Болея

Ужин был часов в семь — прямо в компании, заказав еду в офис. Часов в девять — Юнги вернулся с одногруппниками в общежитие, заметив, что клининговая служба выдраила всё до блеска. В десять, на сверкающей кухне никого кроме него нет. Юнги подключает телефон к маленькой колонке, слушая трогающее за душу пение Cesaria Evora. Пританцовывает — в основном пятой точкой — под Tiene Sabor и Chan Chan. Богатство звуков, издаваемых живыми инструментами и чистые голоса, а также то, что он не понимает ни слова, превращают прослушивание музыки в ничем не замутнённое удовольствие. Он щёлкает пальцами в такт, стоя у холодильника дольше, чем требуется. Погружает замороженную кость в большую кастрюлю, наполненную водой. Добавляет лавровые листья и специи, чтобы говяжий бульон получился ароматнее. Отбивает плод граната плоской стороной ножа, разделывая его над раковиной, ссыпая зёрнышки в дуршлаг, а затем, промыв от кусочков тоненькой кожуры — в стеклянный контейнер. Часть он зачерпывает из горки пальцами и ест. На вкус кисло, сладко, сочно. Одна из любимых полок на кухне — чайная коллекция Намджуна. За прозрачными дверцами теснятся различные баночки с наклейками-этикетками, некоторые — подписаны от руки. Баночки, похожие на бочонки. Маленькие и большие, прямоугольные и вытянутые, переполненные и те, на дне которых едва что-то есть. Сунув нос в золотистую, Мин сдерживает порыв расчихаться, шмыгая носом. Достаёт широкую чашку с глазурными боками. Голова болит, и он снимает заколки-невидимки с прядей волос у лица. Пытается изогнуть язык во рту так, чтобы потрогать кончиком — раздражённую мякоть нёба. Где-то в глубине, ниже, ощущается сдавленность и фантомное царапанье, не прекращающееся даже после пары леденцов от кашля, которыми он закинулся ещё по пути домой. Тяжело вздохнув, Юнги лезет в аптечку, с тайной радостью выбрасывая упаковки с истёкшим сроком годности. Пока он ищет нужные ему таблетки, на глаза попадаются ампулы с сильным обезболивающим, антидепрессанты, антибиотики, транки. Бесчисленные пластыри, катушки с тейпами и бинты. Контейнеры для линз и растворы для них, капли от сухости, капли от красноты. Зелёнка и йод в виде маркеров. Абсолютно отвратительные конфеты из имбиря и лимона — без сахара. В отдельном пакете, где таблетки лежат в полупустых блистерах, он находит, наконец, то, что обычно убивает любую простуду в самом зачатке. С победным «А-га» откладывает в сторону, сгружая разворошенную гору вспомогательных средств обратно. — Ох, хён, — раздаётся сдавленно за спиной. — Спасибо. Юнги оборачивается, недоумённо выгнув бровь. — За чт… Чимин, укутанный в плед с головой — видны только лицо и ноги, в тёплых — и почему-то разных носках, звонко чихает. — Бля-ать. И ты? — Подай салфеточку, пожалуйста, — скороговоркой бормочет младший, прижимая ладонь к лицу. — Что ж, всего хорошего, — Хоби поспешно закрывает дверь спальни, не пуская в неё. Пару секунд назад в общий чат прилетело: «Мы с Чимини простыли. Упс?». — Я твой руммейт. — Больше нет! — кричит Хо, и, судя по звукам, распыляет дезинфецирующее средство и распахивает окно. — Сожалею, — в коридор высовывается Гук, показывает сердечко пальцами обеих рук. — Держись. — Я не прокажённый. И без того воспалённые и слезящиеся глаза начинают гореть ещё сильнее — может, Чимин и плаксивый в болезни, а может, его всерьёз обижает, когда друзья буквально отворачиваются от него, сторонясь. — Не стой на сквозняке, топай к Юнги. Сокджин несёт подушку, на лбу — маска для сна. Чимин мстительно хихикает на мольбы хёна, взывающего к Хосоку, чтобы тот пустил к себе переночевать. — А ты точно не заражён? — Градусник показать? — Сфоткай и пришли. Уныло. Не хочется подводить всех, выпадая из графика общих дел, но сил правда нет. Чимин понуро плетётся, волоча плед. Таблетки и усталость приумножают сонливость, зевая, он входит к Юнги. — Меня выгнали к тебе. — Добро пожаловать в лазарет. У меня есть термопот. — А печеньки? Юнги загадочно чем-то шуршит под одеялом. В его огромной кровати с чёрным постельным бельём можно спрятать всё, что угодно. Чимин заинтригованно приближается на шаг. — Джин-хён запретил занимать его место, иди сюда. Зараза к заразе не липнет, так ведь говорят? — Я одолжу футболку? — Бери, — пожимая