Часть 10

Береги его. Хорошо. Мистер Гриджо откашливается. — На твоем месте, Чон, я бы уже сейчас все спланировал. С твоими навыками стоит подумать о карьере в Обороне. Пробивающиеся ростки — это, конечно, прекрасно, но фрукты и овощи — не самое необходимое. Человек может целый год жить на карбтеине, прежде чем это начнет сказываться. Самое важное — сохранять жизни. Чем мы в Обороне и занимаемся. Чонгук дергает ЧонСока за рукав. — Ты что, правда считаешь, что мы должны тут с ним по второму разу торчать? — Не-а, — отвечает он. — Это не стоит повторения. Пошли отыщем местечко поприятнее. Мы на пляже. Не настоящем, выточенном волнами мастерового-океана — эти все теперь под водой. Мы на новорожденном берегу недавно затонувшего порта. Выбоины в асфальте забиты песком. Из прибоя торчат поросшие ракушками фонари. Некоторые до сих пор чуть-чуть светят, и на воде под ними мерцают оранжевые круги. — Ладно, вопрос на засыпку, — говорит Чонгук и бросает в воду палку. — Кем вы хотите стать? — Ой, здрасьте, мистер Гриджо, — хмыкаю. Я сижу с ним рядом на прибитом к берегу бревне, бывшем телеграфном столбе. Он не обращает на меня внимания. — Нора, ты первая. Рассказывай о том, чего ты хочешь. Меня интересует не то, кем, как тебе кажется, ты станешь. Нора сидит на песке перед бревном, играет с галькой и почесывает перепонку между средним пальцем и обрубком безымянного, от которого сохранилась лишь одна фаланга. Ее глаза цвета плодородной земли, кожа — кофе со сливками. — Медсестрой, наверное, — говорит она. — Лечить людей, спасать жизни…. может быть, даже работать над лекарством… Было бы неплохо. — Сестра Нора, — усмехается Чонгук. — Хорошее название для детского сериала. — А почему медсестрой? — вмешиваюсь я. — Почему не врачом? Нора фыркает: — Ага, и семь лет учиться? Вряд ли цивилизация столько протянет. — Протянет, — возражает Чонгук. — Не говори так. И что плохого в медсестрах? Они зато сексуальные! Нора смеется и рассеянно теребит волосы. Поворачивается ко мне: — А почему вдруг врач? Или ты хочешь быть врачом, ЧонСок? Я трясу головой: — Ну уж нет! На чужие кишки и кровищу я на всю жизнь насмотрелся, спасибо. — А кем тогда? — Я люблю книги, — признаюсь я. — Наверное, хочу стать писателем. Чонгук улыбается. Нора смотрит на меня, недоверчиво склонив голову набок: — Правда? Неужели кто-то до сих пор этим занимается? — Чем? Пишет? — Да нет… издает. Пожимаю плечами: — Нет. Никто. Спасибо, что напомнила. — Я просто… — Да знаю я. Даже мечтать глупо. Полковник Россо говорит, что более-менее населены сейчас от силы тридцать процентов городов во всем мире. Не лучшее время для литературы. Разве что зомби вдруг читать научатся. Наверное, пойду в Оборону, и все. — Чон, заткнись, — сердится Чонгук и бьет меня в плечо кулаком. — Люди до сих пор читают книги. — Да ну? — не верит Нора. — Ну я читаю. И кому какое дело, выпускают их еще или нет. А если все так заняты обороной и строительством, что им даже не хочется никакой пищи для мозгов, — ну и пошли они. Пиши в блокнотах и отдавай мне. Я буду читать. — Целая книга для единственного человека, — говорит Нора мне. — Думаешь, это того стоит? Чонгук отвечает за меня: — Самое главное — он изольет свои мысли на бумагу. И кто-то их прочитает. И по-моему, это будет прекрасно. Какая-то часть его мозга будет целиком принадлежать мне. — Он бросает на меня пронзительный взгляд. — Чон, отдай мне кусочек мозга. Я хочу попробовать его на вкус. — О-о! — смеется Нора. — Может, я лучше оставлю вас одних? Приобнимаю Чонгука и улыбаюсь пресыщенной улыбкой, которую совсем недавно довел до совершенства. — Ты мой малыш, — говорю я и прижимаю его к себе. Он кривится. — А ты, Гука? — спрашивает его Нора. — У тебя какая несбыточная мечта? — Я хочу учить детей, — заявляет Чонгук и делает глубокий вдох. — И еще рисовать, петь и писать стихи. И управлять самолетом. И… Нора улыбается. Я мысленно качаю головой. Нора передает косяк Чонгуку, тот затягивается и предлагает мне. Я слишком осторожен, чтобы так расслабляться. Отказываюсь. Мы