0: «Дырка в боку засвистела»

      — Сэнсэй! Сэнсэй!       В ответ на громкий крик женщина оборачивается и доброжелательно улыбается. У неё в ладонях несколько жухлых листочков, пожелтевших по краям, но в середине оставшихся зеленоватыми, свежими. Она щурится без очков и улыбается подбежавшему подростку, протягивая ему свою руку, подзывая ближе. Длинные пальцы с пятнышками чернил у кутикул и на фалангах, нежная кожа, покрытая морщинками, аккуратно стриженные ногти — порой руки могут сказать об их хозяине намного больше, чем глаза-зеркала-души. Руками люди постоянно что-то да делают: пишут, машут, стирают, готовят, копают, сжимают, трут, гладят, убирают, выжимают. Руками люди душат, губят, дают шанс, отвергают, прижимают.       Глазами люди только смотрят на плоды рук своих, а пальцы могут угрожать, вдавливать и раздавливать, толкать и ковырять. По глазам никогда не поймёшь, каков человек на самом деле, а по его ладоням, испещренным глубокими складочками, по ощущениям нежным или грубым, наделенным мозолями и мелкими ранками, по этим ладоням разглядишь непросто душу, разглядишь лицо, разглядишь жизнь.       Учительница тянет нежные, добрые руки, в одной из них сжимая рыже-зеленые листочки.       Лет шестнадцать-семнадцать на вид, лохматый и с широкой, лопающейся в уголках губ улыбкой, подросток легонько кланяется, держа руки за спиной. Женщина смотрит ему в глаза обеспокоено, чувствуя что-то неладное, осматривает форменную курточку с эмблемой школы и видит вместо неё блестящую железяку с каким-то рисунком. Хочет приглядеться, но не успевает.       — Сэнсэй! Сэнсэй!       Подростки окружают со всех сторон, держа руки за спиной. В глаз попадает солнечный зайчик, ослепляя, когда слышится тонкий писк.

