Часть 13

      — Привет, Чонгук, — говорю я, как будто только что пришел. Поколебавшись, он заключает меня в объятия. — Ты знаешь, я по тебе скучал, — говорит он в мою рубашку. — Я… слышал. Он отстраняется и смотрит мне в глаза — в его взгляде сверкают дикие искорки. — Слушай, Тэ… — говорит он. — А если я тебя поцелую, я тогда… ну… тоже превращусь? Мысли скачут, как игла проигрывателя во время землетрясения. Насколько мне известно, властью превратить живого в мертвого, кроме, собственно, смерти, обладает только укус — насильственная передача крови и лимфы. Только так можно ускорить неизбежное. С другой стороны, что-то мне подсказывает, что на такой вопрос еще никому отвечать не приходилось. — Вряд ли… — говорю. — Но… Другой конец улицы вдруг освещается фонариком. Ночную тишину прерывают командные голоса двух патрульных. — Черт, патруль, — шепчет Чонгук, затаскивая меня в дом. — Комендантский час, надо погасить свет. Пойдем. Он взбегает вверх по ступенькам, я поднимаюсь за ним. В груди бурлит смесь облегчения и досады. Дом кажется нежилым. В кухне, в общей комнате, в коротких коридорах и на крутых лестницах голые, ничем не украшенные стены. Минимум мебели, да и та пластиковая, ряды флуоресцентных ламп злобно сияют на бежевый ковролин. Пустые комнаты и запах отчаяния — это место больше похоже на какой-то заброшенный офис, чем па жилой дом. Проходя по комнатам, Чонгук выключает за собой свет. Когда мы добираемся до его спальни, дом уже погружен во тьму. Здесь он тоже гасит верхний свет и оставляет только настольную лампу. Я делаю шаг внутрь и, медленно кружась на месте, жадно впитываю то, чем живет Чонгук. Будь его разум комнатой, именно так бы он и выглядел. Стены выкрашены в разные цвета. Красная, белая, желтая, черная — и надо всем этим небесно-голубой потолок, увешанный игрушечными самолетиками. Каждая стена посвящена отдельной теме. Красная почти целиком покрыта билетами в кино и музыкальными афишами, выцветшими и пожелтевшими от старости. Белая вся в картинах — от пола, где висит ряд любительских акрилов, до самого потолка, где коллекцию венчают три великолепных холста: спящая девушка, которую вот-вот разорвут тигры, кошмарный Иисус на геометрическом кресте и сюрреалистический пейзаж с оплавившимися часами. — Узнаешь? — спрашивает Чонгук, которого явно распирает от гордости. — Сальвадор Дали. Оригиналы, конечно. Нора возвращается с балкона и смеется, глядя на меня, чуть ли не носом уткнувшегося в холсты. — Неплохо, да? Мы с ЧонСоком хотели подарить ему «Мону Лизу» на день рождения, потому что он тоже вечно так ухмыляется — вот опять, смотри! — но на своих двоих до Парижа далековато. Приходится обходиться местными выставками. — У Норы дома целая стена увешана Пикассо, — добавляет Чонгук, — Если бы хоть кому-нибудь еще было дело до искусства, мы бы уже считались грабителями века. Сажусь на корточки, чтобы поближе рассмотреть нижний ряд. — Это Гуки рисовал, — сообщает Нора. — Правда, здорово? Чонгук раздраженно отводит глаза: — Нора заставила меня их повесить. Я внимательно рассматриваю картины, выискивая в неловких мазках секреты их создателя. Два холста — яркие краски и истерзанная, неровная поверхность. Третья — неумелый портрет женщины с тёмными волосами. Смотрю на черную стену с ее единственным украшением — захватанным поляроидом той же женщины. Чонгук плюс двадцать лет нелегкой жизни и тёмные волосы. Заметив, куда я смотрю, переглядывается с Норой. Это мама, — говорит он. — Ушла, когда мне было двенадцать лет. — Закашлявшись, Чонгук отворачивается к окну. Кивая на неожиданно пустую желтую стену, вопросительно поднимаю брови. Это… это стена надежд, — объясняет Чонгук с ноткой смущенной гордости и почти детской невинностью. — Я приготовил ее для того, что ждет меня в будущем. — Нап… ример? — Не знаю. Зависит от того, что случится. Надеюсь, что-нибудь хорошее. Чонгук пожимает плечами, закрывая тему, и садиться на край кровати. Постукивает пальцами по колену и смотрит на меня. Нора садится рядом. Стульев нет, так что я