любуемся рябью на воде — трое детей на одном и том же бревне под одним и тем же закатом — и думаем каждый о своем, и чайки наполняют воздух скорбными криками. У тебя все получится, шепчет Тэ Чонгуку, и снова мы с ним меняемся местами. Чонгук поднимает глаза на меня — мертвеца, парящего в облаках, как неупокоенный дух. Он лучезарно улыбается, а я знаю, что на самом деле это не он, и, что бы я ни сказал, это не покинет стенок моего черепа. Но мне все равно. Ты вырастешь высоким, сильным и умным, и ты никогда не умрешь. Ты переменишь этот мир навсегда. — Спасибо, Тэ, — отвечает Чонгук. — Ты такой хороший. Как думаешь, сможешь отпустить меня, когда придет время? Сможешь попрощаться? Слова застревают у меня в горле. Неужели приестся? Чонгук пожимает плечами, невинно улыбается и шепчет: — Пожми плечами. К утру буря стихает. Я лежу на кровати рядом с Чонгуком. Тонкий лучик света прорезает пыльный воздух и разливается по нему горячей белой лужицей. Он так и укутана в кучу одеял. Встаю и выхожу на крыльцо. Весеннее солнце красит все вокруг белой краской, и тишину нарушает лишь скрип ржавых соседских качелей. В голове застрял жестокий вопрос из сна. Я не хочу об этом думать, но все равно понимаю: скоро все будет кончено. Верну его к девяти вечера на папочкин порог, и все. Ворота захлопнутся, и я потащусь домой. Смогу ли я его отпустить? Самый сложный вопрос в моей мертвой жизни. Месяц назад меня ничто не интересовало, я ничего не хотел и ничему не радовался. Я мог потерять все, и это ничуть меня не заботило, и все было просто. Но простота приедается. Когда я возвращаюсь в дом, Чонгук уже сидит на кровати. Он выглядит не совсем еще проснувшимся. На голове стихийное бедствие, волосы топорщатся во все стороны, как пальмы после урагана. — Доброе утро, — говорю я. Он сонно хмыкает в ответ. Я предпринимаю героические попытки не пялиться на него, пока он сладко потягивается. Мне видно каждую мышцу, каждый позвонок. Он и так голый, так что я представляю, будто на ней нет кожи. Опыт мне подсказывает, что и под ней Чонгук удивительно красив. Там внутри сокрыты чудеса изящества и симметрии — безупречный механизм золотых часов, не предназначенный для посторонних глаз. — Что у нас на завтрак? — бормочет он. — Умираю с голоду. После секундной заминки отвечаю: — Можем… попасть… в Стадион… через час. Но нужен… бензин. Для… машинки. Чонгук трет глаза и натягивает все еще сырую одежду. И снова я стараюсь не пялиться. Его тело извивается и пружинит — такая ловкость не доступна ни одному мертвому. Вдруг он хмурится: — Черт. Знаешь что? Мне надо позвонить отцу. Он подходит к старому проводному телефону. К моему удивлению, в трубке есть сигнал. Видимо, для них было крайне важно сохранить связь. Все цифровое и спутниковое, наверное, давно отключилось, но протянутые под землей кабели гораздо долговечнее. Чонгук набирает номер. Замирает над телефоном и напряженно ждет. Наконец его лицо озаряется. — Папа? Это Чонгук. — На том конце взрыв бессвязных воплей и криков. Парень отдергивает трубку от уха и одаривает меня красноречивым взглядом: ну вот, начинается. — Да, пап, все нормально, я жив и здоров. Нора рассказала, что случилось, да? — На том конце опять вопли. — Угу, знаю, что вы искали, но не там. Я был в небольшом гнезде в Оранском аэропорту. Они заперли меня вместе с трупами, вроде бы в кладовую, но через несколько дней… кажется, обо мне просто забыли. Мне повезло — я прокрался наружу, а там стояла машина на ходу. Ну я и уехал. — Пауза. Быстрый взгляд на меня. — Э-э, нет, не надо никого присылать. Я на южной окраине рядом с шоссе, почти уже… — Вдруг он цепенеет и меняется в лице. — Что? — Глубокий вдох. — Пап, при чем тут мама? Нет, скажи! При чем тут мама? Ни при чем! Я еду домой! Не надо никого присылать, я уже еду… папа! — В трубке тишина. — Папа? — Тишина. Закусив губу, он смотрит в пол. Вешает трубку. Я вопросительно приподнимаю брови, боясь задать вслух все переполняющие меня вопросы. Чонгук трет виски и тяжело вздыхает. — Тэ, ты не сходишь