v. наводнение отступило.

мы влюбленные до сих пор, абсолютно, до миллиграмма. передергивая затвор, выворачивая карманы, не бросая привычных фраз, не желая друг другу ни денег, ни власти, мы целуемся, как в первый раз, обезумевшие от счастья (моя дорогая — влюбленные)

***

Работа на фестивале шла нервно, Георгий Викторович время от времени срывался, хотя для него это было нетипично. Но нервы сдавали, и его можно было понять. За время общей подготовки Арсений успел несколько раз принести заявление на увольнение, поугрожать им, а потом так же унести под скептичный взгляд арт-директора. Все устали, и сил не хватало. Но продолжались конференции, продолжались бесконечные планерки. Однако в этом хаосе, когда на поспать остается меньше шести часов, а кофе в капсулах кончается через несколько дней, все равно сохранялась общая сплоченность. Этого никто не ожидал, но спустя пару месяцев московской и питерской частям команды удалось сработаться, и дело пошло быстрее. Так же оставалась куча проблем, которые нужно было решать, но такого напряжения, как было в начале совместной работы, уже никто не ощущал. Гендир появлялся не часто, и вся ответственность ложилась на измотанных директоров отделов, продюсеров и организаторов. На координатора фестиваля как всегда сваливали кучу всего, но приходилось вывозить: продакшен был слишком дорогой, а гендир — слишком злой. Усталость к середине зимы достигла такого масштаба, что не хотелось ничего, кроме как прийти домой, выключить везде свет и просто пролежать весь день в кровати, ничего не делая. У Арсения изначально был такой план на свой единственный выходной за последние пару недель. На улице шел снегопад, дома еле топили, и все, что ему оставалось, — злостно топать по снегу, пока он шел из машины до парадной с пакетами из продуктового, потом заматываться в семь одеял, пока он заваривал себе чай и набирал ванную, и придумывать орудие убийства, пока он шел к телефону, чтобы отключить навязчивую мелодию. В разгар обеденного времени в воскресенье ему кто-то названивал. Бедные продукты в пакетах уже готовились выйти из него и самостоятельно загрузиться в холодильник. А в ванной вода уже обещала затопить соседей снизу. Мужчина забегал в ванную, чтобы дернуть кран, и, матерясь между типичным «да кто там» и смиренным «черт, ну иду я», так же активненько бежал в гостиную за телефоном. Тот валялся где-то на столике, и найти его была еще одна задачка для одаренных. Он даже не взглянул на экран дисплея, когда отвечал на звонок — просто нажал на зеленую кнопку, а дальше как в тумане. — У тебя есть коньяк дома? — первое, что проговорил уставший знакомый голос. Без «привет» и «можешь говорить?» — вот так, сразу по делу. Арсений повернулся, взглянул на свои пакеты из магазина и задержал на них внимание, будто сканируя их содержимое. — Коньяка нет, вина тоже, но сегодня куплен односолодовый, — и ведь его ничего не смущало в этом диалоге. — Еще есть йогурт со вкусом малины, вишни и один со вкусом манго-маракуйя. — Ты реально пьешь эти ужасные йогурты с кусочками? — на том конце провода кого-то определенно схватил инфаркт. — А еще я ем финики, — и оба рассмеялись. — Я сейчас пал в твоих глазах? — Боюсь, что финики могут стать нашим яблоком раздора. — Я просто напомню, что ты абсолютно все напитки пьешь с тремя ложками сахара, — Арсений лег на кровать, в секунду отменив все свои дела: тут было занятие поважнее. — Еще и с шоколадкой, — родной задорный смех скрашивал всю серую неделю будних. — Не удивлюсь, если и виски закусываешь кубиком сахара. — Нет, в этом случае только оливки, лучше зеленые, на пару с хамоном и пармезаном, — по тону было слышно: мужчина растекался в улыбке. Казалось, что прошло не так много времени, но что-то поменялось. После последней поездки в Москву эти созвоны с Антоном стали их общим оазисом, где можно было шутить дурацкие шутки, материть все начальство и игнорировать