7.

      С этого поцелуя все меняется. Сатору вцепляется в Сугуру мертвой хваткой, долгожданные, желанные слова произнесены — юное сердце трепещет надеждой. Они не могут оторваться друг от друга на балконе, и плевать, если сюда забредет подвыпивший гость. Губы Сатору влажные, просящие, с привкусом шампанского. — Может, ты мне наврал тогда? — спрашивает Сугуру, когда они отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание. Сатору — чистое непонимание в голубых глазках-блюдцах, мерцающих в ласковом полумраке. — Что? Они оба дышат тяжело, загнанно. — Ну, — Сугуру снова льнет ближе, дразняще облизывает губы, — Насчет поцелуев. Сатору довольно хмыкает. Хотя внутри все зажигается, и взрывается, и светится ярче всех звезд. — Настолько хорош? Но вместо ответа его ждет очередной поцелуй. Он лишен пылкости предыдущих, ощущается мягко, почти лениво. И Сатору задыхается. Потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Его чувства оказались взаимны, Сугуру продолжает его целовать и это так. так… Он не может подобрать подходящих слов, не может представить, как жил до того, как встретил Сугуру. Как он мог прожить девятнадцать лет, не зная, что такое любовь. Не ощущая трепета от чужих слов и легких касаний, бесконечного тепла и необъяснимого, убивающего чувства правильности. Необходимости. Сугуру проводит ладонями по его спине, Сатору вжимается пальцами в чужую рубашку. Идеально. — Я никуда не уйду, — шепчет Сатору в чужие волосы, хватается-хватается за Сугуру, теряясь в тепле. Сугуру обводит ладонями родное, полюбившееся лицо, разглядывает-любуется. Мягко улыбается, обнажая очаровательные ямочки. Сатору за эту улыбку, кажется, готов весь мир на части развалить и заново собрать по кусочкам. Звучит избито, но ничего с собой поделать не может. Вглядывается в темные глаза, замечает знакомое желание, сам по-глупому растягивает губы в широкой улыбке. — Знаю, — и, словно этого недостаточно, Сугуру тянется к нему, слегка встает на носочки. Мир вокруг Сатору замирает. Сугуру целует его в лоб. И он чувствует себя полностью поглощенным, безжалостно околдованным Сугуру Гето. — Зачем ты… Сугуру выглядит испуганным, слыша начало. — Прости, я… Но Сатору не собирается, черт возьми, выслушивать извинения, которые не просил. Потому что Сугуру Гето в этот момент, этим нежным поцелуем, окончательно изменил все. Потому что теперь все остальное стало неважным — клан, обязательства, старейшины. Его положение, шаткая репутация, осуждение в каждом встречном взгляде. Он готов распрощаться со всеми титулами, только чтобы не расставаться с Сугуру. Только чтобы никуда не уходить. — Это все, Сугуру. Ты — все. Гето беспомощно моргает, и Годжо думает, что этих слов недостаточно. Никаких слов недостаточно. — Давай сбежим? По-настоящему? Но Сугуру все еще испуган, намертво приклеен ногами к полу и глазами к Сатору. — Ты, — Гето наконец берет себя в руки, уводит взгляд к зашторенным окнам, к свету, выбивающемся из-под них, — Так не можешь. Клан, брак, — тяжелый вздох, — сам же говорил. Сатору тоже вздыхает — аргументы у Сугуру непробиваемые, вот только… Дело ведь не в нем. Да, клан и желание занять наследника детишками — хорошая отмазка. Необходимый брак и продолжение рода — веский довод. Но для Сатору Сугуру встал выше всех обязательств, планов и старейшин. Ради Сугуру он готов бросить все. Но готов ли Сугуру сделать тоже самое? — Плевать, — Сатору хватает чужие пальцы, сжимает, но но без излишней прыти. Способ сказать «я рядом» без всяких слов. — И мы будем жить в бегах? — губы Сугуру трогает усмешка, натянутая и лишенная привычного очарования. В ней есть что-то пугающее, смирившееся. Сатору проводит большим пальцем по чужой коже. Почему-то пальцы Сугуру холодные, сколько не делись теплом своих ладоней. — Придумаем что-нибудь, — Годжо отмахивается, — Я могу одолжить у клана… да даже занять у кого-то вроде Мэй Мэй, а потом мы найдем, где можно заработать и… Продолжить ему не дают. Сугуру издает невесомый смешок — плечи подрагивают вслед. — Ох, Сатору, - и только он может произносить его имя так сладко ласково растягивая гласные, — Таким как мы — нигде нет места. Ногти Сатору впиваются в нежную прохладную кожу. Не делай этого со мной, не делай, Сатору просит, почти умоляет, почти говорит это вслух. — Даже если мы сбежим, это будет преследовать нас. Наши чувства обернутся оружием против нас самих. Никакой свободы, никакого будущего, — Гето звучит так идеально, словно давно репетировал эту речь. Нет, словно слышал ее сотни, тысячи раз до этого момента. Словно… И хотя Сугуру, вроде как, уже ответил на его вопрос, Сатору выбирает не сдаваться. — С чего ты это взял, чудак? Никакого будущего? Вздор! Он отпускает чужую ладонь, только чтобы схватить вновь и поднести к собственному сердцу. — Слышишь? — стук неровный, но громкий, — Посмотри на меня! Сугуру возвращает темные глаза к голубым. Сатору набирает побольше воздуха, выдает пафосно: — Оно бьется ради тебя, Сугуру. И ожидает чего-то столь же возвышенного, высокопарного в ответ, но получает лишь: — Ты что, пересмотрел постановок в театре? Как глупо, — Сугуру выпускает ладонь, но в темных глазах робкие смешинки, и, кажется, это хороший знак, — Я… правда хочу. Сатору загорается мгновенно. — Да? Сугуру кивает. — Да, но… — Боишься? И пусть юноша знает, что попал в точку, Гето все равно говорит: — Боюсь. Сатору не считает его трусом. Все боятся. Просто… Сугуру всю жизнь внушали, что это неправильно. Что он — неправильный. Покалеченный ребенок, вынужденный скрываться за искусными улыбками и стремящийся удержать одобрение общества. Родители пытались Сугуру вылечить, вот только он никогда не был больным. Может, они верили, что ребенку так будет лучше, или мелочно пытались скрыть малыша Гето от высшего общества — Сатору плевать. Они причинили Сугуру боль, которую ту не заслуживал. Они поселили в нем сомнение, заставили прятаться. Как же Сатору показать, что есть другой выход? Что после побега им не нужно прятаться, что чувства между юношами — не порок и не грех. Они же не могли быть единственными? Мир огромен, и наверняка есть место, где никто их не осудит. А даже если и нет — плевать! Сатору не нужно общество других людей, Сугуру будет вполне достаточно. — Знаешь, это… это… как шаг в пропасть, — Сатору может и плох в аллегориях и примерах, но зато искренне пытается, — Ты думаешь, что впереди бездна, потому что боишься, а шагаешь, и — это простая яма. И падать невысоко. Главное шагнуть. А то ведь никогда не узнаешь и продолжишь бояться попусту. Сатору удивлен, насколько внимательно Сугуру слушает. Даже начинает гордиться своими методами объяснения, как вдруг — юноша рядом прячет лицо за ладонью. Звук подозрительно напоминает смешок. — Это что, история из жизни? Придурок, хочет сказать Годжо. Но на лице расползается ответная улыбка, и Сатору думает о том, как безнадежно повернут на настоящем идиоте, и, наверное, это легко читается, потому что черные глаза смягчаются, утопают в слабом отсвете. Гето смотрит на него так, что дыхание замирает. — Ладно. Ты победил. Сердце стремительно ухает вниз. Сугуру Гето выбирает его.