за бензином без меня? Я… мне надо подумать. Чонгук смотрит в сторону. Я робко кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает, но тут же успокаивается. Затем вдруг бросается мне на шею и прижимается лицом к груди. — Мне надо минутку побыть одной, хорошо? — говорит он, отстраняясь. И я ухожу. Нахожу в гараже пустую канистру и отправляюсь в обход района в поисках машины с полным баком. Когда до меня доносится рев мотора, я стою с сифонной трубкой перед недавно разбитой «шевроле тахо». Я не обращаю внимания. Я сосредоточен на резком, терпком вкусе бензина. Наполнив канистру, я с закрытыми глазами возвращаюсь к дому, подставив лицо солнцу. Потом открываю глаза и некоторое время так и стою с красной канистрой — запоздалым подарком на день рождения. Машина исчезла. На столе в доме нахожу записку, полную букв, которые я не могу соединить в слова. Рядом два поляроидных снимка. Оба сняты Чонгуком, на обоих — он сам с расстояния вытянутой руки. На первом Чонгук вяло, нерешительно машет рукой. На второй прижимает ту же руку к груди. Лицо у него суровое, но на глазах слезы. Прощай, Тэ, шепчет мне фотография. Время пришло. Пора это сказать. Можешь? Держу фотографию перед собой. Тру ее пальцами и смазываю свежую фотоэмульсию в радужную кляксу. Хочу оставить на память, но передумываю. Я не готов превращать Чонгука в сувенир. Скажи, Тэ. Просто скажи. Кладу фотографию на стол и ухожу. Без слов. Я иду в аэропорт. Что меня там ждет? Не знаю, может, окончательная смерть? Я наделал столько шуму, что Кости вполне могут избавиться от меня, как от заразы. Но я снова один. Мой мир мал, и особого выбора нет. Я не знаю, куда еще податься. На машине путь занял бы сорок минут. Пешком придется идти весь день. Я иду. Ветер меняет направление, и вчерашний грозовой фронт подползает все ближе. Тучи кружат по горизонту, медленно стягивая голубое небо в кольцо, как гиганткая фотодиафрагма. Я иду быстро, чеканя шаг, почти марширую. Голубой кружочек над головой сначала сереет, потом синеет, наконец, тучи схлопываются. Начинается дождь. Льет как из ведра, так что вчерашний ливень кажется не более чем водяной дымкой у овощного лотка. Самое удивительное, что мне холодно. Вода насквозь пропитывает мою одежду, заливается в каждую пору — и я дрожу. Несмотря на то что в последнее время я до неприличия часто предавался сну, он опять манит в свои объятия. Уже третью ночь подряд. Спускаюсь на следующем съезде и забираюсь в огороженный треугольник, заросший зеленью, между шоссе и дорогой. Проламываюсь через кусты к рощице из десятка кедров, посаженных в строгом порядке для услаждения взора автомобильных призраков. Съеживаюсь под одним из деревьев — хоть какое-то укрытие — и закрываю глаза. На горизонте, как старая лампочка, мелькает молния. Гром отдается в моих костях, я погружаюсь во тьму. Мы с Чонгуком в самолете. Я сразу понимаю, что это сон. Настоящий, даже не повтор очередной серии из жизни ЧонСока. Все, что я вижу, — мое собственное. По сравнению с первой попыткой в аэропорту картинка улучшилась, но если сравнивать с безупречным кинематографическим качеством видений, она все равно смахивает на неуклюжее домашнее видео. Поджав ноги, мы с Чонгуком сидим друг напротив друга на белоснежном крыле самолета, парящего над облаками. Наши волосы тормошит ветер, но не сильнее, чем если бы мы ехали в нашей машине. Нашей. — Теперь тебе еще и сны снятся? — спрашивает Чонгук. Нервно улыбаюсь: — Похоже на то. В ответ Чонгук не улыбается, а смотрит на меня холодным взглядом. — Значит, пока ты не связался с подростком, тебе не о чем было видеть сны. Ты как школьник, которому больше не о чем в дневник писать. Мы уже не в небе — мы сидим на зеленом, залитом солнцем пригородном газоне. На заднем плане чудовищно толстая парочка жарит на гриле куски человеческого мяса. Я стараюсь отвлечь внимание Чонгука на себя, так чтобы он их не заметил. — Я меняюсь. — Наплевать, — отвечает он. — Я уже дома. Я вернулся в реальный мир, где тебя не существует. Каникулы закончились. По небу