существование рабочих обязанностей. Серьезные разговоры они вели на конференциях в зуме, на планерке, а друг с другом они говорили так. Тогда, кучу лет назад, когда маленький Арсений с семьей переехал в Воронеж и пошел в первый класс, к нему за парту посадили веселого шубутного мальчика, который всю первую четверть разрисовывал ему тетрадки. И если сначала это было обидно, то потом они вместе разрисовывали друг другу тетрадки. А для учителей они оставались примерными школьниками. По сути, за годы ничего и не изменилось. Только теперь, пройдя множество жизненных перипетий, такое возвращение к себе самим было странным опытом. Но обоим было по-человечески хорошо оттого, что один из них мог ехать в машине, оставляя телефон на громкой связи, и материть московские пробки, а другой следующим вечером мог валяться в бездыханном состоянии на диване и рассказывать грустные истории про продавщицу в магазине у дома, которая не продала энергетик без паспорта. Коллеги просто плыли по течению в своем общении, пока не возвращаясь на ту взрывоопасную территорию. Но в Москве Арсений жил у своего исполнительного директора на съёмной квартире, приезжали они в офис вместе, хотя и делали вид, как в школе, что пришли порознь, да и на планерках все равно садились рядом. Невинный жест — поцелуй в щеку, — стал их общей традицией. И вроде ничего такого, но было в этом незамысловатом действии что-то, что заставляло улыбнуться. Когда Арсений выходил из машины, а Антон ехал дальше по делам, то легонько касался чужой скулы губами. Потом это стало базовым жестом благодарности: один готовил ужин, второй мог вбросить как бы невзначай «спасибо» и клюнуть носом в щеку. И к концу командировки в Москву это действие стало настолько привычным, что коллеги иногда нервно себя одергивали, когда в офисе забывались и подходили друг к другу слишком близко. Было не до того, чтобы пытаться разобраться, что происходит в этих незамысловатых взаимоотношениях, учитывая, что почти все время отбирала работа, но бывшие одноклассники стабильно балансировали на около романтических качелях, и обоих все устраивало. Нужно было для начала сдать фестиваль. — Извини, оливок, как назло, не купил, — Арсений продолжал поддерживать шутливую нотку в диалоге. И смеялся бы дальше, если бы чужой тон голоса резко бы не сменился. — Я привезу, если ты сегодня не занят. На эту фразу получилось только выгнуть бровь от непонимания. — У меня так-то выходной, но… — мысли разбегались, не находя логики в происходящем. — Значит, Георгий Викторович не обманул, — Антон смеялся — его коллега ловил легкий ступор. — Мне нужно спрашивать, зачем ты напряг нашего арт-директора и с какой формулировкой ты к нему дозвонился? — Спросил что-то вроде «не отвлеку ли я Арсения Сергеевича от важных дел на работе, если позвоню обсудить организацию волонтерской части на фестивале?», — на том конце провода кто-то тепло улыбнулся. — Учту на будущее, что Гошу вообще не волнует, выходной у меня или нет. — Ну а вот меня волнует чуть больше, — он ласково рассмеялся. Арсений уже ничего не понимал. И, если честно, даже не пытался. — У тебя там все нормально? — это было единственное, что его сейчас интересовало. — Работаю последнюю неделю по тринадцать часов, толком не сплю, дома не бываю, так что относительно, — мужчина устало вздохнул. — Выдохся я как-то. Думал что-нибудь вечером посмотреть, все-таки выпить впервые за этот месяц и просто тупо полежать, ничего не делая, — повисла пауза, в которую оставшиеся мысли собирались в кучу. — И присутствует желание с тобой глинтвейн сварить. Антон говорил, а его коллега нервно прокручивал все их последние разговоры в попытке понять, не сходит ли с ума. — Звучит как план, только есть нюанс… — он хмыкнул. — Ты вроде бы все еще в Москве, а не на соседней станции метро. — Ты мне скажи, сыр у тебя дома найдется? — вот и все, что волновало этого человека. — Ну, сыр-то найдется… — Арсений