Глава 1: «Во мне дырка»

…смирный любёночек. Она шарахается автомобильных гудков. Любит звоночки коночек.

      Хотару стонет мягко в плотно сжатый кулак, кусая собственную руку, борясь с чертовым головокружением. Господин Томо подрыгивает, когда такси наезжает на кочку. Блядский камень. Девушка проводит рукой по влажному лбу, убирая белоснежные пряди с кожи, закатывая глаза, ловя в темноте звездочки и радужные пятна. Голова гудит, тело зудит, горло сохнет. Поджимает губы, облизывает, выдыхая горячий воздух на холодное, запотевшее стекло, прижимаясь носом и щекой к прохладному окошку. Дышит-дышит-дышит, ловя хоть малейшее наслаждение.       Колеса скрипят. Порыжевшие листочки летают в любовном танце с ветром, бьются о зонтики мельтешащих по тротуару людишек, ложатся на крыши машин, сталкиваются друг с другом и просто живут. Айко думает, что хоть кто-то живет, хоть кто-то парит, а не ползает дождевым червем.       Ха, интересно, думается ей, а кто-нибудь любил бы её, будь она дождевым червем?       — Ну пожалуйста… — переводит умоляющий взгляд на мужчину, медленно скатываясь на пол салона автомобиля. — Всего оди-и-ин…       — Нет, — отрезает детектив, скрещивая руки на груди.       Водителя, кажется, нисколько не заботит излишне громкий и несдержанный стон, который Хотару выдавливает из себя, показательно ерзая на сидении. Чуть ли не ложится, задрав ноги к низкой крыше хорошенького японского Седана. Тонкие пальцы оттягивают кожу у глаз, проводят по горящим щекам, собирая обильные капельки пота.       — Пожа-а-а-алуйста… — она наклоняет голову набок, не видя никакой реакции, рычит в отчаянии. — Я могу на колени встать, а?       Томо даже не успевает среагировать, когда Айко бросается к нему, опускаясь на пол, упираясь руками в чужие бедра. Мужчина ошеломленно вскидывает брови, смотря на щенячий взгляд подопечной.       — Куда ты… Куда ты, дурная?! — следователь пытается отцепить от себя девушку, которая тыкается горячим лбом в коленную чашечку.       — Хочу.       Машина снова подпрыгивает. Откуда, блять, на всегда ровных дорогах так много дыр?! — мельтешат мысли в голове господина Томо. Хотару обиженно шипит, когда болезненно ударяется коленками, хныкая на ребяческий манер.       — Я не дам тебе никотиновый пластырь…       — Но почему?!       — …потому что ты просто не способна себя контролировать.       Потрескавшиеся губы, с застывшим на них привкусом крови и мятной зубной пасты, кривятся в отвращении. Айко с видом оскорбленным возвращается на свое место, задирая ноги на сидение впереди. Удивительному терпению водителя можно позавидовать.       — Ну, зачем же ты запачкала себя? Так красиво нарядилась, выглядела презентабельно… А теперь?       — А теперь? — картинно разглядывая свои ногти, бормочет девушка.       — Не перебивай! А теперь у тебя коленки мокрые и грязные. Белые пятна останутся…       Мужчина тянется к своей сумке, выуживая оттуда пачку влажных салфеток. Протягивает настойчиво, ожидая, когда его подачку наконец-то примут. Время кажется медленным, тягучим, как расставленный желатин. Он плюет на всякое приличие и заботливо вытирает грязь с чужих брюк самостоятельно. Если бы не лихорадка, то можно было бы разглядеть яркий румянец смущения на щеках Айко.       — Пожалуйста… — вяло заводит снова. — Я не смогу… Эта дурь была такой тяжелой, что откат теперь кроет не по-детски, — голос сменился на почти угрожающий рык. — Мне. Нужен. Чертов. Пластырь, — и снова мольба. — Пожалуйста! Я не могу адекватно мыслить…       — Можешь. Всё ты можешь, девочка моя, когда хочешь. А ты захочешь, потому что кровь невинных детей и взрослых, которая ляжет на твои руки, если не возьмешься за ум, — лучший стимулятор.       