опускаюсь на пол. Если тут и есть ковер, то его не видно под грудами мятой одежды. — Ну что ж… Тэ, — нарушает молчание Нора. — Ты зомби. Как это — быть зомби? — Я… э-э… — Как это случилось? Когда ты превратился? — Не… помню. — Не вижу на тебе ни старых укусов, ни огнестрельных ран — ничего. Очевидно, ты умер сам. Неужели рядом не нашлось охотников выжрать тебе мозг? Пожимаю плечами. — Сколько тебе лет? Пожимаю плечами. — На вид меньше тридцати, но может быть и больше — у тебя лицо такое. А почему ты не гниешь? Я даже запаха почти не чувствую. — Я не… э-э… — А функции организма у тебя все работают? Ведь нет, так? Я о чем — ты еще можешь… ну… это? — Господи, Нора, — перебивает Чонгук и для пущей убедительности тычет ее локтем в бок. — Оставь его в покое. Он не на допрос пришел. Смотрю на Чонгука с благодарностью. — Но у меня тоже есть вопрос, — говорит он. — Как ты сюда попал? Там же охрана. Пожимаю плечами: — Вошел. — А с охраной что? — Притворился… живым. — И они тебя пустили? — не унимается он. — Тед тебя пустил? — Он… отвлек… ся. Чонгук хлопает себя по лбу: — Вот это да. Это же… — Тут он замолкает, и на его лице вдруг появляется недоверчивая улыбка. — Ты выглядишь… по-другому. Тэ, ты причесался, что ли? — Он под живого замаскировался! — хохочет Нора. — Вот умора! — Невероятно. Не понимаю, как тебе удалось. Никогда ни о чем таком и не слышал. — Думаешь, он сойдет за живого? — говорит Нора. — Что будет, если вывести его на улицу, к людям? Чонгук придирчиво меня разглядывает, как фотограф, которому навязывают неумелую модель: — Наверное… шанс есть. Я ерзаю под их испытующими взглядами. Наконец Чонгук, тяжело вздохнув, встает. — В общем, пока мы не знаем, что с тобой делать, придется тебе остаться тут как минимум до завтра. Пойду погрею рису. Нора, ты будешь? — Нет, я утром приняла карбтеин, — отвечает она и с опаской косится на меня. — А ты, Тэ… не голодный? Качаю головой: — Нет, спасибо. — Потому что я, например, понятия не имею, что нам делать с твоей диетой. То есть делать-то нечего, Чонгук говорил, что у тебя нет выбора, но все равно тут… — Правда, — перебиваю я. — Все… нормально. Она смотрит на меня с недоверием. Я знаю, какие картинки мелькают сейчас у нее перед глазами. Темная комната, залитая кровью. Ее друзья, умирающие на полу. Я, тянущий к Чонгуку окровавленные руки. Даже если Чонгук и убедил ее, что я особенный, подозрительным взглядам удивляться не стоит. Нора разглядывает меня еще несколько минут. Потом бросает это дело и принимается скручивать косяк. Когда Чонгук возвращается с рисом, я с улыбкой беру ложку и кладу немного в рот. Как и все остальное, рис мало чем отличается на вкус от картона. Но все же мне удается его проглотить. Чонгук с Норой переглядываются. — И как тебе? — интересуется Гук. Корчу противную рожу. — Все равно! Ты очень давно не ел — и все еще на ногах. Как думаешь, вдруг у тебя когда-нибудь получится совсем отказаться от живой еды? Криво улыбаюсь: — Наверное… шанс есть. Чонгук улыбается до ушей. Отчасти его смешит мой сарказм, отчасти он радуется скрытой за ним надежде. Я еще ни разу не видел его таким счастливым, и от всей души надеюсь, что не ошибся. Что это правда. Что я еще не научился врать. К часу ночи Чонгук с Норой начинают зевать. В общей комнате есть раскладные койки, но уходить туда никто не хочет. Этот ярко раскрашенный кубик — теплый бункер в ледяной пустоте Антарктиды. Нора ложится на кровать. Я и Чонгук — на пол. Примерно полчаса Нора пишет что-то в блокнот, потом щелкает лампой и вскоре уже похрапывает, как крошечная, грациозная бензопила. Мы с Чонгуком лежим под толстым одеялом на груде его одежды, сваленной на жестком полу вместо матраса. Здесь все пропитано его запахом. Я полностью окружен. Он сверху, и снизу, и рядом. Вся эта комната сделана из него. — Тэ, — шепчет Чонгук, глядя в потолок. Он весь изрисован и исписан люминесцентной краской. — Что? — Я ненавижу это место. — Знаю. — Давай сбежим куда-нибудь. Я молчу и гляжу в потолок. Жаль, что я не могу прочитать, что там