все еще находился в полном замешательстве. — Тогда было бы здорово, если бы ты выбрал какой-то дурацкий мюзикл, пока я еду в аэропорт, — и главное, говорил об этом так спокойно, словно сообщал о том, что сейчас сядет на автобус и примчит, а не будет лететь из другого города. — Плюс-минус через три часика буду стоять с оливками у тебя у двери. Не усни там, пожалуйста, к этому моменту. Несчастный координатор фестиваля сейчас напоминал себе Бараша, который под дождем копался в песке и кричал «сколько тайн! сколько загадок!». Это воскресенье могло пойти совершенно по-разному, но этот звонок полностью поменял весь ход событий. Оставалось только глупо хлопать ресницами, пытаясь сообразить, точно ли кукушка не поехала от усталости, а это — не звуковая галлюцинация. Потому что пока казалось так. Продукты продолжали стоять в пакетах на кухне, вода в ванной остывала. Но в квартире почему-то становилось тепло. — Антон, ты уверен, что не сошел с ума из-за недосыпа? — мужчина спрашивал это без доли иронии. На том конце провода только тихо посмеялись. — Если я сойду с ума, ты узнаешь об этом первым. — По-моему, сейчас это и происходит, — а Арсений посмеивался в ответ, но скорее от своего шока. — У тебя еще вчера были разборки с техниками на фестивале, и ты говорил мне, что это затянется еще на пару дней, а сегодня ты собираешься в Питер, чтобы сварить глинтвейн, — и смех переходил в истерический. — Точно тест на вменяемость не нужен? — Гендир считает, что у меня отлично получается в коммуникацию с питерской частью команды, и все сложности лучше решать сообща, — по шуму на фоне было понятно, что Антон не просто кидал идеи в небо, а реально выходил из дома и топал вниз по лестнице. — Проще говоря, мне выдали три командировочных, чтобы я приехал, поныл, мы коллективно на всех наорали, и потом я вернулся обратно с успешным успехом. — И этот человек — исполнительный директор фестиваля… — тут хватало сил только на то, чтобы истерически хохотать. — Тебе не кажется, что через тебя это было бы раза в три быстрее? Смысла ехать к нашей части команды просто позлиться на техников как будто бы особо нет. Процесс не пойдет быстрее. — Я еду к тебе, Арс, — как-то странно тон моментально сменился с шутливого на вполне серьезный. — Техники техниками, но я не им оливки везу. Арсений аж поднялся на кровати, не совсем отдавая отчет тому, что услышал. В этой фразе заключалось намного больше, чем казалось на первый взгляд. «Я еду к тебе». И хватало всего нескольких слов, чтобы сердце забилось быстрее. — И это что-то значит, я правильно понимаю? — он спрашивал тихо, будто боясь ошибиться. Где-то этот вопрос уже однажды звучал. На той стороне выдерживали короткую паузу: скорее всего думали, как лучше сформулировать. — Я хочу, чтобы это что-то значило, — Антон остановился у выхода из подъезда, чтобы сказать несколько слов, и пошел дальше к машине, хрустя снегом под ногами. Больше как будто бы нечего было добавить. Улыбка растекалась по лицу, внутри становилось тепло. Тот, кто когда-то думал, что не сможет пережить ту зиму одиннадцатого класса и не вынесет последствий разрыва с лучшим другом, теперь садился за руль своего тахо и мчался в аэропорт. Может, в этом и заключалась вся сила: простить, понимая, почему все случилось так, как случилось, и открыть сердце чувствам. — Мы можем считать это свиданием? — робко спросил Арсений. На что ему ответили совсем не робко, с доброй усмешкой: — Я лечу к тебе из Москвы с чертовыми оливками, с которыми еще не факт, что меня пустят на самолет… — и оба рассмеялись. — Так что да, надеюсь, ты считаешь это свиданием. А дальше они говорили еще долгие полчаса, пока Антон мчал в аэропорт на свой рейс. Арсений распаковывал пакеты, приводил квартиру в порядок и переодевался из своих потрёпанных домашних штанов в любимый шелковый костюм. Виски, оливки и «Ла-ла-ленд» без шелкового костюма сегодня существовать не могли.