плечами, Юнги закрывает глаза, чтобы младший мог спокойно переодеться. Тот роется в комоде как в своём собственном, хлопает ящиком и раздражённо шипит. Выключает свет и заползает сбоку, сжимаясь в клубок. — Всё в порядке? — Конечно же нет. — Опиши, что чувствуешь. — Недовольство собой. — Физически, Чимин. — Холодно и ломит всё и везде. В темноте, Юнги протягивает ладонь, отодвигая чёлку и касаясь лба. — Я предупредил менеджера, нам дали день отлежаться, запретив любую активность. — А что разрешено? — Сон, тёплые напитки, полезная еда, колёса, покой. — М-м. — Никаких будильников, ты только представь… Можно вообще не вылезать из кровати. Шёпот у самого уха — как сладостная мечта. — Ты будто только этого и ждал, хён. Признавайся, специально ел мороженное или типа того? — Ага, голый на крыше стоял с рожком. Чимин фырчит и закашливается в смехе. Похлопывая его по спине, Юнги затем гладит между лопаток, молчаливо разрешая прижаться. Ночь проходит тяжело, в поту, с поочерёдным завариванием чая друг другу и помощью в том, чтобы поддержать и дать выпить растворённые порошки. Полулёжа, Чимин укачивает Юнги на своих руках, напевая без слов, перебирает влажные волосы, массируя большим пальцем висок и прогоняя пульсирующую боль. На рассвете — хён натягивает сползшие носки обратно на его ступни и открывает новую пачку салфеток. — Обычно, когда я хотел чего-то красивого, мне достаточно было посмотреть на тебя. Чимин сомневается, что это не сон и ему не мерещится в бреду хриплый шёпот. — На премиях, в повседневности, всегда. Изящный и очаровательный Пак Чимин рядом. — Разочарован теперь? — Сейчас мне лениво и тепло. Тоже неплохо. Сплетясь, закинув конечности поверх тела, Юнги размеренно дышит, засыпая. Тэхён звонит и тут же сбрасывает звонок, пишет в личку, спрашивая, живы ли они. Юнги подавляет соблазн сделать совместную селку, поскольку внешне оба — полная катастрофа. Опухшие, отёкшие, лохматые, с красными носами. Домработница приносит завтрак. Их навещает врач, светя фонариком в горло и продлевает постельный режим ещё на сутки. Хочется потратить время продуктивно — включить фильм, дочитать книгу. Получается — кое-как умыться, обетерться влажным полотенцем и рухнуть на свежие простыни ничком, находя под подушкой запретное печенье. Юнги стряхивает с уголка губ Чимина крошку, говорит, что кожа обветрилась и сухая и нужно намазать гигиеничкой, предлагая свою. Чимин не отказывается, в ответ устраивая почти полноценный сеанс массажа с огромным количеством увлажняющего крема. — С чего бы компания так расщедрилась на выходные для нас? — Мы ценные единицы. И очень заразные. Основной диагноз — переутомление, ослабленный иммунитет. Чимин пьёт бульон из чашки, сетуя, что незапланированный отдых проходит не слишком уж радостно. — Довольствуйся тем, что имеешь. — Запахов почти нет. А, значит, и вкуса. Тяжело дышать. Хочется все зубы вытащить. — Чими-и-ин, не ной. Юнги укрывает одеялом, медленно мограет. Ему не удаётся ни на чём сфокусировать дольше, чем на пятнадцать минут и он безотчётно ищет объятий, восполняя прежний недобор. Вжатый в угол, с храпящим хёном на плече, Чимин мажет губы гигиеничкой в сотый раз. На второй день они почти высыпаются, планируют щадящие тренировки на будущее, перетрясывают личные расписания, согласовывая он-лайн. Под дверь, через щель — друзья просовыают открытки и трогательные письма. От Сокджина, по традиции, Чимину достаётся послание на каком-то выдранном клочке. Чонгук присылает кучу кружочков. Намджун разговаривает с ними из коридора. Когда уходит и он, становится тихо, неуютно… — По-моему, у меня в правом лёгком хрипит. Чимин ложится на грудь, щекой и ладонью пытаясь найти источник. — Прокашляйся, ты просто залежался, хён. Эмпатия выкручена на сто из ста. Восприятие тел — органическое, с целью не дать загнуться, следя. Сопереживание, нежности, буквальное размазывание соплей. К вечеру, после плотного ужина Чимину уже всё нравится, он чувствует себя значительно лучше и — значимым, по сути — ни за что. Юнги бледный, с влажным взглядом, водит пальцами круги по шее, рассказывая о темах, которые хочет поднять в новых песнях. Кряхтит, что он старый дед, показательно хрустит коленями и выпрашивает ещё один массаж. От