Прощание с прошлым

      У стрекозы с бархатными иссиня-черными крыльями гиподерма сверкала, как панцирь ясноточного листоеда на солнце, в то время как ее тонкое длинное тельце мерно покачивалось, прячась меж крыльев. Потрясающей красоты хищник затаился на загнутом кончике высокого стебля травы, готовясь к новой охоте. Эйс следил за стрекозой чуть меньше часа.       Его дед когда-то давно говорил, что полезность стрекоз кроется исключительно в рыбалке. Именно в тот момент, когда взрослое насекомое или личинку насаживаешь на крючок, а затем закидываешь удочку на середину речного затона, чтобы через некоторое время вытащить из воды крупного трепыхающегося сазана или леща. В остальном же, если дело не касалось рыбалки, насекомые были для него не более чем назойливыми букашками, и он безжалостно прихлопывал их свернутой в трубочку газетой, сидя в старом кресле у входа в дом. Эйсу было жалко крылатых. Наверное, потому что они были красивые.       Лет семнадцать назад как-то случилось страшное засилье стрекоз. В тот год лето выдалось теплым, влажным и ранним. Весь сезон, почти не прекращая, повсеместно цвела вода, буйствовала ряска в реках и затонах, но определенно точно было меньше доставучих комаров. Эйсу шел тогда седьмой год. Последний год свободы перед грядущим и непреодолимым ужасом под названием “школа”. Периодически, как и любого мальчишку, его пугало полное неясности будущее, которым умудрялся грозить едва ли не каждый взрослый. Даже дед. Однако Эйс долго не держал в своей голове что-то, что причиняло ему мысленный дискомфорт, поэтому он быстро забывал о плохом. Особенно если получалось днями напролет пропадать в самых разных закоулках их небольшой деревушки, а главное – подальше от дома.       Эйс не читал книг. В его комнате на стеллаже стояло всего несколько, да и те случились внезапным подарком на день рождения от соседского мальчишки. Тогда Эйс посмеялся, сказав, что не любит читать, и засунул подаренные совсем новые книги на самую дальнюю, самую высокую полку. Он даже не посмотрел, о чем они, это казалось ему неважным. Тоскливая серая пыль на книгах методично оседала в течение долгих лет.       Немудрено, что о насекомых, да и вообще обо всем своем окружении Эйс знал в первую очередь из нудных зацикленных рассказов деда. Не слишком разнообразных, не слишком достоверных и слишком часто матерных. Пока Эйс не получил более полезную и увлекательную информацию от того самого друга, что жил по соседству. Того, что подарил самый бесполезный, по мнению Эйса, подарок. Мальчишку звали Сабо. И Эйс на удивление быстро с ним подружился, хотя начинать знакомство с драки – далеко не самый выигрышный из вариантов. Но, по всей видимости, дети пяти лет от роду так не считают. Никто, ну, или почти никто, их в том не переубеждал.       Сабо в глазах Эйса был ходячей энциклопедией. Не находилось того, что он не знал. У него были смешные светлые кудри, курносый нос и будто вечно простуженный сиплый голос. Сабо любил насекомых, читать, есть печеную в углях картошку и выдумывать разные байки. Он постоянно соревновался с Эйсом во всем, начиная с того, кто раньше встанет и пробежит через все поле, заросшее сорняками и колючками, заканчивая тем, кто выше залезет на яблоню или съест самую большую улитку. Сабо был интересным, но менее задиристым, чем Эйс. И почти всегда куда-то спешил, нередко сбивая в кровь колени. Эйс до сих пор помнил растертый в своих руках подорожник, щербатую улыбку и то, как от Сабо постоянно пахло странной смесью дорожной пыли и супа, который готовили в его доме. А большего Эйc, казалось, уже не мог вспомнить. Потому что почти все его остальные воспоминания детства так или иначе приобретали неприглядное свойство – затираться с течением времени. Все, что у него осталось от недолгого, но первого друга детства – это те самые подаренные книги и множество вопросов без ответов.