Тихий рык разочарования и усталости сорвался с бледных губ, пока тонкие пальцы зарылись в жиденькие волосы, оттягивая до яркой боли в коже. Она тихо дышит, тычась горячим лбом в холодное окно автомобиля, тяжелым взглядом разглядывая размытые силуэты прохожих — размытые из-за начавшегося вновь дождя, покрывшего стекло мелкими капельками. Айко хотела бы скатится вниз вместе с этими капельками, заполнить мир до краев, впитаться в землю и исчезнуть.       Литься влагой, растворятся в засуху, поить собой или отравлять отсутствием. Она бы хотела быть хоть червем, но только не собой. Только не в этом ужасном теле.       Нет, Хотару любила свою внешность. Очень даже любила, считая себя чуть ли не самой ахуенной, но она ненавидела свое тело на каком-то неосязаемом уровне, в чем-то невидимом и прозрачном — ненавидела, чувствуя себя виноватой. Смотрела в зеркало, наблюдала и вместе с приливом восхищения округлыми бедрами с изящно вырисованными переплетениями натренированных мышц, всегда покрытых синяками и какими-то ссадинами, вместе с приливом восхищения ненавидела. Обожала свои руки, пальцы, плечи, но так ненавидела ту тяжесть, что давила на них. Обожала и хотела ножом вырезать из себя всё больное.       Айко закрыла глаза, чтобы не видеть знакомые переулки, в которых можно купить дурь, мягко напевая себе самой под нос колыбельную, пытаясь унять дрожь и тошноту.

***

      Люди, которые ставят фонтанчики для питья в помещениях, — лучшие люди. С такой мыслью Хотару жадно впилась губами в струйку холодной воды, отчаянно вдавив кнопку подачи. Очередь юношей и девушек в спортивной форме её нисколько не волновала, пусть хоть головой об стенку ебнуться. Она. Хочет. Пить.       Айко чертовски мало.       Ей всегда было мало внимания. Она требовала его от всех, кто хоть немного становился близок к ней. Вытряхивала его чуть ли не с потрохами, поглощала всё, что только могла получить. Потрошила, пока не опустошала дорогих ей людей до состояния отчаяния, загребая себе всё. А потом жалела, — не их, очевидно, — себя. Жалела и скулила, царапалась в ломке, потому что внутри неё черная дыра пульсировала и требовала ещё-ещё-ещё. Хотару жалела себя и вместе с этим чувствовала всепоглощающее чувство вины, заставляющее её лезть на стену, кататься по полу в истерике и отталкивать от себя людей, словно алкоголик в порыве мук совести отталкивал бутылку водки, разбивая стекло в осколки. Эти осколки резали кожу, ранили и потом заставляли вставать на колени и с пола вылизывать капли вместе с острыми колючками.       Всегда было мало тепла. Айко чувствовала, будто вокруг стынут льды, растут снежные сугробы и топят-топят её в бесконечных судорогах. У неё всегда холодное тело, холодные руки, ноги, холодные и сухие щеки, — если не считать моменты тяжелых откатов, — холодная грудь, будто сердце застыло навеки и мешает сделать вдох. Хотару тяжело дышать, потому что ледяные оковы сдавливают в области солнечного сплетения, пронзают легкие. Ей всегда было мало тепла, поэтому она кутается в свитера, куртки, шарфы, перчатки, поэтому она берет людей за руки, сжимая их сильно, впитывая влажную горячность, выдыхая пар сквозь зубы, поэтому она любит касаться чужого тела, — женского или мужского, — водить пальцами по живой, человечески теплой коже, перенимать это себе.       — У нас его дети зовут Шаманом. Реально Шаман, знаете, даже хромых спортом заставит заниматься.       — А наркоманов на ноги поставит? — Томо хмыкнул, бросив взгляд на Айко.       Она, стоявшая поодаль, жадно хлебала воду из фонтанчика, а когда заметила взгляд начальника на себе, поперхнулась, улыбнулась, закашлялась и чуть не упала. Наконец-то совладав с вестибулярным аппаратом, Хотару показала мужчине кружок из большого и указательного пальцев, широко улыбаясь.       