написано. Я представляю, что буквы — это звезды. Слова — созвездия. — Куда… хочешь? — Не знаю. Далеко. На какой-нибудь затерянный континент, где ничего такого не было. Где все живут в мире. Я молчу. — ЧонСок дружил с одним бывшим летчиком… давай запустим твой самолет! Он будет как автофургон с крыльями! Мы куда угодно сможем полететь! — Чонгук поворачивается ко мне. — Что скажешь, Тэ? Хоть на край света! Его голос исполнен такого восторга, что у меня сводит скулы. Надеюсь, сейчас достаточно темно и он не видит моего мрачного взгляда. Я не знаю наверняка, но в последнее время, стоит мне выйти в город, я чувствую застывшую в воздухе мертвенную тишину, означающую, что время, когда от проблем можно было сбежать, кончилось навсегда. Нет больше ни отпусков, ни путешествий, ни курортов. Чума поглотила весь мир. — Ты… сказал… — начинаю я, собирая волю в кулак, чтобы выразить сложную мысль. — Ты… сказал… что… — Давай, — подбадривает Чонгук. — Ты прекрасно умеешь говорить. — Ты… сказал… самолет… не целый… мир. Его улыбка меркнет. — Я? Я такое говорил? — Твой отец… бетонный… ящик… стены… ружья… Бежать… не лучше, чем… прятаться. Может, хуже. Чонгук задумывается. — Знаю, — отвечает наконец он, и мне становится стыдно, что я прервал полет его фантазии. — Все я знаю. Я уже много лет так говорю: что надежда еще есть, что все еще можно изменить и все такое, и вообще. Просто… в последнее время верить становится все сложнее. — Знаю, — эхом повторяю я, пытаясь скрыть трещины в моей искренности. — Но… сдаваться… нельзя. Он просекает мой блеф. Его голос мрачнеет. — Откуда вдруг столько оптимизма? Что ты на самом деле думаешь? Я молчу, но мои мысли для него — газетная передовица, из тех, что постепенно уменьшающимся шрифтом сообщали о «Титанике», атомной бомбе и всех мировых войнах. — Бежать некуда, да? — говорит он. Едва заметно киваю. — Весь мир. Неужели весь мир погиб? Весь захвачен? — Да. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Но… чувствую. Он тяжело вздыхает и принимается рассматривать висящие под потолком игрушечные самолетики. — И что нам теперь делать? — Надо все… исправить. — Что исправлять-то? — Не знаю. Все. Чонгук привстает на локте. — О чем ты? — Он уже не пытается говорить тихо. Нора поворачивается на бок и прекращает храпеть. — Все исправить? И как ты предлагаешь это сделать? Будь добр, поделись, пожалуйста, если у тебя есть гениальный замысел. А то ведь я совсем об этом и не думал. В самом деле, не ломать же над этим голову каждую секунду, с тех пор как мама ушла? Как все исправить? Все так изломано. Люди умирают снова и снова, все страшнее и мучительнее. И что нам делать? Или ты знаешь причину этой чумы? Я отвечаю не сразу: — Нет. Тогда что ты можешь сделать? Тэ, я правда хочу знать. Как мы можем «все исправить»? Смотрю в потолок на мерцающие в космической дали созвездия слов, отпускаю разум парить в воображаемом пространстве. Вдруг две звезды начинают меняться. Они кружатся, фокусируются и, наконец, обретают безупречную четкость. Они становятся… буквами. П Р — Пр… — шепчу я. — Что? — Пр, — повторяю. Это звук. Даже слог. Туманное созвездие превращается в слово. — Что это? — спрашиваю я и показываю в потолок. — Что «что»? Цитаты? Встаю и очерчиваю рукой нужное предложение: — Вот это. — Это строчка из «Представь» Леннона. — Какая? — «Попробуй, это просто». Я замираю, глядя в потолок, как отважный покоритель космоса. Потом опять ложусь, подложив руки под голову, широко раскрыв глаза. У меня нет ответов для Чонгука, но я чувствую, они существуют. Тусклые мерцающие точки в темной дали. Тихие шаги. Грязь под ботинками. Ни взгляда в сторону. Странные мантры крутятся у меня в голове. Старые, дряхлые мантры из темных переулков. Куда ты идешь, ЧонСок? Глупый ребенок. Безмозглый мальчишка. Куда? Каждый день вселенная становится все больше, темнее, холоднее. Замираю у черной двери. В этом железном доме живет мальчик. Я его люблю? Трудно сказать. Но кроме него ничего не существует. Он — одинокое красное солнце в расширяющейся