* * *

      Застывший теплый полдень всколыхнулся. Умиротворенность момента исчезла, внезапно разбитая хлестким всплеском воды. Заслышав странный звук, Эйс подорвался, мигом принимая сидячее положение. Внимательно осмотрелся, вглядываясь сквозь ветви плакучей ивы, но ничего на поверхности озера не заметил. Даже ряби. Все было спокойно. Затихшие минуту назад кузнечики возобновили свой привычный многоголосый стрекот.       Эйс медленно выдохнул из легких спертый воздух и затем очень глубоко вдохнул. Пахло прелой травой и малость чем-то кислым. На душе было тоскливо. Ассоциации вроде хорошие, из детства, однако все равно заставляли морщиться. Во рту чувствовалась неприятная терпкость, и от этого его сильно мучила жажда. Неимоверно хотелось пить, но, не шелохнувшись, он все-таки продолжал смотреть вперед.       Прямо перед ним – тихое, поросшее камышами озеро. От изобилия солнечного света казалось, что все вокруг белым-бело. Словно наложен матовый фильтр. В просветах между ивами поверхность воды ослепляла отраженными лучистыми всполохами. Раскидывала пляшущих полупрозрачных солнечных зайчиков на высокий, утопающий в лопухах, крапиве и дербеннике берег. Сверху перешептывались и трепетали бело-зеленые мягкие листья, едва касаясь нагретой воды, местами затянутой зернистой ряской. Пахло илом и тиной, но в редкие моменты, когда от прибрежной заводи чуть потягивало легким дуновением ветра, в воздухе разливался сладкий, тягучий аромат розовых цветов горца. Вокруг не было ни души.       Пронзительно яркое небо над головой с легкостью позволяло взгляду теряться в своей ультрамариновой глубине и гадать: с какой высоты это место способно превратиться в ничего не значащую, неразличимую точку? Эйс посматривал вверх, щурился от бьющего в глаза солнца, предполагал, но без уверенности на все сто процентов. Пока. Его запланированный прыжок с парашютом случится только через месяц.       Поверх травы еле-еле крался ветер. Поглаживал. Легкий, почти неощутимый. Эйсу не было жарко. Но согретая прелостью летней травы кожа спины и шеи неизбежно покрывалась крошечными капельками пота. Едва заметными, как прозрачный бисер. Скатываясь вниз, соскальзывая по плечам и вдоль позвоночника, они щекотали, вызывая непреодолимое желание почесать то место, откуда капли сорвались еще секунду назад. Эйс поскреб спину поверх майки, утер влагу с шеи и очень длинно зевнул, опустив голову. Его ладони чувствовали под собой жесткие сырые стебли травы, чувствовали шевеление муравьев под ними, чувствовали, как те заползали выше, до самых локтей, путешествуя во всех направлениях его тела. И лишь в тот миг, когда он поднял левую руку и поднес ее к лицу, отмечая время на круглом циферблате часов, муравьи попадали вниз, возвращаясь в привычную им среду. Эйсу тоже нужно было возвращаться. До поезда оставалось около двух часов, и его семидневное пребывание в родной когда-то деревне подошло к концу.       У него с собой – всего ничего. Потрепанный тканевый рюкзак с надорванной у основания лямкой, а в нем – пара футболок, запасные шорты, старый фотоальбом из дома деда, непросохшее с вечера полотенце и в отдельном пакете – подаренные вечность назад книги. Эйс давно их прочитал, вот только забрать смог лишь сейчас.       Натянув на голые стопы пыльные кеды, он поднимается из густых травяных зарослей. В волосах застревает несколько сухих колючек репейника и опавшие лепестки яснотки, но он об этом не знает. Да и мало его волнует то, как он выглядит. Было бы кому на него смотреть. Особенно в этой деревне и уж точно не в этом месте. Что являлось веской причиной, по которой все дни своей поездки Эйс неизменно проводил именно здесь, у озера. В двух километрах от деревни в сторону леса.       Звали это место – Пустое. Вот так просто и странно. Дед, как и любой из местных старожилов, объяснял название его ненормальной природой. Пустой. В том смысле, что никакая живность в озере не водилась. Потому и зарастало оно ежегодно все сильнее и сильнее. Вода теряла пространство, словно медленно, но верно уходила под землю. Рождая тишину и безмолвие окружающей природы.       “Здесь никогда ничего не происходило”, — вспоминает Эйс, всматриваясь вперед на тропинку вдоль берега. Он чувствует, как у него слегка саднит натертая задником пятка, поэтому недовольно почесывает ногтями чуть выше, по натянутому под кожей сухожилию. Цокает. “Хотя если подумать, то тогда…”       Картинки в памяти, как ни странно, оказываются довольно яркими и цельными. Эйсу было тогда всего шесть. День выдался дождливый. Он в дурацких желтых сапогах, которые отчаянно ненавидел, шел к станции встречать маму. Ворчливый дед пригрозил лишить его велосипеда на все оставшееся лето, если Эйс не наденет эти чертовы сапоги. И как они в таком случае будут гонять с Сабо по окрестностям, удирать от злющих собак и тех недовольных, чьи огороды периодически обчищают? Никак. Дешевая и подлая манипуляция, как сейчас помнит он, однако других вариантов ему не предложили. Поэтому сапоги пришлось натянуть. Как и такой же несуразный красный дождевик.       Эйс выбрал не прямой путь до станции, а решил прогуляться, сделав крюк в обход, чтобы заодно присмотреть место для запланированного шалаша на Пустом озере. Он шел с мыслью пробежаться вдоль берега, но остановился, заметив толпу возле покореженной старой ивы на пологом берегу.       Сюда редко кого заносило, кроме деревенской детворы. Обычно. Однако в этот раз люди толкались, шумели, блестели темными, влажными от дождя куртками, а некоторые еще и много курили, точно как дед. Эйс знал этот запах. И даже сырость дождя на пару с песком не могла перебить едкий табачный аромат. Еще на подъезде на немного размытой водой дороге стояли несколько машин. Две из них Эйс видел впервые, а одна была полицейская. Грязная такая. С неработающими глянцевыми мигалками. Почувствовав тогда большой прилив любопытства, смешанного с растущим внутри страхом, мальчик нахмурился, поправил шуршащий капюшон дождевика и зашагал вперед, через раз увязая в мягкой грязи.       Кто-то из взрослых краем глаза вовремя успел заметить яркое красно-желтое пятно, движущееся к ним напролом. Несколько секунд суеты, пара вопросительных взглядов и три оклика по имени. Сразу после этого и быстрого кивка в сторону ведущей в деревню дороги мальчишку в красном успешно перехватывает худенькая женщина. Она ловко уводит его в противоположную сторону, уверенно подталкивая в спину. Узнает, что он идет на станцию встречать мать, и добродушно вызывается проводить. Ее слова, что так веселее, не убеждают Эйса. Ему с ней не весело, а скорее, тревожно и неуютно. Поэтому, несмотря на ее мягкие попытки отвлечь мальчика, он то и дело оборачивается в надежде рассмотреть, что же там все-таки происходит. Неуклюжая женщина, спотыкаясь, соскальзывает в лужи тонкими сапогами, тянет Эйса прочь от озера слишком отчаянно. Поэтому единственное, что он заметил до того, как они вдвоем нырнули под сень густой чащи, был черный полиэтиленовый пакет, который двое мужчин поднимали с мокрой примятой травы.       Больше ничего на Пустом озере не случалось. Сколько Эйс себя помнил. И о том, что случилось в тот дождливый день, люди предпочитали молчать. Он так ничего и не узнал, даже когда переехал в город. Через пять, десять лет все о случившемся постепенно забыли. Но Эйс зачем-то помнил. Как и о своем друге детства – Сабо, семья которого вскоре слишком внезапно уехала из деревни, так и не вернувшись. Эйс остался один на следующий год, а за ним еще на один. На третий ранней весной они с матерью переехали в город. С тех пор он возвращался в деревню лишь единожды, в четырнадцать, последовав порыву ностальгии. Но в результате искупался исключительно в чувствах уныния, безнадежности и тоски. Кое-как поприсутствовал на похоронах деда, прощаясь со своим детством. Оно закончилось вместе с последней из трех горстей земли, которые он бросил поверх гроба в вырытую могилу.       И вот прошло еще девять долгих лет. Эйс с неопределенно щемящим чувством в груди смотрит на тихое, утопающее в солнечном мареве озеро, сдувает с лица настырный ивовый пух, а затем поправляет за спиной рюкзак. Он решает, что это его последний визит. Неделя прощания с деревней подошла к концу. Через месяц старый дом деда будут сносить, и смысл приезжать сюда исчезнет раз и навсегда. Хотя все предыдущие годы его тоже особенно-то и не было. Единственная причина, по которой Эйса тянуло сюда в этот раз, – надежда. Слабая надежда на то, что существует, пусть и небольшая, но вероятность встретиться здесь с Сабо. Возможно, он, как и Эйс, однажды испытает достаточно непреодолимый приступ ностальгии, чтобы вернуться посмотреть на родные места своего детства. Конечно, Эйс понимал, какой мизерный у всего этого шанс, но ведь никто не запрещает ему надеяться.       