Часть 14

       — Хочу… посмотреть город. — Зачем? — Он испытующе смотрит на меня. — Хочу… знать, как вы… живете. Живые. Он поджимает губы. — Слишком рискованно. Тебя могут заметить. — Да ладно тебе, — вмешивается Нора. — Сюда-то он как-то добрался. Давай устроим экскурсию! Приведем его в порядок, переоденем. Если даже Тед его не раскусил, то и в город ему можно! Будет осторожно себя вести — ничего с ним не случится. Тэ, ты ведь будешь осторожен? Киваю, не сводя глаз с Чонгука. Он некоторое время молчит. Наконец откидывается на спину и испускает вздох, который мы с Норой принимаем за согласие. — Ура! — радуется Нора. — Погоди радоваться. Тэ, сначала мы разберемся с твоим внешним видом. Если получится неубедительно, все отменяется. И если кто-нибудь на улице начнет на тебя пялиться, тоже. Согласен? Киваю. — Не кивай, говори словами. — Согласен. Взъерошенный, Чонгук вылезает из-под одеяла, забирается на кровать и начинает придирчиво меня рассматривать. — Ладно, — говорит он. — Попробуем привести тебя в приличный вид. Мне моют и стригут волосы. Истирают об мои зубы новую зубную щетку, но в лучшем случае моя улыбка потянет на англичанина-кофемана. Пытаются переодеть меня во что-то подходящее по размеру из вещей Чонгука, но он такой подросток, что ее футболки и рубашки вот-вот лопнут на мне как на качке. В конце концов они сдаются, и я сижу голый в ванной и жду, пока они постирают мои брюки и подходящую, но слишком грязную футболку. Решаю принять душ. Я давно позабыл чувство струящейся по телу воды и теперь смакую его как первый глоток вина, как первый поцелуй. Горячие струи смывают с меня месяцы, если не годы грязи и крови — частично моей, но в основном чужой. Вся эта дрянь стекает в водосток, в подземный мир, на тот свет — где ей и место. Из-под грязи проступает моя кожа — светло-серая, вся в порезах, царапинах и дырках от пуль, но чистая. До сих пор я ни разу не видел своего тела. Когда моя одежда высохла я одеваюсь, наслаждаясь незнакомым чувством чистоты. Верх больше не липнет к телу. Штаны больше не трут. Чонгук помогает мне с прической и укладывает волосы чем-то липким. Нора тщательно обрызгивает меня мужским дезодорантом, при запахе которого Чонгук недовольно морщится. Потом они принимаются обсуждать, не надеть ли на меня солнечные очки, но в итоге решают, что мои неестественно серые глаза будут выглядеть менее подозрительно, чем любые попытки их скрыть. — Не так это и заметно, — заявляет Чонгук. — Не играй ни с кем в гляделки — и все. — Все будет нормально, — добавляет Нора. — Все равно здесь никто ни на кого особо не смотрит. Завершающая деталь моей маскировки — грим. Сижу перед зеркалом, как голливудская актриса, готовящаяся к крупному плану, а Нора меня пудрит и румянит — раскрашивает мою черно-белую кожу. Наконец все закончено — и я в изумлении смотрю в зеркало. Я живой. Я красивый, молодой, счастливый, успешный, в самом расцвете сил, у меня только что закончилась деловая встреча, и я направляюсь в спортзал. Не выдерживаю и смеюсь. Смотрю на себя в зеркало, и вся нелепость происходящего выплескивается наружу. Смех. Тоже в первый раз. — Вот это да! — поражается Нора. Чонгук только хмыкает, склонив голову. — Да ты красавчик! Гука, одолжи мне его! Только на сегодня! — Заткнись ты, — смеется парень и продолжает меня разглядывать. Трогает узкий желобок у меня на лбу, из которого когда-то торчал его нож. — Это надо будет прикрыть. Извини, Тэ. — Наклеивает сверху пластырь и прижимает его рукой. — Вот так. — Снова отступает и смотрит на меня, как художник-перфекционист на новую картину — довольным, но критическим взглядом. — Убе… дительно? — Хм-м, — отвечает он. Растягиваю губы в своем лучшем подобии обаятельной улыбки. — Господи. Никогда больше так не делай. — Веди себя естественно, — поддакивает Нора. — Представь себе, что ты в аэропорту, среди друзей. Если вы друг с другом дружите, конечно. Вспоминаю тепло, которое прилило к моему лицу, когда Чонгук впервые назвала меня по имени — еще в аэропорту, над лотком тайской лапши и бутылкой