Это было не «окей», это было «очко».       И снова начала кашлять, согнувшись пополам и уперевшись руками в коленки. Детектив покачал головой и хмыкнул.       — Хотя… не берите в голову. Там тяжелый случай.       Хотару было мало.       Хотару было так чертовски мало всего.       Она дожидается, когда её бдительный попечитель отвернется. Фонтанчик издает жалобный хлюп, когда Айко удовлетворенно урчит и отстраняется. Дети позади уже разбежались, слабаки, даже дотерпеть не могли. К слову, она была сильно разочарована некомпетентностью старшего следователя. Он неправильно охарактеризовал заведение, в котором работает этот Соджо Гатору, — или как там его, — что могло привести к нарушению её мыслительной цепочки. А восстановление последовательности мыслей — муторное и долго занятие, обычно занимающее около трех дней и требующее пяти бутылок хорошей текилы. Может, ещё несколько успокоительных, но там уже ситуативно.       Спортивная школа по джиу-джитсу, с включенным в неё проживанием в общежитиях, питанием, уроками и развивательными программами, специализировалась на тренировке юных дарований в изолированной среде, то есть дети разных возрастов на протяжении шести лет обучения концентрируются исключительно на борьбе, а первоначальные знания преподаются слабее, чем в общеобразовательных школах.       Айко прислонилась к стене широкого коридора, наблюдая за пробегающими мимо подростками. В такой среде проще всего распространять пропаганду. Дети из разных сословий, не знающие жизни, легко могут повестись на религиозные сказки сектантов.       В голове формировались теории. Хотару знает, что секта, совершившая уже около пяти зверских убийств, действует на почве религиозной нетерпимости. Во-первых, почти все погибшие являются представителями отличных от синтоизма верований: католики, исламисты, последователи растафарианства и недавняя учительница придерживалась православия.       Девушка шмыгает носом, замечая, что Томо-сан увлечен серьезным разговором с каким-то мужчиной, и вальяжной походкой направляется к лестничным проемам. Там нет камер.       Был среди убитых и один агрессивный атеист. Она видела его блог в социальных сетях, где он очень четко и в достаточно провокационной форме говорил о собственных взглядах.       В целом…       — Эй-эй, поцаненок, сигаретку дашь? Не ломайся, у тебя, вон, зубы все в налёте, сразу видно, что уже не первый год куришь.       Айко с широкой улыбкой подмигивает какому-то мальчишке лет семнадцати. Тот воровато оглядывается, откидывается от лестничных перил, и с неохотой вручает ей раковую палочку, вальяжно расшаркиваясь.       — Вы не орите только, а то если господин Нанами узнает, то… — Хотару было не интересно. На самом деле, она почти не слушала молодого человека, как только получила желаемое.       …в целом дело простое, могли подумать её коллеги — терроризм на религиозной почве. Но Айко никогда не спешила поставить клеймо на каком-то случае. Здесь не просто терроризм, а сектантское движение под руководством настоящего психопата и садиста, одержимого высшей целью и своей «избранностью». Он, ослепленный свойственной важностью, ослепляет и своих последователей, заставляя их верить.       Сигарета в тонких пальцах сжата крепко. Хотару задумчиво мычит незамысловатую песенку и считает, сколько ещё примерно будет длиться разговор детектива Томо и того господина в классическом пиджаке и со странным галстуком. Считает каждый вздох, паузу, слово. У неё ещё добрых семь минут.       Осталось придумать, где незаметно удовлетворить низменные потребности и…       Кстати, о странностях.       — Я в полном порядке, черт возьми! Оставь меня в покое, ты, херов рецидивист!       Хотару замирает возле туалетов. Шум из мужского. Она медлила, хотя нельзя сказать, что её сильно волновали правила приличия, но… просто зажигалка провалилась глубоко в карман. Вот и приходится стоять, вылавливать её.       — Достал! Я-я..! Я знать тебя не хочу! Я не вернусь!       Детектив вздрагивает, тихо матерясь себе под нос. Наконец-то пальцы нащупывают железный коробок. Щелчок. Пахнет гарью. Все тело чешется, желая большего.       Дверь скрипит. Айко, прислонившаяся к косяку и чистящая о запястье окурок, ойкнула, широко округлив глаза, будто и не специально. Мальчишка с розовыми волосами и в помятой толстовке шарахается от зеркала, перепуганно глядя на появившуюся.       — Сорян, не нашла женский, — быстро выдала она.       — Ваша уборная — это следующая дверь, — он вскидывает брови.       — Упс, я такая неловкая.       Мгновение молчания и взглядов глаза в глаза: один — удивлённый, сквозящий недоверием, второй — сонный, немного насмешливый. Молодой человек кашляет, когда тяжелый табачный дым разлетается по туалетному помещению.       — Здесь нельзя курить.       — Меня зовут Хотару Айко, тоже приятно познакомиться.       — Я не буду представляться, — фыркнул парень, скрещивая руки на груди, как-то боязливо отводя взгляд в сторону.       Девушка проследила за этим жестом, отмечая дерганое поведение. Хотя, в общем и целом, ей все равно. Снова выдыхает горечь.       — У тебя на бейдже написано, дурачок.       Мальчик тут же отвернулся, расставив руки в стороны, смотря на свою грудь широко распахнутыми глазами, будто ища табличку, оказавшись спиной к собеседнице. Хотару ловко словила болтающийся на его рюкзаке брелок, цепкими пальцами свободной руки сжимая, и притянула к лицу. Никакого бейджа на нем было, а вот наличие ученического отличительного знака на сумке — очевидно.       — Юджи… Милое имя, Юджи. Давно учишься здесь?       — Наебалово! — возмутился мальчишка, дернувшись.       Пластик выскользнул из тонких пальцев с грустным звуком, а черные буквы на белом фоне блеснули надписью — Итадори Юджи.       — Учишься здесь давно? Ничего странного не видел? — Айко подошла к ближайшему бачку с мусором, затушила о кафель стены сигарету и выбросила окурок.       — Только извращенок, залезающих в мужской туалет, — Итадори изобразил на лице неловкую улыбку.       — Высший бал за интеллектуальный юмор, но мне интересно было другое, — потерла переносицу, устало вздыхая. Приличная одежда сдавливала тело. Брюки-дудочки вызывали чесотку на коже, а пиджак давил на лопатки, будто мешал крыльям прорваться сквозь кости и тело. — Может, тебе книжки кто-то давал почитать? В храм приглашал? Не было ничего такого? Или может, у вас здесь есть ученики из других стран, изучающие, исповедующие религиозные течения, отличные от, например, буддизма? Синтоизма? Например, у вас здесь есть… — девушка взглянула на себя в широкое зеркало над рядом умывальников. В голове скрипели ржавые шестеренки, проводящие подсчеты. — Католики? Есть здесь католики?       — Я по-вашему… — мальчик запнулся. — Католики? Ну, я не разбираюсь… но один преподаватель носит цепочку с золотым крестиком. Мой сэнсэй, Сатору Годжо. Я…       Шестеренки щелкнули, пошло электричество по проводам, лампочка в голове загорелась. Айко взвизгнула от радости, подлетев к юноше. Она схватила его за плечи и отчаянно затрясла.       — Гениально, мой друг! Гениально! А теперь шагом марш на уроки, и чтобы рот на замке держал, или же придет к тебе ночью страшная бука, которая сожрет твои маленькие, слабые мозги.       Хотару выскочила из уборной, оставив растрепанного и удивленного Юджи стоять в исступлении.