пустоте. Я захожу в дом. Он сидит на лестнице, обняв колени. Прикладывает палец к губам. — Папа, — шепчет он. Смотрю наверх, в сторону комнаты генерала. Из сумерек доносится его голос: — Вот и ты, Чонгук. Водная горка. Помнишь водную горку? Я десять ведер перетаскал, чтобы ты один раз съехал. Двадцать минут работы ради десяти секунд счастья. Стоило того? Я думал, что да. Мне нравилось смотреть на твое лицо, когда ты вылетал из трубы. Даже тогда ты был копия матери. Чонгук тихо встает и направляется к выходу. — Ты весь в нее, Чонгук. Весь в нее. От меня в тебе ничего нет. Как она могла? Открываю дверь и пячусь наружу. Чонгук неслышными шагами выходит за мной. — Как можно было быть такой слабой? — продолжает его отец голосом до слез раскаленной стали. — Бросить нас одних? Уходим молча. С неба моросит дождик, и мы стряхиваем его с волос, как собаки. Мы идем к полковнику Россо. Его жена открывает дверь, видит лицо Чонгука— и крепко его обнимает. Наконец-то мы снова в тепле. Россо сидит в гостиной, пьет кофе и читает книжку, явно побывавшую где-то в сырости, а потом рассохшуюся. Чонгук и миссис Россо отправляются на кухню, а я сажусь напротив. — Привет, ЧонСок, — говорит он. — Здравствуйте, полковник. — Как ты, держишься? — Пока жив. — Для начала неплохо. Как живется одному? — Отвратительно. Некоторое время Россо молчит. — Что-то не так? Долго подбираю слова. Кажется, я забыл большую их часть. — Он мне соврал, — наконец тихо произношу я. — О чем? — Сказал, что мы все исправим. Что если не сдаваться, рано или поздно все будет хорошо. — Он в это верил. По-моему, я тоже верю. — А потом взял и погиб. — Мой голос дрожит. Сжимаю его в тиски. — Бессмысленно погиб. Он не был на поле боя, не принес себя в жертву ради великого дела, просто несчастный случай на работе, какой мог случиться с кем угодно и когда угодно в истории. — Чон… — Сэр, я не понимаю. Какой смысл восстанавливать мир, если нам и жить-то всего ничего? Зачем столько вкалывать? Рано или поздно все закончится. Без предупреждения. Кирпич по башке — и все. Россо не отвечает. Мы молчим, и тихие голоса на кухне кажутся громче. Они переходят на шепот, пытаясь скрыть от полковника то, что он наверняка и без них знает. Наш мир слишком устал, чтобы кого-то волновали преступления вождей. — Я хочу вступить в войска Обороны, — объявляю я. Мой голос тверд. Мое лицо — камень. Россо со вздохом откладывает книгу. — Зачем, ЧонСок? — Потому что в этом мире нет смысла заниматься чем-то еще. — Я думал, ты хочешь стать писателем. — Это никому не нужно. — Почему? — Есть множество дел гораздо важнее. Генерал Гриджо говорит, что скоро всему конец. Я не хочу тратить свои последние дни, царапая буквы на бумаге. — Литература — это не буквы на бумаге. Это общение. Это память. — Всe это больше никому не нужно. Поздно. Он изучает мое лицо. Снова берет свою книгу и спрашивает: — Знаешь, о чем она? — «Гильгамеш»? — Да. Эпос о Гильгамеше, одна из самых первых книг в истории. Можно даже сказать, дебютный роман человечества. — Россо принимается листать ломкие пожелтевшие страницы. — Любовь, секс, кровь и слезы. Поиски вечной жизни. Бегство от смерти. — Он протягивает книгу мне. — Больше четырех тысяч лет назад она была написана на хрупких каменных табличках людьми, которые пахали землю и редко доживали до сорока. Она пережила войны, катастрофы и эпидемии и до сих пор не потеряла смысла. Вот он я — сижу посреди руин и читаю. Я смотрю на Россо, но книгу не беру. Мои пальцы впиваются в кожаные подлокотники. — Породивший эту книгу мир давно погиб, мертвы все, кто имел к ней хоть какое-то отношение. И тем не менее она продолжает влиять на настоящее и будущее, а все потому, что кто-то не поленился сохранить ее. Сказать словами. Запомнить. Хватаю книгу и открываю посередине. На месте слов, обратившихся в прах, и строк, навсегда утраченных историей, страницы испещрены многоточиями. Я смотрю на них, и все вокруг заполняется точками. — Не хочу ничего помнить, — говорю я и захлопываю книгу. — Я хочу вступить в войска