пива. — Вот, другое дело, — одобряет Нора. Чонгук кивает и закрывает рот кулаком, как будто пытается сдержать какое-то очень сильное чувство. Головокружительную смесь восторга, гордости и любви. — Чистота тебе идет, Тэ. — Спасибо. Он делает глубокий, решительный вдох. — Ну хорошо. — Натягивает на свои кудри вязаную шапочку и застегивает спортивную куртку. — Пошли смотреть, как изменились люди, с тех пор как ты с ними распрощался. В прежние времена, отправляясь на охоту, я нередко поднимал глаза на Стадион и представлял себе рай на земле. Стадион был для меня городом-утопией, населенным счастливыми, красивыми, ни в чем не нуждающимися людьми, я завидовал им, как мог, и оттого еще сильнее хотел их всех съесть. А теперь… кто бы мог подумать. Крыши из гофрированного железа, блестящие на солнце. Зудящие мошкарой загоны, переполненные беспокойным, накачанным гормонами скотом. Покрытое неотстирываемыми пятнами белье, белыми флагами хлопающее на проводах. — Добро пожаловать в Город-Стадион! — раскинув руки, восклицает Чонгук. — Самое большое поселение людей на территории, ранее известной как Америка. Зачем мы тут остались? — бормочут во мне голоса, пока Чонгук показывает достопримечательности. — Что такое город, зачем он нам нужен? Откажись от культуры, торговли, бизнеса и удовольствий — и что от него останется? Пустая. сеть безымянных улиц, населенных безымянными людьми? — Нас в этой клетке больше двадцати тысяч, — рассказывает парень, пока мы проталкиваемся к центральной площади. — Скоро станет так тесно, что мы схлопнемся. И останется от человечества огромная безмозглая амеба. Почему мы не разъехались? Не поднялись в горы, не пустили корни там, где воздух прозрачнее и вода чище? Что нам нужно друг от друга, зачем мы остаемся в этом душном нагромождении тел? Я стараюсь смотреть под ноги, не выделяться из толпы и не бросаться в глаза. Украдкой поглядываю на сторожевые вышки, водонапорные башни, новые здания, растущие буквально на глазах, все в искрах электросварки — но в основном смотрю на свои ноги. На асфальт. На грязь и собачье дерьмо, скрадывающие резкие углы улиц. — Мы выращиваем меньше половины необходимого провианта, — сообщает Чонгук, когда мы проходим мимо садов — зеленой дымки зелени за ироничными стеклами парников. — Так что вся настоящая еда выдается скудным пайком, а когда его не хватает — догоняемся карбтеином. Трое подростков в желтых комбинезонах тащат тележку с апельсинами, и у одного я замечаю на щеке странные пятна, темные сухие вмятины, как на яблоке, как будто клетки просто взяли и усохли. — О лекарствах я вообще не говорю — их каждый месяц уходит столько, что хватило бы набить целую аптеку. Разведкоманды едва успевают пополнять запасы. Рано или поздно у нас кончится последний пузырек прозака, и мы пойдем войной на соседей. Или мы просто боялись? — недоумевают голоса. — Если страх правил нами в лучшие времена, разве справились бы мы с худшими? Конечно нет — мы окружили себя самым высоким забором, какой нашли. Нас становилось все больше. Нас наконец стало больше всех. И мы сделались сильнее всех, и мы выбрали величайших генералов и нашли больше всех оружия, думая, что этот максимализм как-то перекуется в счастье. Но это было бы слишком просто. — Самое удивительное, — говорит Нора, с трудом разминувшись с чудовищно раздутым животом беременной женщины, — что всем, похоже, наплевать, сколько у нас проблем, они только и знают, что новых детишек стругать. Давайте, давайте населим мир нашими копиями, ведь раз когда-то повелось, значит, так и надо жить! Чонгук бросает на Нору косой взгляд, хочет что-то сказать, но передумывает. — И пусть мы скоро передохнем с голоду и нас похоронят под горой обкаканных пеленок, никому не хватает смелости и заикнуться, что сейчас не время плодиться и размножаться. — Да, но… — неожиданно робко возражает Чонгук. — Тебе не кажется, что… Не знаю… Что в этом есть своя красота? Что мы продолжаем жить и расти вопреки даже тому, что наш мир давно умер? Что мы возрождаемся, сколько бы нас ни погибло? — И чего