***

      Прозвенел колокол, оповещающий о начале занятий. Мужчина с суровыми, острыми чертами лица, в симпатичном дорогом костюме с леопардовой вставкой и голубой рубашкой нахмурил тонкие брови, следя за бежавшими в разные стороны детьми со спортивными сумками.       — Годжо-сэнсэй очень и очень… капризный в плане поиска подхода. Говорить с ним, скажу честно, не всегда приятно. Больше — порой опасно для психики.       На эти слова пожилой следователь мягко улыбнулся, пытаясь хоть словесно обелить честь Хотару, выставив её в лучшем свете, хотя бы до начала прямого взаимодействия.       — Специалист, которого я привел, очень деликатный и опытный. Этот человек уже давно перерос все глупо…       — Мы уходим, нам нечего делать здесь, в сборище ходячих тестостероновых сгустков!       Томо-сан мог поклясться, что его зубы скрипнули, когда Айко влетела в их беседу вместе с запахом сигарет. Рубашка на ней небрежно расстегнула на две первые пуговицы, обнажая тонкую, острую линию ключиц. Девушка щелкнула пальцами в задумчивом жесте, предотвращая любые попытки мужчины заговорить.       — Годжо Сатору — католик. Он, теперь, для нас просто следующая жертва. Поставьте пару охранников возле него, это собьет привычный план сектантов, а мы получим новых свидетелей, которые выведут нас в их логово. Можно спать спокойно. Как я и говорила, вопрос был по-детски очевидным… О, автомат с протеиновыми батончиками!       Прежде чем кто-либо сумел среагировать, Хотару бросилась к широкому железному ящику, прилипнув к стеклу, чтобы выбрать сладости. Она сунула руку в карман пиджака, ища монетки, но, не найдя их, издала недовольный стон и вернулась к Томо. Её чистые, огромные глаза заблестели, как у щенка, и девушка протянула маленькие, нежные ладони с вытянутыми пальцами, на которых в разных местах были видны белые следы от глубоких шрамов, какие часто бывают у тех, кто много работает с цветами, особенно с розами. Но Айко подобным не занималась, но каждый шрамик на коже, казалось, был для неё чем-то значимым.       — Монеток не будет?       Если бы человеческие эмоции могли становиться видимыми в таком виде, в каком их обычно ощущает человек, то из ушей следователя валил бы пар, а от стыда и негодования его голова с поредевшими, жидкими волосками разорвалась бы на мелкие кусочки. Лицо его побагровело, глаза сузились в две щелочки, а губы побелели от напряжения. Заметив это, Хотару стушевалась и примирительно ойкнула, переводя взгляд на все ещё стоявшего рядом мужчину в чистеньком бежевом пиджаке, наблюдавшего за всем с, на удивление, стоическим выражением.       — Здравствуйте, — она протянула невинным, неловким тоном. — Нанами Кенто, да? Очень рада, специалист по криминальной психологии и младший следователь, Хотару Айко. Вот, школа, конечно… замечательная у Вас…       — Мы на секунду, — прошипел с натянутой улыбкой Томо, оттаскивая свою подопечную в сторону. — Что ты успела принять?       Хватка на локте была настолько железной, а убийственное шипение настолько доходчивым, что девушка невольно вздрогнула, начиная привычно канючить, как ребенок у отца.       — Ну, почему сразу приняла, оджисан… Не бейте сиротку, я же одна совсем осталась. Нельзя бить детей, особенно без родителей, выросших в холоде, голоде…       — Что. Ты. Приняла.       Видя непреклонное состояние вышестоящего чина, Хотару разочарованно щелкнула языком и, в привычной манере, в какой обычно подростки смиряются под крепкую руку опекунов, вздохнула.       — Одна, маленькая, несчастная сигаретка. Курила её и вспоминала, какой Вы хороший, оджисан… — замолкает на мгновение, когда взгляд цепляется за белоснежную макушку высокого мужчины, быстрым, легким шагом промчавшимся мимо.       Походка человека может сказать многое о его личности. Конечно, не так много, как глаза и руки, но если углубишься, то увидишь нечто яркое и цепляющее. Само тело, его гибкость, движения и маньеризм выдает практически сорок процентов о настоящем состоянии своего хозяина. И каждое легкое, неуверенное подергивание, сжатые кулаки или поступь — все это может лучше любых эпитетов описать общий портрет. Походка же сама по себе может открыть не только внутренние секреты, но и внешние. Например, если проследить закономерность следов от ног, просчитать их размер, глубину и разворот угла между ними, то получится выяснить рост, какие-либо дефекты опорно-двигательной системы и даже, возможно, работу того, кто эти следы оставил.       