***

Когда в седьмом часу в дверь позвонили, на столе уже стояли тарелки и бокалы, в кастрюльке грелась та самая лапша, которую сложно было назвать пастой, и даже йогурты заняли свои места в дверце холодильника. В доме горел только настенный свет, на телевизоре уже был выведен «Ла-ла-ленд», на заставке которого Эмма Стоун и Райан Гослинг собирались пуститься в пляс. А Арсений открывал дверь. Его коротко оглядели с ног до головы, сделали один шаг в квартиру, поставили сумку в коридоре и широко улыбнулись, глядя в голубые глаза. — Выглядишь помято, пахнешь самолетом, — он смеялся, подходя ближе и опуская руки на плечи своему коллеге. — Если не довез оливки, никакого Гослинга не будет. — Выглядишь обалденно, пахнешь корицей, оливки довез, — Антон притягивал мужчину ближе, проводя носом по его виску. — Из-за Гослинга я, если что, не расстроюсь. У меня тут кто-то сильно круче него имеется. Так они и простояли в объятиях пару минут, просто пытаясь запечатлеть момент у себя на подкорке. Что-то из области фантастики было в этих секундах: они дышали в унисон, все еще не веря, что могли коснуться друг друга и вот так нежно прижаться. — Может, все-таки что-то вроде поцелуемся или сначала оливки в холодильник? — Арсений улыбался, глядя в родные зеленые глаза. Его щеки мягко обхватывали руками, заставляя немножко подняться на носочки. В них двоих сейчас плескалась вся та неистраченная нежность, накопленная за годы. — Ты в шелке, какие оливки… — и Антон уже не договаривал фразу. Он робко касался контура губ, целуя аккуратно, будто боясь лишний раз дотронуться. А ему отвечали напористее, активнее, и где-то в космосе взрывались звезды. Потому что спустя столько лет наконец-то случалось то, что должно было случиться очень давно. Но тетка Вселенная не случайно все подстраивает определенным образом и всегда оказывается правой: если бы тогда, пятнадцать лет назад, все пошло бы по-другому, никогда бы случилось этого момента, и никогда бывшие одноклассники не стали бы друг для друга теми, кем были сейчас. Арсений бы никогда не прошел длинный путь рефлексии: с ненавистью, горечью, злостью и виной, — и никогда бы не обрел самого себя, получив свой опыт. Антон бы никогда не понял, в чем суть прощения, когда понимаешь другого и когда отпускаешь свои оковы вместе с этим прощением. Они были бы другими людьми. Не факт, что хуже, просто иной версией себя. Эти версии бы не целовались в коридоре и не улыбались бы в поцелуй. Они, возможно, однажды связали бы свои жизни с другими людьми, но никто этого уже не узнает. Сейчас Антон шепотом спрашивал «можно ли?» и, ловя в ответ кивок, трепетно вел рукой по чужой спине и пояснице, забираясь под шелковую рубашку. Ему давали волю, и он целовал смелее, нежно касаясь контура подбородка и медленно переходя на шею. Арсений плавился, как шоколад на солнце. Он зарывался пальцами в пшеничные волосы и перебирал кудрявые прядки. Наверное, в офисе сильно бы удивились, если бы узнали, что так выглядит решение вопросов по технической безопасности фестиваля. Очень удобно их обговаривать, облокотившись спиной на комод, пока родные руки нежно оглаживают впалый живот. И, когда дыхание стало учащаться, а Арсений уже прикрыл глаза и закинул голову назад, прося не прекращать эти сумасшедшие касания где-то между ухом и шеей, Антон тихо рассмеялся, опуская голову ему на грудь. — Оливки все-таки надо в