iv. и дамба не справилась.

если вселенная бесконечна и в правду, то прямо следует из этого факта, что ты точно так же ждешь, когда я вернусь обратно, где-то там в глуби далеких галактик то есть не ты конечно, а твоя копия и не меня, а мою копию, конечно если, конечно, все это не утопия и вселенная действительно бесконечная (noize mc — вселенная бесконечна)

***

Все в эту ночь возвращалось на круги своя, отсылая двух мужчин в далекое прошлое. Там тоже была широкая кровать в комнате Арсения, тоже два одеяла, одно из которых скатывалось под утро на пол, и разговоры ни о чем перед сном. Но в том возрасте не было этого звенящего напряжения, странной неловкости и долгого молчания, когда прислушиваешься к дыханию другого человека и пытаешься дышать в таком же ритме. Пятнадцать лет назад все было проще: проще было просыпаться под одним одеялом в обнимку, спать «ложками», рассказывать друг другу страшилки, пытаясь смеяться негромко, чтобы не разбудить родителей. Потом все это закончилось, но до середины одиннадцатого класса такая стабильность казалась чем-то нормальным: и завтракать вместе, чтобы потом нестись в школу, боясь опоздать, и надевать вещи друг друга, потому что домой уже никто не успевал заехать, и ловить взгляды одноклассников, которые всегда выражали одно: «ничего нового, опять эти двое два сапога пара». В подростковом возрасте еще не было столько условностей и не было такого количества предрассудков, которое накопил жизненный опыт. В семнадцать лет жизнь просто шла своим чередом, не подкидывая сложные задачки для решения. Конечно, до какого-то момента. По-другому быть не могло. А сейчас, в начале четвертого десятка, все уже не было так просто: и спать в одной кровати, и говорить о чем-то, и делать вид, что все в порядке. Антон старался вернуться из ванной, как можно тише. Но он, в целом, мог не стараться: Арсений просто лежал, прикрыв глаза. По идее, не было никакой проблемы в том, что происходило: коллегам нужно было просто уткнуться лицами в подушки, завернуться в свои одеяла и проспать до утра, чтобы на следующий день что-то решить с отелем. Но проблема была с самого начала. Поэтому, когда Антон зашел в спальню и лег, пытаясь не скрипеть каркасом кровати, на другой ее стороне тяжело вздохнули. Мужчина лежал отвернувшись, но по его позе было понятно, что он даже не дремал. Так они и провалялись в кровати, отодвинувшись друг от друга на такое расстояние, что хватило бы одного неудачного движения, и оба полетели бы на пол. Часы на комоде светили мерзким белым светом, заставляя обоих натягивать одеяло до глаз. Ситуация складывалась странно. По сути, нечего было смущаться, но смущались оба: и повернуться, и сделать лишний жест, зная, что можно случайно задеть человека рядом, и даже потянуться за каплями для носа, который закладывало из-за сквозняка. — Тоже не можешь уснуть? — чужой шепот разрезал тишину. Арсений лег на спину и повернул голову в сторону соседа. Ровно такая же ситуация была той зимой, ровно так же, слева, лежал его одноклассник, и ровно так же он прятал руки под одеяло, чтобы не околеть. Но в эту ночь все равно все было по-другому: прошло слишком много времени, чтобы сказать «сейчас все так же, как тогда». — Не могу. Они перевели взгляд на потолок, рассматривая желтые полосы, которые возникали на потолке и тут же пролетали. Наверное, так отражался свет от фар машин, проезжающих под окнами. — Почему? — мужчина осекся, понимая, какой глупый вопрос задал. — Тебе ж завтра в офис с утра. — Думаю, — Арсений словно и не дышал, складывая руки на животе в пресловутый замок. Происходящее выглядело нелепо: коллеги лежали в одной кровати, порознь, не смотря друг на друга. Если бы в офисе об этом узнали, то, мягко говоря, удивились бы. — Думаешь? — кажется, его просто переспрашивали. Но на деле Антон робко пытался уточнить: «о чем?». — Я бы и рад нормально поспать, тем более завтра непростой день: надо обсудить с коллегами, к каким итогам мы с тобой пришли по пресс-службе, но… — голос рядом тут же перебил фразу. — А мы пришли к каким-то итогам? — Нет, и я не знаю, что завтра буду говорить. Не могу же я сообщить арт-директору и всему отделу, что мы с Антоном Андреевичем ничего не решили, потому что он в Питере уже день как живет у меня, вчера весь вечер мы промучились с готовкой вермишели, а потом полночи пытались уснуть, — и повисла пауза. Через пару секунд, сразу после осмысления только что произнесенного предложения, оба рассмеялись. Прозвучало действительно плохо. — Нет, вот это точно