Вскидывает голову и дышит глубоко-глубоко через нос, потому что люди должны дышать, должны смотреть и видеть, слушать и слушать — а она слепа, глуха, остаётся только дышать, закрывая гештальт. Айко устало проводит руками по лицу, растягивая нежную, бледную кожу, закатывает рукава, обнажая запястья, предплечья с множеством шрамов, синеющих-свежих и белесых-старых, с множеством следов от проколов, с множеством округлыми очертаниями от никотиновых наклеек. Все так ярко виднеется на коже. И если любому другому взрослому человеку было стыдно показывать такое, ей было все равно, что люди увидят её слабости, что они разглядят в этих рисунках нечто сакральное для себя. Пусть видят, пусть думают, что видят и понимают.       Она запивает кока-колу виски и улыбается, слушая самую ужасную музыку.       Людям часто свойственно приписывать чему-то сакральный смысл. А Хотару очень холодно под их взглядами, очень холодно от мыслей, которые читаются в чужих, рыбьих глазах. Пустышки, ищущие нечто глубокое там, где мелководье. Ей очень холодно в этом мире, в разговорах о беспомощном, в отсутствии осознанности.       — Почему ты себя так ведешь? Да, тяжело, я понимаю, что, после пережитого тогда, сейчас тебе очень тяжело. Но ты прошла курс реабилитации, я оплатил тебе лечение, я пытался заменить тебе отца, но…       — Заменить отца? — Айко отводил взгляд в сторону, следя за передвижением появившегося так внезапно мужчины с белоснежными, растрепанными волосами, который подошел к Нанами Кенто. — А мне это нужно было? — смотрит обратно на Томо. — Я отца-то никогда и не любила, чтобы скучать по нему. И говорить о каких-то жалких курсах реабилитации… Это низко.       На грудь тяжестью давит что-то весомое, неподъемное и вязкое, как болото, когда уйдёшь на глубину.       — Минуточку, могу я получить минуточку внимания?       Хотару передергивает от такого внезапного звука незнакомого голоса рядом. Низкий, но не глухой, яркий, дребезжащий. Бывают голоса невнятные, сухие и бесцветные. А у этого был цвет — цвет, когда закрываешь глаза и смотришь на солнце, чувствуя пробивающиеся белые лучи сквозь тонкие веки. Белые, выбивающиеся в сторону пряди волос, небесные, нежно-чистые глаза с вкраплениями и абсолютно дурацкие черные очки. Девушка переводит сосредоточенный взгляд на появившегося рядом Сатору Годжо, но прежде всего отмечает не то, как он дышит, смотрит или стоит. Она разглядывает руки, заведенные за спину и, скорее всего, сжатые в кулаки. Мышцы предплечий, сокрытые под форменной одеждой сэнсэя, напряжены, немного подрагивают. Взгляд спускается ниже, ниже, на ступни. Постоянно покачивается с носочков на пятки.       Нервничает. Торопиться. Опаздывает. Нет, не опаздывает.       Всё же бросает беглый взгляд на лицо.       Раздражен. Самоуверен. Заранее настроен враждебно.       — Хоть… — сказать что-то остроумное не выходит. Голова постепенно прекращает болеть, но тело все ещё ноет. — Хоть две, хоть две минуты. Мне много не понадобиться.       Томо-сан одобрительно и благодарно улыбается. Айко — нет. Она хмурит белые брови и смотрит в зеркало, в чужие глаза — такие же голубые, но менее тусклые. Не холодные, а больше нежные, горячие.       В окошко рядом надоедливо скребутся ветви посеревших деревьев. Хотару смотрит в сторону источника шума и…       …и все замирает, потому что в окошке ей мерещатся трупы.       Качает головой и цыкает:       — Позволите задать Вам всего пару вопросов?       — Хоть две пары, — парирует и улыбается, хотя выходит как-то слишком, по скромному мнению Айко, неровно.       — Вы жили в другой стране? Может, обучались?       Сатору хлопает большими глазами, будто обдумывает правильный ответ, но улыбаться не перестает.       — Да, после семнадцати переехал по программе обмена опытом, — мужчина прислоняется спиной к стене.       Хотару все ещё мерещатся трупы за окном.       — Хорошо… Крестик на груди или дома оставлен?       На этом вопросе маска улыбчивого и беззаботного человека трескается, но не настолько, чтобы спасть. Совсем немного, почти незаметно, но Айко видит почти все.       — На… груди? Хотите посмотреть? Или потрогать? — изображает ехидство, но верится слабо.       — Вас в детстве…       Девушка устало закрывает глаза. Она почти физически ощущает, как в голове крутятся шестеренки ржавого мозга.       — Вас в детстве водили в святилища? В Японии, я имею ввиду…       — Да, я ходил туда с другом, — маска трескается дальше, но этого мало. — Могу даже провести небольшую лекцию. У меня феноменальная память.       Снова улыбается, а у Айко в голове загорается лампочка.       — Друг? Или Вас связывало что-то большее?