холодильник, — он ужасно закусил губу, рассматривая своего растрепанного и разгоряченного коллегу. — И никогда не надевай больше этот костюм. А дальше мужчина сделал уморительную вещь: застегнул пару верхних пуговиц на чужой рубашке. Этим вечером они все-таки поужинали, соорудили что-то вроде тарелки с закусками, разлили виски и половину фильма подпевали героям «Ла-ла-ленда». Не было больше ничего в этом дне — только две души, которые заплутали в коридорах жизни, но в итоге нашли друг друга. Было просто хорошо: сидеть рядом, не бояться коснуться ладони, переплести пальцы, сползти в объятиях на диване, закинуть ноги на чужие бедра, смеяться друг с друга и пить на брудершафт, обязательно по итогу целуясь. И уже поздно ночью, когда оставалось только сгрузить посуду в посудомойку и слегка прибраться, коллеги обнаружили, что им больше не больно. Боль осталась где-то в воспоминаниях, в той зиме одиннадцатого класса. А теперь Арсений расстилал постель и совсем не замечал, как его изучал внимательный взгляд в дверном проеме. Только шумное дыхание выдавало присутствие Антона в этой маленькой комнатке. Он подходил тихо, почти бесшумно, ероша мокрые волосы после душа. На него оборачивались спокойно, довольно улыбаясь. Мужчина впервые за вечер не задавал вопросы — он просто обнимал Арсения со спины и робко целовал его в загривок. Было что-то неземное в том, чтобы тягуче и размеренно помогать другому человеку расстегивать пуговицы на шелковой рубашке. И, когда та полностью распахнулась, Антон легонько ее подтянул, помогая парню выпутаться из рукавов. Но тот не «выпутывался», а демонстративно, чарующе обнажал сначала одну руку, а потом вторую, оставляя рубашку в руках ее ценителя. Тот аккуратно откладывал рубашку на стул, боясь, что та помнется, если ее кинуть. Следом — обнимал Арсения все так же, со спины, поглаживая его плечи и целуя куда-то в уголок губ. — Как бы мне хотелось, чтобы всегда все было так, как сейчас, — он облокачивал голову о чужое плечо, — чтобы можно было просто взять и вот так приехать, — мужчина трогательно водил пальцами по груди Антона, выписывая невидимые рисунки. — Просто любить и ни о чем не думать. Антон аж несколько выпрямился, вглядываясь в голубые глаза и как бы переспрашивая: «ты точно использовал тот глагол, который хотел?». В глазах маячил ответ — «да». И отчаянный поцелуй стал тому подтверждением. — Закроем фестиваль в начале весны и, может… — они ласково переглянулись, — попробуем? — Уверен, что точно хочешь? — вина за прошлое так или иначе все равно оставалась на подкорке. — Уверен, что сейчас хочу снять джемпер, завтра проснуться вместе и потом, после офиса, подумать над тем, как нам выстроить… — он так и не договорил, пытаясь выбрать фразу. — Мне тоже страшно назвать это отношениями, — Антон ему только нежно улыбнулся, благодаря за понимание. — Но давай попробуем. Джемпер приземлился рядом с шелковой рубашкой. Для них обоих в новинку была такая открытость и откровенность, но она нравилась. И мягко укладываться в постель нравилось, когда матрас немного проминается, а подушки приходится немного откинуть в сторону. А еще нравилось полное доверие, когда рука в руке, полная обнаженность и такая тихая нежность. Больше им было ничего не нужно. Наводнение отступало, нормализовывался уровень воды во всех реках в мире. Гидрологи больше не обещали новых аномалий. Все возвращалось на круги своя.