***

— И они просто исчезли? Мэй Мэй прогуливается по своим владениям. Ветер беснуется последние несколько дней, прямо как старейшины из великого и ужасного клана. Кажется, эти мерзкие старики и их исполнители задались целью перевернуть весь особняк вверх дном. Особенно гостевой домик, который точно такого не заслужил. К тому же, кроме смятых простыней и тонкого слоя пыли там все равно ничего не нашли. А ей, как порядочной хозяйке, оставалось негодовать и удивляться каждому порочащему честь наследника слову из их лживых ртов. Передышка и неожиданная гостья пришлись как нельзя кстати. — Это вас удивляет, мисс Сёко? — Мэй Мэй с интересом наблюдает за чужими эмоциями, успевает проследить за тлеющей сигаретой — постоянной спутницей доктора. Сёко пожимает плечами. — Это был вопрос времени, но… — Но? — Довольно стремительно, не находите? Мэй Мэй хмыкает, проходясь пальцами по зеленой ограде. Стремительно? Гостевой домик пустовал уже следующим утром после увиденного ей поцелуя. А ее конюшни лишились двух лучших жеребцов. Двое юношей ускакали в неизвестном никому направлении, не удостоив ее, радушную хозяйку, прощанием. Дурной тон, не иначе. Вот только влюбленных не судят, верно? — Это же Сатору Годжо, по другому и быть не могло.