***

Неопределенное количество часов спустя.

      — Томо-сан, Томо-сан… — Хотару тихо скулит в трубку, оставляя сообщение автоответчику. — Томо-сан, меня выгнали из квартиры, у меня отравление какой-то дрянью, но самое ужасное… Самое ужасное. Годжо Сатору не жертва. Вернее, не следующая жертва.       Она всхлипывает от холода, горбясь и дрожа.       — Я нашла… временное место сбора этих сектантов. Они кого-то… Они кого-то…       Сзади слышится шорох. Успевает спрятать телефон, прежде чем обрушивается настоящая буря неожиданностей.       Ко рту прижимается большая, сильная ладонь в кожаной перчатке, сдавливающая настолько сильно, что тяжело даже элементарно пошевелить губами. Остаётся только пищать и хрипеть от боли. Хочется орать в голос, хочется биться в конвульсиях, но убийца дёргает ослабевшее тело, прижимая к широкой груди.       Мужчина. Девушка делает глубокий вдох, чтобы почувствовать запах одежды или тела — ничего. Он пахнет ничем. Стерильный, мерзкий аромат ничего. Длинные, сильные руки с напряженными, почти каменными мышцами. Её тело полностью помещается в чужой хватке. Высокий, крепкий, скорее всего с длинными ногами.       Ужасная боль прерывает размышления. Сквозь зажатые губы протискивается писк.       — Тише… тише… — голос тихий-тихий, низкий.       Смаргивает слезы перед глазами, скулит, как побитая собака и дышит глубоко, но прерывисто, через нос так, что ноздри видимо раздуваются. Хотару дрожит от боли и холода, охвативших ее тело. В мыслях только страх. Она не хочет умирать. Она не хочет закрыть глаза навсегда и исчезнуть. Исчезнуть, как будто ее никогда не существовало, как будто ее здесь ничего не держит. Держит. Хомячок Тофу, глупые людишки, нуждающиеся в спасении от жестоких уродов-террористов. И пока Айко не сотрет этих ублюдков с лица земли, пока она не проживет со своим хомячком его оставшиеся полгода, пока она не попробует коктейль «Убойная вишня» в новом трэш-баре — не умрет.       Так тяжело концентрироваться на жизни. Проще думать о боли, о тяжелых веках, закрывающихся постепенно все быстрее и быстрее, о дрожащих, холодных пальцах, о подкашивающихся ногах. Хотару заставляет себя, стиснув зубы, думать о том, что её окружает. Она у выхода из какого-то гаража. Гараж — обязательно чья-то собственность. Если он заброшен — государственная собственность. Если принадлежит какому-нибудь любителю коллекционировать хлам — частная. Это позволяет сузить круг подозреваемых. Её подстрелили со спины. Судя по звуковому анализу, на пистолете глушитель.       Глаза закатывается, но Айко не позволяет телу уснуть. Она прикусывает язык, причиняя себе новую боль, чтобы отрезвиться. Одна рука мужчины сжимает рот, сдавливая челюсть, другая — копошится сзади, забираясь под слои одежды. Холод кожаных перчаток жжет голую, горячую кожу, испачканную и воспаленную.       Пуля не прошла насквозь — мелькает в голове, когда к очагу боли, где-то у лопаток, прижимается палец. Два пальца. Они втискиваются в узкое отверстие. Хотару воет диким зверем и даже в такой железной хватке умудряется выгнуться, дернуться, замотать головой, но не от боли. Вернее — не только от боли. Он хочет достать пулю. Без пули не будет улик, не будет доказательств и новых зацепок. Девушка дёргается в истерике, рычит, провоцируя убийцу на новую грубость. Выгибает тело, тонкая шея обнажается, показывая напрягающиеся при тяжелых глотках мышцы. В голове пульсирует кровь.       — Тише-тише, мы же не хотим тебя убить, правда? — голос такой приятный. Айко ловит его жадно, запоминая.       