пролетает крылатый «мерседес» и исчезает с глухим хлопком. — Меня больше нет, — говорит он. — С тобой было прикольно, но всему приходит конец. Так всегда бывает. Качаю головой, не поднимая глаз: — Я не готов. — А ты думал, как будет? — Не знаю. Я надеялся. На чудо, наверное. — Чудес не бывает. Есть причина и следствие, мечта и реальность, жизнь и смерть — а эта твоя надежда нелепа. Ну а романтичность — вообще курам на смех. Смотрю на него тяжелым взглядом. — Тебе пора повзрослеть. Чонгук вернулся домой. Все снова так, как должно быть. Как было и будет всегда. Чонгук ухмыляется, и я вижу его зубы — неровные желтые клыки. Он тянется поцеловать меня — и сжевывает мои губы, выкусывает зубы, с визгом умирающего ребенка вгрызается в череп, в мозг. Я захлебываюсь в собственной горячей крови. Я резко открываю глаза и встаю, отводя от лица мокрые ветви. Утро еще не наступило. Дождь так и льет. Выхожу из-под деревьев на пешеходный мост. Стою, опершись на поручень, и смотрю на пустое шоссе, исчезающее во тьме горизонта. В голове, как мигрень, бьется одна-единственная мысль: вы не правы, уроды несчастные. Вы не правы во всем. Краем глаза замечаю на другом конце моста чью-то фигуру. Тяжелыми, размеренными шагами она движется ко мне. Сжимаюсь, готовлюсь к драке. Мертвые, которые слишком много времени провели в одиночестве, иногда теряют способность отличать живых от себе подобных. А некоторые так погружаются в себя, что им делается все равно. Они будут есть кого угодно, что угодно и где угодно, потому что не знают другого способа общения. Представляю, что какой-нибудь из этих потеряшек напал на Чонгука, когда он остановился передохнуть, обхватил своими грязными лапами его голову и впился зубами в шею, — мариную этот образ в голове и готовлюсь разорвать того, кто ко мне приближается, на кусочки. Стоит подумать, что кто-то может причинить ему вред, и меня охватывает такая первобытная ярость, что самому впору испугаться. Пожирание людей по сравнению с ней — детские игрушки. Фигура все ближе. Вдруг все освещает вспышка молнии — и я опускаю руки. — М? Я его едва узнал. Лицо ему изрядно подпортили, судя по всему, клыками и когтями. По телу тут и там вырваны мелкие клочки плоти. — Привет, — выдавливает он. Дождь струится по его лицу и заливает раны. — Пошли… уйдем… с дождя. — Он спускается мимо моих промокших деревьев на шоссе. Мы оказываемся на грязном, но сухом пятачке под мостом, где и съеживаемся в окружении старых пивных жестянок и давно использованных шприцев. — Что… ты… тут… де… лаешь? — спрашиваю я, с трудом выдавливая каждый слог. Меньше дня молчал — и опять как в первый раз. — У… гадай, — хмыкает М и демонстрирует свои раны. — Кости. Выгнали. — Плохо. — Фиг… ня, — хмыкает М, пиная облезлую пивную банку. Вдруг его обезображенное лицо перекашивает улыбка. — Знаешь… что? Со мной… ушли… другие. Я смотрю на него и не понимаю. — Ушли? Зачем? Он пожимает плечами: — Там… все… рехнулись. Быт… заел. — Тычет в меня пальцем. — Ты. — Я? — Ты и… он… что-то… сдвинули. Под мост спускаются еще девять зомби и таращатся на нас без всякого выражения. — Привет, — говорю я. Они покачиваются и постанывают. Один кивает. — Где… живой? — Его зовут Чонгук. — Слова льются с моего языка легко и свободно, как будто я не говорю, а полощу рот теплой ромашкой. Шесть слогов. Я снова побил рекорд. — Чон… гук, — с усилием произносит М. — Ладно. Где… он? — Ушел. Домой. М внимательно разглядывает мое лицо. Роняет тяжелую руку на плечо. — Ты… как? Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. — Плохо. — Смотрю на шоссе, ведущее в город, и в голове что-то расцветает. Чувство превращается в мысль, мысль — в решение. — Иду за ним. — В… Стадион? Киваю. — Зачем? — Спасать. — От… чего? — От всего. М долго не сводит с меня глаз. Нам, мертвым, ничего не стоит пристально смотреть по несколько минут кряду. Не знаю, понимает ли он, о чем я, — я и сам не уверен, что понимаю. Но нутром чую: я знаю, что надо делать. У меня есть пусть не план, но зародыш плана. Мягкая розовая зигота. М поднимает задумчивый взгляд в небо. — Вчера… сон… видел. Насто… ящий. О прошлом. Я в шоке молчу. — Вспомнил… детство. Лето. Манная… каша. Девочка. — Он снова смотрит на меня. — Как это? — Что? — Ты… чувствовал. Ты знаешь… что это? — О чем ты… говоришь? — Во сне… — объясняет он с восторженным лицом. Он похож на ребенка, которому подарили телескоп. — Это… любовь? По спине бегут мурашки. Что происходит? В какие непостижимые космические дебри несется наша планета? М видит сны, вспоминает прошлое, задает невероятные вопросы. Я то и дело ставлю новый рекорд по слогам. С нами под мостом, вдали от аэропорта и шипящих приказов Костей, еще девять мертвых… стоят и ждут… чего-то. Перед нами расстилается новый холст. Что мы на нем нарисуем? Какая краска первой брызнет на это пустое серое поле? — Я… с тобой, — заявляет М. — Помогу… Войти. Спасти. — Он поворачивается к остальным. — По… можете? — спрашивает он тихо, не повышая голоса — Помо… жете… спасти… — Тут он закрывает глаза и напрягает память. — Спасти… Чонгука? При звуках его имени мертвые как будто ускоряются — у них вдруг дергаются пальцы, мечутся глаза. М, похоже, доволен. — Найти… то, что… потеряли? — продолжает он таким уверенным голосом, каким ни разу на моей памяти не говорил. — Вытащить… на свет? Зомби смотрят на М. Потом на меня. Потом друг на друга. Один пожимает плечами. Другой кивает. — С-спа-а…. с-сти-и, — удается прошипеть третьему. Остальные согласно сопят. По моему лицу растекается улыбка. Пусть я не знаю, что делать, и как, и к чему это приведет, но осадная лестница растет передо мной все выше, и я знаю — я снова увижу Чонгука. Мне не надо прощаться. И если эти едва стоящие на ногах беглецы хотят помочь, если они видят во мне нечто большее, чем мальчишку, погнавшегося за красивыми ногами, пускай помогут. И мы все узнаем, что будет, если сказать «да», когда трупное окоченение кричит «нет». Мы тащимся по шоссе на север, и гроза, будто испугавшись нас, отступает в горы. Вот мы и в пути. Значит, мы куда-то идем. Я юн, я подросток, я здоров как бык, я силен, я полон энергии, но с каждой секундой я старею, мои клетки истончаются, остывают, деревенеют, темнеют. Мне пятнадцать, но каждая новая смерть добавляет десяток лет. Каждое бессмысленное зверство, каждая трагедия, каждая минута тоски. Я старюсь с каждой секундой. Вот я, ЧонСок, в Стадионе. Я слышу птиц в стенах. Курлыканье голубей, мелодичное чириканье скворцов. Смотрю вверх, вдыхаю воздух. В последнее время воздух стал удивительно чистым, даже здесь. Не знаю, может, именно так и пах наш мир когда-то, за сотни лет до появления первого дымохода. Меня это и бесит, и завораживает — несмотря на усилия всех ученых, историков и поэтов, есть вещи, которых нам не дано знать. Как звучала первая песня? Какие чувства вызвала первая фотография? Кто придумал поцелуй? И сразу ли получилось хорошо, или пришлось упражняться? — ЧонСок! Улыбаюсь и машу рукой своему маленькому обожателю. Вместе с десятком приемных братиков и сестричек они идут шеренгой через дорогу. — Привет… дружок! — кричу я. Никак не запомню его имя. — Мы идем в сад! — Здорово! Мне улыбается Чонугк Гриджо. Он шествует впереди шеренги, как царь. Мы живем в многотысячном городе, но все равно сталкиваемся почти каждый день — то рядом со школами, что логично, то в самых неожиданных местах, в отдаленных уголках Стадиона, где шансы на встречу стремятся к нулю. Кто кого преследует, я его или он меня? Не важно. Каждая наша встреча — новый укол адреналина. Гормоны разбегаются по всему телу, выходят потом через ладони, приливают прыщами к лицу. В прошлый раз он отвел меня на крышу. Несколько часов мы слушали музыку, а когда зашло солнце, кажется, чуть не поцеловались. — ЧонСок, хочешь с нами? — предлагает он. — Мы на экскурсию. — Супер! Я только что восемь часов отработал там, где у вас экскурсия. — Слушай, у нас тут выбирать особо не из чего. — Да я знаю. Он жестом приглашает подойти поближе, что я тут же и делаю, изо всех сил притворяясь, что не больно-то и хотелось.