш загробный отряд ковыляет вперед, как Керуаковы битники, не наскребшие даже на бензин. Они голодны. По пути между М и остальными происходит короткая немая ссора. Потом они останавливаются перекусить у старого заколоченного дома. Жду снаружи. Уже не помню, когда ел в последний раз, — но почему-то я абсолютно спокоен. Это спокойствие — равновесие голода и сытости. Крики людей, прятавшихся в доме, пронзают меня еще острее, чем в те дни, когда я участвовал в охоте. Хотя сейчас меня даже нет рядом. Я стою на улице, зажав уши руками, и жду, когда все закончится. Когда они наконец выходят, М не поднимает на меня глаз. Он вытирает кровь с губ тыльной стороной ладони и с виноватым видом проходит мимо. Остальным еще далеко даже до М, но и в них уже что-то изменилось. Они не взяли ничего про запас. Они вытирают руки о штаны. Они идут в неловком молчании. Для начала неплохо. Мы подошли к Стадиону так близко, что до нас доносится запах живых. Я снова прокручиваю в голове свой план. Честно говоря, план так себе. Он прост, как комикс, потому и должен сработать — никто еще такого не пробовал. Никому для такого раньше не хватало ясности мысли. За несколько кварталов до ворот мы останавливаемся в заброшенном доме. Захожу в ванную и разглядываю себя в зеркале, как, наверное, бывший здешний жилец делал тысячи раз. Мысленно прохожу через всю суматошную утреннюю рутину, вживаюсь в роль. Будильник, душ, костюм, завтрак. Хорошо ли я выгляжу? Достойное ли произвожу впечатление? Готов ли ко всему, что жизнь швырнет мне в лицо? Я приглаживаю волосы гелем. Брызгаюсь лосьоном после бритья. Поправляю галстук. — Готов, — говорю наконец остальным. М внимательно меня изучает: — Сойдет. Мы выступаем к воротам.