Пальцы растягивают рану — это убивает. Хотару почти не может соображать из-за боли, из-за страха, из-за паники и мертвого мороза. Он ковыряется недолго. Пуля почти на поверхности.       Чтобы нанести такой урон с мелкого огнестрельного оружия, надо находится на расстоянии не меньше нескольких метров. Убийца явно не стрелял в упор. После выстрела прошло около четырех минут. У стрелявшего длинные ноги и хорошая физическая подготовка, что оправдывает его оперативность и скорость, с которой он добрался.       Высокий. Сильный. Быстрый. Мужчина. Ничем не пахнет. Голос низкий и сиплый.       Почти ничего, но Хотару хавает жадно любую крошку информации.       Мозг отвлекается на боль, пока она отчаянно повторяет себе только одно: не спать. Айко не тратит силы на борьбу, не стучит руками, не пытается укусить, экономя энергию. У неё ковыряются в теле сквозь открытую рану, сверлят пальцами дыру, чтобы достать пулю.       Стрелял, но не хотел убить. Отвлекал? Спланированный ход? Случайность?       Светлые глаза испуганно замечают бледную кожу, выглядывающую из-под широких рукавов черного свитера. Взгляд опускается вниз, отмечая обилие струящейся ткани.       Высокий. Сильный. Быстрый. Мужчина. Ничем не пахнет. Голос низкий и сиплый. Бледный цвет кожи. Носит мешковатую одежду.       Так мало. Так чертовски мало.       Её бережно, нежно, как хрупкую куклу, опускают на холодную, грязную землю. Айко каждой клеточкой тела чувствует острые камушки раздробленного асфальта под собой. Она испуганно пытается оглянуться, но не может, потому что руки все ещё удерживают в одном положении. Человек за её спиной низко усмехается, вытягивая свободную пятерню с зажатой в ней пулей. Девушка сразу же начинает разглядывать улику, ища хоть какую-то зацепку.       — Ничего не выйдет, — шепчет мужчина, пряча свидетельство его преступления в карман. — А теперь будь хорошей девочкой и полежи смирно, никуда не ходи, хорошо?       Хотару не знает, куда и в какую сторону он хотел уйти, но она мертвой хваткой впивается в его окровавленную руку, пачкая свои тонкие пальчики в бордовой жидкости. Он дёргается, и девушка чувствует, как на чужом лице расплывается удивление. Не видит, а только чувствует, не позволяя выскользнуть из её бульдожьего захвата.       — Б-будь хорошим м-мальчиком, доделай до к-конца то, ч-что начал — пристрели м-меня… П-пожалуйста, — болезненно хихикает, стискивая зубы и пальцы.       Новая вспышка боли. Убийца пользуется её слабостью, встряхивает как тряпичную куклу, и исчезает так же внезапно, как и появился.       Айко дрожит, лежа на холодном полу, бледнея с каждой секундой все сильнее и сильнее. Если остаться здесь, то сектанты найдут её и добьют, изуродуют, уничтожат, поэтому она ползет, за угол, опираясь на одно лишь желание найти ответы. Ноги отказывают, приходится карабкаться только с помощью рук. Пальцы сдираются в кровь, ногти ломаются напрочь.       Переворачивается со спины на живот, чтобы предотвратить ускоренную кровопотерю через рану, как только оказывается в относительной безопасности. Где-то вдалеке раздаются громкие шаги. Хотару испуганно шарит в исступлении по потайным карманам, чувствуя, как постепенно немеют дрожащие руки. На экране телефона остаются кровавые разводы, когда она печатает сообщение Томо, набирает отчаянно номер. Только бы помогли.       У неё одна надежда — что за ней придут, что её спасут.       И с этой надеждой глаза закрываются.