никому не надо озвучивать, — Антон смеялся, но тон голоса выдавал что-то другое. Это было слышно даже по его смеху. Все-таки годы, проведенные бок о бок, научили одного человека даже по тону различать чужое настроение. — И то верно. Повисла пауза. Оба замолчали, прокручивая эту странную двоякую фразу в своих мыслях. Становилось неловко, и это смущение нужно было как можно скорее сбить. — Прости, я тебя перебил, — мужчина повернулся на бок, ловя в этой темноте взгляд напротив. Арсений повернулся следом. Теперь было совсем плохо. Они не заметили, как не нарочно придвинулись чуть ближе. — Да там в целом ничего важного. Вот так и лежали: в отблесках от фар машин, пролетающих по комнате, взглядом упираясь во взгляд. — Ты хотел еще что-то сказать, — он тяжело вздохнул. — Даже если это не важно… — и оба в секунду зависли, о чем-то думая, — скажи. Ему тяжело вздохнули в ответ. Как будто бы происходящее не склеивалось в одну картинку. В воздухе витало неприятное ощущение недосказанности, которая сковывала, заставляя несколько раз подумать, а стоит ли озвучивать свои мысли. — Да бессмыслица ведь получится, — он лишь покачал головой. На него перевели взгляд, пытаясь в полутьме увидеть чужое выражение лица. Повисла пауза — она давала обоим собраться с мыслями. — Не бессмыслица, — раздалось шепотом. — О бессмыслице не думают ночью. Казалось, что такой тишины в своей квартире Арсений прежде никогда не слышал. Даже за окнами больше не гудели машины. Часы на тумбочке тихо тикали — шел отсчет до момента, пока мужчина пересилит себя и скажет правду. Играться в недосказанность сейчас было проигрышным вариантом. С другой стороны кровати на него глядели родные глаза, которые эту недосказанность обнаруживали моментально. — А о тревоге думают, — и правда все-таки прозвучала. — Глупость все это: спать хочется, а не получается, куча мыслей в голову лезет. Обычно помогают эти упражнения типа с концентрацией внимания на дыхании, а сейчас бесполезно, — он вынул из-под затылка подушку и положил ее себе на лицо, искренне надеясь не заорать в нее от безысходности. — Да неважно это все. Остаток фразы он бурчал уже в подушку. Антон долго на него смотрел, ничего на это не отвечая. Но что-то его смущало — такой ответ «на отвали» его не устраивал. Поэтому он делал то, чему научился за годы: пытался понять суть проблемы. — Интересно ты делишь вещи на «важные» и «неважные»… — а сам усмехнулся, зная, что эту колкость оценят. — И не придраться. — Годы опыта. — Так что там за мысли? И моментально спал весь флер иронии. Арсений напрягся, убирая подушку от лица и вглядываясь в чужие глаза. Те не врали — они действительно хотели знать. Наверное, люди, и правда, не меняются, но они вырастают и взрослеют. Этому человеку мало было влезть в личное пространство мужчины, он лез и в душу, будто бы изначально зная, что его туда пустят. Годы накладывали свой отпечаток, но что-то оставалось стабильным: они всегда друг друга ждали, сколько бы ни прошло лет. Может, именно поэтому коллеги разговаривали сейчас друг с другом не с позиции чужих людей, а с позиции старых знакомых, которые были связаны общим детством и юностью. Пятнадцать лет — это маленькая жизнь, столько живут кошки. И за это время все несколько раз меняется. А доверие друг другу будто бы нисколько не пошатнулось. Человек — существо сложное. Даже спустя годы в разлуке с близкими он все равно готов открывать им свое сердце. Потому что у глупого сердца память лучше, чем у мозга. — Ты все играешься в свои допросы, — защитный механизм в виде шуток и сарказма срабатывал на «ура». — Только смысл? — Смысл в том, чтобы узнать, почему ты не спишь, учитывая, что тебе завтра в рань переться на работу, — Антон «подполз» еще ближе, чувствуя, что Арсений стал нервничать сильнее. — Мне-то завтра никуда не надо, кроме смотра пары апартаментов. — Спрашиваешь, потому что вина заест, если я скажу, что это все происходит из-за того, что в моей кровати валяется большой постельный клоп? — улыбался, а морщинки на лбу выдавали другое чувство: напряжение разъедало изнутри. — Спрашиваю, потому что чувствую, что что-то не так, — он прикрылся руками, пытаясь собрать мысли. — Очевидно, что тут все, мягко говоря, не так, но сейчас будто бы… — мужчина игнорировал чужой настырный взгляд, — тяжелее, чем должно быть. — А как должно? — Арсений приподнялся на локте, продолжая нервно изучать чужое лицо. — Антон, как? То, что мы делаем вид, что все нормально, что ничего не происходило хренову тучу лет назад и не происходит