такого красивого в этом твоем возрождении? Герпес тогда тоже красивый? — Да хватит тебе притворяться, Нора, ты же любишь людей. Это ЧонСок у нас был мизантропом. Нора со смехом пожимает плечами. — Дело не в поддержании популяции, а в сохранении знаний, передаче их другим поколениям. Только так нам не настанет конец. Эгоизм, конечно, но какой иначе смысл у наших жизней, раз они такие короткие? — Наверное, — уступает Нора. — Все равно ничего другого нам после себя теперь не оставить. — Вот именно, все угасает. Говорят, в этом январе развалилась последняя страна на земле. — Правда? Какая? — Не помню. Швеция, что ли. — То есть политическая карта официально пуста. Какая тоска. — Ну у тебя хоть какое-то культурное наследие есть. Твой папа был из Эфиопии, да? — Да какая мне сейчас разница? Он свою родину не помнила, я там никогда не была, а теперь ее вообще не существует. Все, что у меня осталось, — темная кожа, и кому сейчас есть до этого дело? Через год-другой все равно все станем серыми, — говорит Нора и машет в мою сторону рукой. Они продолжают препираться, а я потихоньку отстаю. Я вижу, как они говорят и жестикулируют, слушаю их голоса и не слышу слов. Что от нас осталось? — стенают призраки из мрака моего подсознания. — Ни стран, ни культур, ни войн, ни даже мира. Что у нас в основе? Что шевелит нашими костями, когда на них не осталось мяса? К обеду мы выходим на улицу, ранее известную как улица Алмаза. Впереди здания школ — приземистые, самодовольные, — и мой желудок сжимается в кулак. На повороте Чонгук ненадолго останавливается и бросает печальный взгляд на светлые школьные окна. — Это учебный центр, — говорит наконец он. — Тебе там не на что смотреть. Пошли дальше. Я с радость следую за ним прочь от этой мрачной улицы, но мой взгляд задерживается на ярко-зеленой табличке. Я почти уверен, что первая буква — «Ч». — Как… называется? — спрашиваю я, указывая на знак. — Улица Чона, — улыбается Чонгук. — Раньше тут тоже была картинка, что-то вроде алмаза, — говорит Нора. — Но когда построили школы, его папа взял и переименовал улицу. Правда, прелесть? — Да, — кивает Чонгук. — Иногда и папа на такое способен. Он ведет нас вдоль стены к противоположной главным воротам стороне. Здесь вход в широкий, темный туннель. Наверное, когда-то, когда тысячи людей еще умели радоваться подобной ерунде, через эти туннели на поле выходили спортивные команды. Раз туннель напротив — вход в мир живых, неудивительно, что этот ведет на кладбище. Чонгук машет бейджиком перед охраной, и нам открывают ворота. Мы выходим на огромное холмистоe поле, огороженное сеткой-рабицей. Черные кусты боярышника сторожат классические каменные надгробия — кресты, ангелы, святые — и тянут лапы к пестрому серо-золотому небу. Надгробия, наверное, вынесены из какого-нибудь заброшенного похоронного бюро. Эпитафии, похожие на граффити, нанесены на них краской поверх старых резных надписей. — Здесь мы хороним… то, что от нас остается, — говорит Чонгук. Он подходит поближе, а мы с Норой останавливаемся у входа. Ворота закрыты, и пульс людской жизни сюда не пробивается. Он замещается стоическим молчанием тех, кто умер… навсегда умер. Здесь хоронят обглоданные кучки костей и мертвецов с простреленной головой. Понятно, почему кладбище снаружи оно не только занимает больше места, чем все здешние фермы, вместе взятые, но и боевой дух не поднимает. Куда более мрачное напоминание, чем мирные, залитые солнцем упокойные лужайки старого света. Это напоминание о будущем. Здесь похоронены не люди, с утратой которых можно смириться, а весь человеческий род, вся цивилизация, весь мир. — Ты уверен, что хочешь сюда сегодня? — ласково спрашивает Нора. Чонгук смотрит на холмы, поросшие клочками бурой травы. — Я хожу сюда каждый день. Сегодня день. Вторник. — Да, но… Нам тебя подождать? Чонгук задумчиво оборачивается ко мне, прикусывает губу. Задумчиво качает головой: — Нет. Пойдемте. Шум города водопадом льется в уши, стоит охраннику впустить нас на порог Стадиона. Не успели за нами закрыться ворота, я снова