Обороны. Я хочу рисковать жизнью. Я хочу забыть. — Что ты говоришь, ЧонСок? — Ничего. — А кажется, как будто говоришь. — Нет. — Столпившиеся в комнате тени забиваются в мельчайшие черточки наших лиц, отнимают цвет у наших глаз. — Ничего, достойного слов, не осталось. Я оцепенел. Я плыву в черноте его мыслей и вибрирую в унисон его горю, я огромный церковный колокол. — ЧонСок, что ты делаешь? — шепчу я в пустоту. — Превращаешься? Восстанавливаешь свою жизнь? Т-с-с-с, — говорит он. — Молчи, а то все испортишь. Мне это нужно. Я заплываю в соленую тьму его непролитых слез. Я жду. Утреннее солнце заливается через балконное окно прямо в комнату. Зеленоватое свечение граффити растворилось в синеве потолочной краски. Остальные все еще спят, я же бодрствовал почти всю ночь, за исключением пары нелегких часов. Не в состоянии и дальше оставаться в неподвижности, я вылезаю из-под одеяла и потягиваюсь, щелкая суставами, подставляя палящему солнцу то одну, ту другую щеку. Нора бормочет во сне какие-то медицинские словечки, не то «митоз», не то «мейоз»… а может, и «некроз». Рядом лежит потрепанный учебник. С любопытством наклоняюсь над ней и осторожно беру книгу. Я не могу прочесть заголовок, но обложку узнаю сразу. Умиротворенное спящее лицо с обнаженными венами на шее. «Анатомия» Грея. Бросив нервный взгляд через плечо, выхожу в коридор и принимаюсь листать. Все органы и кости, вся затейливая архитектура человеческого тела слишком хорошо мне знакома. В этой книге рассеченные тела чисты и совершенны, их черты не запятнаны ни грязью, ни кровью. Тикают минуты, а я сижу над иллюстрациями, как мальчишка-католик с «Плейбоем», терзаясь чувством вины. Подписей я прочесть не могу, но пока изучаю картинки, в голове всплывает несколько латинских слов, наверное, из прежней жизни. Либо я нахватался их на какой-нибудь лекции в колледже, либо насмотрелсяя документального кино. В моей голове термины кажутся нелепыми, неуместными, но я хватаюсь за них, закрепляю в памяти. Зачем мне это надо? Зачем мне названия и предназначения всех этих безупречно красивых устройств, которые я годами осквернял? Потому что я не заслуживаю их анонимности. Я хочу боли знания, я хочу познать их, а через них и себя, я хочу понимать, кто я такой. Может быть, этот докрасна раскаленный, стерилизованный слезами скальпель сможет вырезать из меня гниль. Так проходят часы. Рассмотрев каждую страницу и вытащив из памяти каждый слог, который там скрывался, осторожно кладу книгу обратно Норе на кровать и выхожу на балкон, надеясь, что теплое солнце хоть как-то успокоит мою нравственную тошноту. Опираюсь на поручень и рассматриваю узкие улочки города. Ночью темный и безжизненный, сейчас он гудит, как Таймс-сквер. Интересно, чем они все занимаются? У нас в аэропорту тоже иногда собираются толпы, но на самом деле там ничего не происходит. Мы ничего не делаем, мы ждем, пока что-нибудь случится. Здесь же все утопает в пьянящем дурмане желаний. Мне вдруг хочется спуститься к ним, живым, смешаться с потной, одышливой толпой, задевать прохожих плечами, расталкивать всех на своем пути. Если на мои вопросы и есть ответы, то они сокрыты где-то там, под тяжелыми подошвами грязных ботинок. Из комнаты до меня доносятся тихие голоса — наконец-то проснулись. Возвращаюсь в дом и залезаю обратно под одеяло рядом с Чонгуком. — Доброе утро, Тэ, — неуверенно говорит Нора. Кажется, ей все еще сложно разговаривать со мной как с человеком. Каждый раз, когда приходится таким образом подтверждать мое существование, она едва сдерживает смех. Раздражает, но можно понять. Я диковина, к которой сразу не привыкнешь. — Привет, — хрипит Чонгук, выглядывая из-за подушки. У него припухли глаза, а на голове вообще творится нечто невообразимое — такой растрепанной я его еще ни разу не видел. Интересно, хорошо ли ему спалось и что снилось. Жаль, что я не могу загнуть в его сны с той же легкостью, с какой он навещает мои. Чонгук перекатывается на бок и подпирает голову рукой. Прокашливается. — Итак. Вот ты и здесь. Что теперь?