***

      Существовали люди, в которых было настолько много любви, что они это чувство стремились излить на всех людей, добрых и злых. Они отдавали всех себя на алтарь, не прося ничего взамен, желая потакать всем похотям, порокам, желаниям и нуждам объектов их симпатии. Такие люди любят бесконечно долго, обычно заводят семью, изливают все свое тепло на мужа или жену, детей, близких. Любовь самоотверженная и чистая, направленная на полное сосредоточение не на себе, а на другом, любимом человеке, не становится одержимостью, но граничит с ней, поскольку отключает у человека чувство самосохранения, гордости, заставляя только любить-любить-любить.       Другие же любят для красоты. Им приносит странное наслаждение иметь в себе приятное ощущение наполненности, влюбленности. Не столь важная взаимность в этом случае, сколько важен факт наличия чувств. Такие люди любят поверхностно, не принимая никаких действий и, чаще всего, меняя объекты своей симпатии достаточно часто. Они любят, сгорают, уходят, снова любят — и так по кругу. Запас внутри них не истощается, потому что тратят они до смешного мало, просто мизерно на каждого, упиваясь только поверхностным «я люблю». Привязываться к таким — опасное занятие, ведь когда сгорят чувства этих людей, сгорят и чувства объекта их симпатии.       Бывает любовь сумасшедшая, присущая гордецам, жаждущим признания. Таким людям важно пожертвовать своей жизнью, совершить какой-то подвиг, и совершенно неважно, нужен ли этот самый подвиг их возлюбленным. Они представляют себя героями сказок, комиксов про супергероев — что угодно, но они представляют себя на пьедестале с повисшими в их руках, безвольными и нуждающимися, тешущими их эго близкими. Порой такая любовь подразумевает под собой желание сотворить для объектов привязанности проблемы и опасности, чтобы появиться вовремя и спасти. Привязанность им не так важна, сколько важно приятное чувство собственной важности.       У Хотару Айко любовь была странной, неподходящей ни под один вид. Хотару Айко, почти сразу же после училища попавшая в следовательский отдел, специализирующаяся на психологии криминальных лиц, умела любить только себя, своего хомячка Тофу и вредные привычки.       Таких привычек у неё было много: портить отношения с людьми, которые ей потом могут понадобиться, курить во время раздумий, принимать (на душу грех) разные гадкие таблетки, запивать их алкоголем, а потом спать беспробудно несколько суток.       Господин Томо, старший следователь и по совместительству единственный не воображаемый друг Айко, всегда думал, что когда-нибудь эта мелкая заноза в его заднице придет под кайфом на перестрелку и с громким криком «я пацифист» застрелит себя из собственного зонтика.       Особенно он убеждался в возможности такого цирка, когда сидел в квартире-студии Хотару, наблюдая за полудохлым существом — за ней. Девушка терла остервенело заспанные глаза, лениво потягивала зеленый чай, пытаясь понять, что от неё хотят.       — Я дал тебе это дело, возложил на тебя такие надежды. А ты?       — А я?       — А ты, — господин Томо щелкнул языком, неодобрительно сощурив глазки, — взяла и пропала на четыре дня. Я-то думал, ты носишься по городу, ищешь этих поехавших ублюдков, работаешь серыми клеточками.       — Вообще-то…       — А ты спала! Спала четыре дня, пока у нас здесь бегали федералы, драли нам задницы. А эта сраная секта всё ещё продолжает свои буйства!       В ответ последовала тишина и продолжительный шорох фантика от шоколадной конфеты. Шуршание обертки было таким неприятным и долгим, потому что следовательница нарочито медленно и спокойно, слой за слоем, разворачивала лакомство. Потом с невинным выражением лица сунула его себе в рот, тщательно пережевывая.       Она на самом деле не любила сладкое, но почему-то всегда давилась этими конфетами.       Хотару замолчала, давая мужчине слабую надежду, что утренняя мозгомойка не была напрасной, однако стоило ей снова открыть рот, как все мечты на адекватность девушки разбились в щепки.       — Хо, у тебя такие милые щечки, Томо-сан, ты когда злишься, похож на моего хомячка Тофу, — Айко смеется с набитым сладостями ртом. Она откидывается на спинку дивана, заводя руки за голову. — Эх, вы все такие смешные… Сто сорок пять пропущенных и тысяча пятьсот двадцать семь сообщений — это только четыре дня. И что отдел сделал во время моего отсутствия? А? Допустил теракт?       — Какой…       Господин Томо не успевает договорить, когда хозяйка квартиры щелкает пультом, включая небольшой, старенький телевизор в углу с потертыми обоями. На экране загорается заставка новостной программы, а симпатичная женщина с жемчужно-белыми зубами и ровным, блестящим каре волнительно и испуганно говорит о произошедшем несколько мгновений ранее взрыве в парке около старшей школы, где группа выпускников с их учительницей по английскому стали жертвами массового террора.       Хотару лениво наблюдает за горящими деревьями, обуглившийся травой и следами бедствия. Благо, что радиус самодельной бомбы был невелик, так что пострадавших не много. Её большие, водянисто-голубые глаза медленно моргают, переключая все внимание на мужчину, отмечая самые маленькие и незначительные детали: то, как хмурятся широкие брови, образуя глубокие морщины на переносице, то, как слегка дёргается уголок губ и носа, как раздуваются ноздри и сжимается мышца на щеке, то, как пальцы жилистой, сухой руки теребят край осенней куртки, перебирая складочки.       — Вы расстроенны? — она вскидывает брови в честном недоумении, прожевывая новую конфету.       — Люди… дети… невинные дети умерли…       Маленькая комнатушка погружается в тишину. Айко глядит в пустоту задумчивым взглядом, кивая на слова старшего детектива.       — Мгм…       — И ты ничего не сделала? — господин Томо прищуривает глаза, а губы кривятся в омерзении.       Хотару вскинула руку, указывая на стену позади себя. Стену, украшенную висящей магнитной доской с кучей наклеек, записок, фотографии, нитей, ведущих от одной пометки к другой. Мужчина привстает со своего места, направляясь к эскизам, разглядывая и удивляясь — они с отделом такое не смогли собрать за то продолжительное время, сколько уже знали о действующей группировке.       — Когда?       — Сегодня утром, — Айко перекатывается на постели, заворачиваясь в широкое одеяло. — Жаль, что про теракт додумалась только сейчас. Ужасно медленно соображаю… странную гадость приняла, действие непредсказуемое…       Она жаловалась и жаловалась, пока Томо пытался понять, как это могло получиться? Проснулась пятнадцать минут назад, он приехал пять минут назад. Шершавые мужские пальцы огладили фотографию с места преступления с изуродованными трупами, вырезанную из газеты. За десять минут — информации больше, чем у него за почти неделю.       — Ты, наверное, захочешь посмотреть на улики с послед… с предпоследнего убийства?       — Хочу посмотреть на фотографию, которую там нашли.       Хотару вальяжно откидывается назад, взглядом впиваясь в собеседника, который из потайного кармашка выуживает прозрачный пакет на заклепках, подписанный размашистым почерком. В пакете — старая фотография. Девушка осторожно принимает улику, чуть ли не мурлыча от предвкушения. В уголках льдистых глаз собираются морщинки, когда она щурится, вглядываясь в бумажку, потертую, старую, сделанную давно и хранимую явно бережно, но почему-то порванная с одного края. Кто-то решил стереть из своей жизни совместное воспоминание. Достаёт телефон, включая одним свайпом фронтальную камеру, смотря на собственное отражение, потом снова на фотографию.       Белоснежные растрепанные волосы. Светлые глаза. Бледная кожа. Острые, тонкие-тонкие черты лица, почти сахарные, словно вот-вот растают.       В комнате пахнет сигаретами и застоявшимся воздухом. Тяжело, давит на грудь, мешает дышать. Горло чешется в каком-то тупом ощущении.       Айко хмурит пепельные брови, поджимая тонкие губы, покрытые розоватыми следами от зубов. Она имитирует гримасу изображенного на фотографии человека, чтобы потом с некоторым благоговением хмыкнуть. Молодой мужчина на старой бумажке щурится, игриво улыбается. Длинная, сильная рука перекинута через чье-то плечо. Чье? Недостающий фрагмент мог бы объяснить.       — Удивительное сходство, — шепчет она.       — Я тоже так подумал, — моментально отвечает Томо. — Мы узнали, кто это. Годжо Сатору, работает в приличном фитнес клубе, никаких судимостей, хорошая родословная, есть несколько наград за гражданский героизм, с отличием окончил школу, не имеет никакой грязи в личном деле.       Голубые глаза смотрят на неё с фотографии, будто насмехаясь. Я такой же, только лучше.       — Красивый, — говорит Хотару с легкой ноткой самодовольства.       — Потому что на тебя похож? — фыркает мужчина, с пониманием качая головой.       — Возможно, — Айко улыбается. — Я хочу его увидеть, я хочу поговорить с ним.