Пройдя еще несколько десятков метров, он останавливается у покореженной ивы. Знакомый пейзаж вызывает у него невеселую усмешку. Пологий спуск рядом – единственное место, не поросшее травой – все так же мокро мерцает крупным песком у полукружной кромки воды. К берегу налетело много белого пуха, размазало его тонким слоем и разметало клочками по зеленой траве.       Сначала Эйс задумчиво посмотрел на свои ноги. Затем на спокойную глянцевую поверхность озера, отблескивающую сквозь ивовую крону полуденным солнцем точно в глаза. И только потом он решительно скинул набитый вещами рюкзак. Следом отправились его тряпичные кеды, позволив оголенным стопам пройтись по песку, чтобы наконец коснуться до неприличия теплой воды.       У него по телу прокатилась странная волна непонятной эмоции. Вроде похоже на радость, но одновременно слишком искусственная, чтобы ею быть. Эйса это слегка сбило с толку, но истинные мысли, которые и привели его сюда, продолжали настойчиво копошиться внутри. Двигаясь шаг за шагом на глубину, Эйс сожалел о том, что в свое время не спросил адрес, куда переехала семья Сабо, а теперь в деревне никто об этом уже и не знал. Людей тут оставалось все меньше, да и те были в большинстве своем пожилые. Медленно, но верно деревня вымирала.       Периодически Эйс задавался вопросом: почему Сабо со своей семьей так внезапно уехал? Почему не попрощался и ничего не сказал? Почему накануне он носился на велике сломя голову, словно будет так делать на следующий день, через неделю, через месяц? Почему за несколько дней до этого отчаянно искал на чердаке лучшие куски пенопласта, собираясь строить каравеллу по чертежам, найденным в одной из его энциклопедий? У Эйса в его картине мира это никак не укладывалось. И здесь явно чего-то не хватало. Сабо не мог так его кинуть. Не мог же?       Намочив шорты, достигая глубины чуть выше колен, Эйс движениями руки осторожно отгоняет в сторону приставучую ряску, норовившую заполнить собой любое свободное пространство. Удивительным было то, что на озере лишь в этом месте по непонятной причине ее наблюдалось меньше всего. Спустя миг Эйс, позвякивая браслетами из композитных бусин, погружает в воду и вторую руку, чтобы щедро зачерпнуть ими обеими мутной желтоватой воды и ополоснуть вспотевшее лицо.       На разгоряченных солнцем плечах и шее вода кажется прохладной, тягучей, будто бы даже маслянистой. Такой, что ее становится сложно стряхнуть со щек и ресниц, потому что она непременно оставляла на коже ощущение тонкой пленки. Эйсу это доставляет едва заметный дискомфорт, но он смотрит вниз, в глубину, на свое подернутое рябью отражение, догоняя собственные мысли.       Мысли о том, почему его голову больше забивают воспоминания о шестилетнем соседском пацане из прошлого, а вовсе не о том, кто ждет его в городе. Не о том, кто неделю назад признался Эйсу в симпатии, предложив встречаться. И почему Эйсу подсознательно кажется, будто бы отчасти вся его поездка – лишний повод сбежать от обязанности принимать решение? Он, конечно, старается заверить себя в обратном. Ведь тот парень интересный, обаятельный и вполне ответственный. Даже немного старше, как Эйсу, наверное, всегда хотелось. Так в чем же дело? Что в таком может не устраивать? Правильно, ничего. Поэтому Эйс думает обязательно позвонить ему, когда сядет в автобус. Позвонить, позвав на глупое романтическое свидание, и больше ни в чем не сомневаться. Да. Именно так он и сделает. Через час.       Снова плеснув в лицо водой, Эйс задирает голову вверх, проводит пальцами вниз ото лба до подбородка, делает несколько коротких вдохов-выдохов и оттирает сомкнутые веки. Но стоит их открыть, как он едва не оступается. Путается ногами в вязком иле, потому что недалеко от себя видит постороннего, которого еще мгновение назад здесь не было.       Ослепленный отсветами солнца на всколыхнувшейся поверхности воды, Эйс жадно вглядывается в силуэт напротив, и когда его зрение, в конце концов, привыкает – он даже не может сделать вдох. Эйс просто забывает, как.