тихого стона, полного в равной степени и боли, и облегчения, Чимин, глубоко вминаясь в мышцы между шеей и плечом, наклоняется и целует в затылок. Кажется, что проходит целая вечность — но недостаточно и её. Морально и физически готовые встать и уйти, они цепляются за последние мгновения, начиная ностальгировать заранее, ночью вцепляясь друг в друга с силой и упрямо зажмурившись. Врач опять приходил. Принёс медицинские маски. Всё. Завтра — рабочий день. Юнги сухо целует в скулу, Чимин прикусывает через пижаму за предплечье. Они молчат. Вместо будильника — крик птеродактиля. Резко просыпаясь, Чимин видит арочкой выгнувшегося над кроватью зевающего хёна и спешит вниз — поймать, стиснуть, сдавить, обнять за талию, вызвав ещё больше крика и смех. — Отпусти. — Нет, я остаюсь здесь. Младший трётся лицом о впалый живот и устраивается между ног, будто и правда собираясь так спать. Мокрый от слюны палец хёна лезет в уголки глаз. — Да фу! Ещё в носу у меня поковыряйся. Юнги лезет и в ноздрю. — Эй! Вы шумные! Всё хорошо? — стучится в дверь Чонгук. — Можно к вам? — Нет!!! Душ. Персональная встреча с хореографом. Маникюр. Разговор-отчёт с руководством. Промелькнуть там, побежать туда, подержаться за стену, улыбнуться, принять чай от Хосока, с искренним и взаимным «безумно скучал». События кружат в хороводе, и есть в повседневной рутине эффект новизны после отдыха от неё. — Тэхён похож на шоколад с миндалём. А Чонгук маршмеллоу, большая розовая зефирина. — Сам такой. Сокджин цокает языком, щипая за щёку — не сильно, но вот Юнги делал это ласковее и приятнее. «Я соскучился», пишет и стирает Чимин. Эмоциональный откат — худшее явление. Это происходит исключительно в голове, добиваемое и откатом после таблеток. Чимин дрожит, натягивая рукава и пытается заново смириться с реальностью где много света, разных голосов, задач. Болеть было и ужасно, и прекрасно — память приглушает мрачные эпизоды, оставляя в груди тянущую тоску по теплу. Пересечься с Юнги удаётся вечером. — О. Тот останавливается, сканируя взглядом с головы до ног. Чимин постарался выглядеть прилично, раздражённую до красноты кожу под носом замазал консилером, вдел в уши серёжки, кольца — на пальцы, волосы уложил. Он выпрямляет спину, приподнимает подбородок, губы изгибаются в улыбке. — Хён? — Поверить не могу. И это с тобой я провёл дни, не вылезая из кровати. — Повезло. Поправляя чёлку, Чимин смеётся. Старший тоже отличается от утреннего себя — в кепке, в футболке, расстёгнутой рубашке и в кофте — поверх. — На тебе слишком много одежды. Юнги щурится, облизывая уголок рта. — Мне надо идти. Потом как-нибудь. — Ага, пока. Проходя мимо, Чимин задевает бедром и получает за это шлепок. Тэхён тащит праздновать победу над простудой в ресторан макнэ-лайном — плюс Хосок. Телефон разрывается от уведомлений, голова — от перенасыщенности, живот — от еды. К полуночи они приходят домой. Вставать часов через пять. Приняв душ, Чимин ложится в свою кровать с нарастающим чувством неправильности происходящего. Ворочается, сдаётся, и босиком выходит в коридор. Как это объяснить? «Мне надо»? Он безошибочно ориентируется в темноте, прокрадываясь и влезая под одеяло к Юнги. — Припёрся-таки, — довольно ворчит хён, снимая наушники и крепко прижимает к себе, утыкаясь носом в макушку. — Я… Замёрз. — Где твои носки? — Где-то здесь. Скользя ступнями по ногам Юнги, Чимин вплетается, прикусывая нижнюю губу. — Да ты весь горишь. — Огнетушитель дать? — отзывается с соседней кровати Сокджин. — Если вы недолечились, парочка соплежуев… Пожалуй, я пойду обратно к Хоби. — Храни тебя Господь, Джин-хён, — певучим тоном соглашается младший, бесстыдно влезая под футболку и проводя ногтями по рёбрам. Юнги делает глубокий вдох. — Хотя… Сейчас какой-то другой вайб, — держа подушку, Джин оборачивается у порога. Перекатывая Чимина сбоку на спину, мягко заваливая, Юнги машет рукой — уходи. Щелчок двери. — Сними пижаму. — Раздень. Это и правда похоже на болезнь — кожа чувствительная, и лихорадит. Ткань слишком сильно ощущается на теле — сковывающей и лишней. — И не страшно тебе, Пак Чимин? — С чего бы? — стягивая нижнее бельё, оглаживая ягодицы и заднюю часть бёдер, Чимин щекочет под коленями, вынуждая упасть на него с широкой улыбкой.