чувствую шевеление в животе. Ну вот, Тэ, началось. Готов? — Черт возьми, — вполголоса бормочет Чонгук. Из-за угла прямо перед нами появляется генерал Гриджо, его отец. В сопровождении еще двух военных офицеров он направляется прямо к нам. Их форма, впрочем, далека от традиционной. Они одеты в простые светло-серые рубашки и рабочие штаны — ни нашивок, ни погон, ничего. Карманы, пояса для инструментов и ламинированные бейджики. Крупнокалиберные пистолеты поблескивают в поясных кобурах. — Спокойно, Тэ, — шепчет Чонгук. — Ничего не говори, притворись… что стесняешься. — Сынок! — неловко выкрикивает генерал с довольно большого расстояния. — Привет, пап, — говорит Чонгук. Генерал и его свита останавливаются перед нами. Он легонько сжимает его плечо: — Как дела? — Нормально. Гуляем. Генерал смотрит на Нору, кивает ей, переводит взгляд на меня. Вглядывается повнимательнее. Достает рацию. — Тед. Тот тип, который вчера мимо тебя проскользнул. Молодой человек в классических штанах? Высокий, худой, бледный? — Пап, — вмешивается Чонгук. Рация трещит в ответ. Генерал убирает ее и достает наручники. — Вы задержаны за несанкционированный доступ на территорию Стадиона, — сообщает мне он. — Вас препроводят… — Господи, отец! — не выдерживает Чонгук и отталкивает его от меня. — Да что с тобой такое? Он же не преступник какой, он из Купола Голдмэн! И по пути его чуть не сожрали! Может, все-таки не надо на него собак спускать? — Кто он? — сурово спрашивает генерал. Чонгук вклинивается между нами, как будто пытается заставить меня молчать. — Его зовут… Тэ… хен… Правильно, ты Тэхен? — Бросает на меня быстрый взгляд, я киваю. — Это новый друг Норы. Я его сегодня вообще в первый раз вижу. — Видели, какой модник? — жизнерадостно встревает Нора, хватая меня за локоть. — Я и не знала, что на свете остались парни, которые носят сейчас такие штаны. Помешкав, генерал натянуто улыбается и убирает наручники. — Приятно познакомиться, Тэхен. Вы, наверное, в курсе, что если собираетесь задержаться у нас дольше чем на три дня, придется зарегистрироваться в иммиграционной службе. Киваю, стараясь не встретиться с ним взглядом. Но его лицо так и притягивает. Тот неловкий совместный ужин, свидетелем которого меня сделало видение, произошел пару лет назад, не раньше. Но сейчас генерал выглядит на десять лет старше. У него острые скулы. Зеленоватые вены просвечивают на лбу. Один из офицеров откашливается. — Я слышал про ЧонСока, мистер Каберне. Мои соболезнования. Нам будет его очень не хватать. Полковник Россо невысокий и коренастый, с сильными руками и широченными плечами, нависающими над неизбежным стариковским брюшком. Волосы у него белые и пушистые, за толстыми очками — большие, влажные голубые глаза. Чонгук искренне улыбается ему: — Спасибо, Рози. Мне тоже. Их диалог почему-то звучит фальшиво, хотя ничего такого в нем нет. Как будто они плещутся на поверхности, когда под ними километры воды. Скорее всего, они уже успели все обсудить в куда менее формальной обстановке, подальше от официозного взгляда Гриджо. — Мы понимаем, что вы расстроены, полковник Россо, — встревает тот. — Однако я буду очень благодарен, если вы не станете обращаться к моему сыну иначе как по его настоящему имени, что бы он там про себя ни сочинял. Полковник выпрямляется: — Прошу прощения, сэр. Не хотел вас задеть. — Это же просто прозвище, — говорит Нора. — Мы с Соком всегда думали, что он скорее Каберне, чем… Под тяжелым взглядом Гриджо она замолкает. Генерал медленно поворачивается ко мне. Я избегаю его взгляда. — Нам пора, — сообщает он вдруг. — Приятно познакомиться, Тэхен. Сегодня у меня весь вечер встречи, а утром отправляюсь в Голдмэн на переговоры о слиянии. Буду дома через несколько дней. Чонгук кивает. Генерал со свитой уходят без лишних слов. Чонгук смотрит в землю, его мысли витают далеко-далеко. Первой не выдерживает Нора: — Вот это стрем так стрем! — Пошли, — говорит Чонгук. — Мне надо подышать. Я все еще смотрю вслед его отцу. Перед тем как исчезнуть за углом, он оборачивается, и у меня