теперь, уже ладно, но ко всему этому мы пытаемся избегать очевидного, — на него неотрывно смотрели. — Есть проблема, и мы в ней завязли. — Об этом ты и думаешь все это время? Коллеги зависли, глядя друг на друга. Теперь ничего не оставалось, кроме как вскочить на постели, как в плохих комедиях, усесться на край кровати и долго смотреть в одну точку, переваривая происходящее. — А ты будто бы нет… — это был не вопрос, а горькая ирония. — Думаю, — он сделал глубокий вдох. — И давно. Может, даже с момента, как мы с тобой заговорили, — и выдох. — Ну, в тот вечер, в Москве, — конкретизация не вызывала ничего, кроме безысходной улыбки. — Тогда что за допрос? Антон тоже подтянулся на кровати и сел рядом. — Потому что дело ведь вряд ли только в этом, — они устало переглянулись. — Что-то есть еще. Шуршали одеяла: коллеги пытались усесться на маленькой кровати. Пока им удавалось только бегать друг от друга по ее краям. — Наверное, — один тихо пробурчал свой ответ. — Наверное? — второй этот ответ зачем-то расслышал. Антон и не знал, есть ли «что-то еще» — ему только казалось. Но Арсений сдавал себя с потрохами, даже не пытаясь препираться. — Добьешься же своего, — зеленые глаза заставляли сказать правду. — Ну, что тебе сказать? Что я запутался? Или что последний месяц пытаюсь понять, как нам вместе работать? — а голос звучал так удрученно, словно мужчина для себя уже принял всю безвыходность ситуации. — Это все идиотизм какой-то. Ты бы знал, как я устал и как меня бесит, что мы все это время делаем вид не только для коллег, но и друг для друга, будто нас связывает только фестиваль, — кольнуло в области груди: слишком много честности за раз. — И главное, так уверенно в это играем, словно пятнадцать лет назад ничего не случилось, — он нервно перебирал пальцы, лепеча свою речь. Он хотел еще что-то сказать, набирая в легкие побольше воздуха, но этот порыв резко остановили. — Так, значит, все-таки случилось… — Антон весь вытянулся, демонстративно качая головой и разводя руками. Все еще болело. Дышать становилось сложнее, и машины за окном снова начинали гудеть. Оба понимали, что рано или поздно произойдет то, что происходило, но никто не думал, что ситуация будет складываться так. Получалось неожиданно колко. — Не ерничай, — Арсений закрыл лицо руками, чувствуя, что не выдержит этот разговор. — Никто Америку сегодня не открывает. И я ничего не отрицаю, — неожиданно громко прозвучала последняя фраза. — Какой смысл в этом? Я поступил, как придурок, ты с этим согласился. И, в целом, все. — Я с этим согласился? Серьезно? — Антон подсел ближе, касаясь рукой плеча коллеги. — По-моему ты просто уехал и ничего толком не объяснил. — Ты хочешь об этом говорить прямо сейчас? — взгляды встретились, и каждый выражал свое: в одном закипала непрожитая боль, в другом — снова плескалась вина. Так и просидели несколько секунд, глупо глядя друг на друга. Теперь они только изредка моргали, прислушиваясь к своему загнанному дыханию. Деться было некуда. — Считаешь, у меня будет другая возможность спросить? Арсения вновь обдало холодом. Он больше всего боялся снова услышать то отчаяние, которое слышал в трубке, когда звонил своему однокласснику, зная, что не найдет слов, чтобы его успокоить. Вот и сейчас напротив сидел тот самый мальчик с таким же отчаяньем в вопросе. Как бы эти двое ни делали вид, что они могут поддерживать нейтральное общение благодаря работе, это было лишь красивой иллюзией. А реальность была другой, и от нее хотелось бежать подальше. И Антон не зря задавал свой вопрос: он знал, что в случае чего бежать будет не он. — Считаю, что вести такие разговоры ночью перед рабочим днем — это дурацкая идея, и закончится она ничем, — а язык тела выдавал — врал. Голубые глаза смотрели в одну точку, игнорируя существование другого человека сбоку. Страх сковывал. — Ты невыносим, — а рядом безысходно вздохнули. И это была та безысходность с оттенками разочарования. Когда рука сползла с плеча, забрав с собой тепло от касания, Арсений резко дернулся, осмеливаясь поднять взгляд с пола и перевести его на своего коллегу. — Я невыносим, потому что хочу просто выспаться, а не обсуждать то, что постфактум не обговорить за две минуты? Или потому что я хочу завтра нормально рассказать итоги, а не уснуть на конференции? — злость закипала, поднимаясь из груди прямиком к вискам. А между делом закипал и Антон. Он смотрел в это до одури знакомое лицо, только теперь несколько изменившееся под влиянием возраста, и думал о том, что ничего не поменялось. Все