по коже бегут мурашки. Во време неловкой прогулки я понял, что мне надо отлить. Мертвые не пьют, так что и мочиться нам обычно не приходится. Надеюсь, я еще помню, как это делается. Иду в ближайший туалет и упираюсь лбом в стену над писсуаром. Расстегиваю ширинку и смотрю вниз — вот и он. Волшебный инструмент жизни и смерти и еб-ли-на-первой-свиданке-на-заднем-сиденье. Висит, обмякший, бесполезный, и молча укоряет меня за плохое обращение. Вспоминаю анонимные кляксы из прошлой жизни. Наверное, все они давно мертвы. Или мертвы. Наконец — Чонгук, свернувшаяся рядом со мной в огромной кровати. Мне вспоминается его тело в дурацком белье, его дыхание у моих глаз, пока я рассматриваю каждую черточку на его лице, гадая, какие загадки таятся в сияющем ядре каждой клетки его тела. В общественном сортире, провонявшим дерьмом и мочой, я стою и думаю: неужели слишком поздно? Или из скрежещущей пасти небес все-таки можно вырвать последний шанс? Я хочу новое прошлое, новые воспоминания, новое знакомство с новой первой любовью. Я хочу начать заново во всем. Выхожу из туалета, едва держась на ногах. Слышу голоса, они звучат неразборчиво. Чонгук и Нора увлеклись разговором, перешептываются и смеются. К ним подходит парень лет тридцати и говорит Чону какую-то сальность. Нора бросает на него злобный взгляд и что-то отвечает, кажется, с сарказмом, а Чонгук велит оставить их в покое. Пожав плечами, тот возвращается к своим друзьям. Тут Чонугк выкрикивает какое-то оскорбление, и пока второй смеется, первый с жестокой улыбкой выкрикивает ответ. На секунду Чон замирает. Потом они с Норой поворачиваются к ним спиной, и Нора принимается ему что-то нашептывать. — Что… случилось? — спрашиваю я, подойдя поближе. Оба типа смотрят мне в спину. — Ничего, — отвечает Чонгук дрожащим голосом. — Все нормально. — Тэ, ты не отойдешь на минутку? — просит Нора. Смотрю на одну, потом на другого. Они ждут. Ухожу за угол. Меня переполняют чувства. Приваливаюсь к ограде — до улицы семь головокружительных этажей. Почти во всех окнах темно, и только фонари на обочинах мерцают и пульсируют, как живые. Диктофон Чонгука настойчиво оттягивает мой карман. Достаю и смотрю на него. Не стоит, конечно… но я… сейчас мне это нужно… Закрываю глаза. Пошатнувшись, опираюсь одной рукой на перила. Чуть-чуть перематываю назад и включаю. …безумие… а впрочем, почему? Только потому, что он… такой, какой он есть? И вообще, «зомби» — дурацкое слово… Снова мотаю назад. В голове почему-то крутится, что в пробеле между началом этой записи и концом предыдущей сосредоточилось все то время, что я знаю Чонгука. Весь смысл моей жизни в паре секунд шипения ленты. Жму на «стоп», включаю. …думает, что никто не знает, хотя все всё знают. Они просто боятся с ним связываться. Чем дальше, тем хуже. Сегодня он заявил, что любит меня. Вот прямо так и сказал. Что я красивый, что во мне заключено все, что он так любил в маме, и если со мной что-нибудь случится, он с ума сойдет. И все это правда. Я знаю, глубоко внутри он именно такой… но чтобы это прорвалось, нужно было напиться до зеленых чертей… Так противно… Тошно. На пленке долгая пауза. Заглядываю за угол, мне стыдно, но я не могу удержаться. Здесь все личное. Знание, которое я должен заслужить месяцами терпеливой близости. Но… мне очень хочется дослушать. Я думал заявить на него. Явиться в клуб и заставить Рози его арестовать. Я не против выпивки, наоборот, только за, но папа… с ним все по-другому. Для него это не праздник, а, наоборот, что-то мучительное, страшное, он как будто готовится к какой-то чудовищной средневековой хирургической операции. И… да… я знаю почему. Я сам делала вещи и похуже, но он… он просто… — Его голос прерывается, он шмыгает носом, будто сам себя упрекает. — Господи, — всхлипывает он. — Вот черт. Еще несколько секунд шипения. Я прислушиваюсь. Вдруг появляются ребята. Разворачиваюсь и швыряю диктофон в темноту. Но это не Чонгук. Это те двое, которые подходили к ним. Толкаясь, они вываливаются на улицу и с кривыми усмешками зажигают по сигарете.