будто застыло в той точке зимой. — Ты невыносим, потому что врешь безбожно и даже не стесняешься, — и из взрослого мужчины координатор фестивалей превращался в обычного мальчонку из воронежской школы с загнанным взглядом полным вины — таким он остался в воспоминаниях об их последнем зимнем вечере. — Это трусость. — Прекрати, — от напряжения слегка вздулись венки на лбу. Получалось до забавного смешно: они сидели в полумраке, друг напротив друга, на краю кровати и буквально стреляли молниями. Разогнаться до таких настроений за пару минут было невозможно, но только если речь не шла о людях, которые хранили в себе боль прошлого не один-два года, а целых пятнадцать лет. — Что «прекрати», Арсений? — Антон наклонился, демонстративно тыкая пальцем в чужую грудь. — Говорить, как есть? — Я и говорю, как есть. — Нам обоим очевидно, что это не так, — бывшие одноклассники больше ни на секунду не убирали взгляды, смотря друг на друга так въедливо, словно оба сейчас участвовали в турнире по гляделкам. — Ты ищешь оправдание избежать этого диалога. — А ты ищешь повод докопаться, — тон голосов постепенно повышался. На этом моменте оба почувствовали, что нужно выдохнуть. Потому что, если бы так продолжилось, закончилось бы все это громким конфликтом. Ничего не оставалось, кроме как отвернуться друг от друга и пару минут помолчать: стоило сделать передышку. Машины на улице снова затихли. Антон аккуратно коснулся чужого запястья и коротко кивнул. На него взглянули виновато, из-под бровей. Выглядело это все, как плохой фарс в столичном театре. — Не одному тебе тяжело, ладно? — фраза прозвучала шепотом. Арсений не знал, как себя вести. Он чувствовал, что все происходящее для него сейчас было слишком, и потому ужасно хотелось куда-нибудь спрятаться, чтобы не сидеть под чужим настырным взглядом, который выбивал ответы. Ему всегда тяжело давались серьезные разговоры, а сейчас уровень серьезности зашкаливал. Психика сдавала. Мужчина облокотился лбом о свои ладони. — Я пытался. К нему чуть наклонились. Зеленые глаза смотрели вопросительно, но в этом немом вопросе плескался еще и детский страх: все-таки территория, на которую зашли бывшие одноклассники, менее взрывоопасной за эти пятнадцать лет не стала. — Что пытался? — и как бы исполнительный директор ни старался держать себя, вся горечь его воспоминаний медленно превращалась в раздражительность. — Я пытался тогда найти лучший вариант, как выйти из той ситуации, которая сложилась, — Арсений так и продолжал бубнить куда-то в пол, нервно ероша волосы, пока человек рядом сходил с ума. Все-таки они решались открыть ворота на эту взрывоопасную территорию. Антон откинул одеяло, повернувшись к мужчине в анфас, и теперь сверлил взглядом его покрасневшее ухо. А у самого мелко дрожали пальцы. — И каково? — ему ничего не ответили, только сильнее вжались лицом в руки, пытаясь максимально закрыться от подступающих волн боли. — Это… — он показал на них обоих, пожимая плечами, — итог лучшего варианта, наверное? — воздуха в этой квартире ужасно не хватало — сердце билось, как бешенное, качая кровь. На секунду повисла тишина. Что-то жуткое было в этих секундах молчания. А потом Арсений убрал руки от лица и стал нервно перебирать прядки волос — тревога накрывала его с головой. Чужое загнанное дыхание рядом не делало ситуацию лучше. — Просто… — он прикидывал, как сказать, но все было не то. — Не нужно, — мужчина на секунду перевел взгляд на своего коллегу, и тот лишь тяжело вздохнул — в голубых глазах плескалось сумасшедшее отчаяние, которое граничило с тем состоянием, когда еще немного, и веки покраснеют. — Пожалуйста. Его начинало потряхивать, и не заметить это было невозможно. Как бы больно сейчас ни было Антону, какая бы злость его ни наполняла, он не мог бросить своего бывшего одноклассника в пучину вины. Даже если все эти пятнадцать лет его хотелось изничтожить. Даже если все эти годы хотелось заставить его прочувствовать, что значит остаться один на один с болью. Но теперь, глядя на этого хрупкого человека, Антону хотелось просто показать, что цель этого разговора — не развязать войну, а прийти к миру. Поэтому он аккуратно, чуть дрожа, коснулся чужого плеча. — Ты сам-то веришь во все это? — никто не уточнял во что, но и без того было понятно. «Ты сам-то веришь в то, что это был правильный выбор?» Антон дико боялся услышать «да». — Неужели мы и правда будем ворошить прошлое? — Арсений весь сжался, сгорбился, ужасно боясь выстраивать зрительный контакт. Все происходило по худшему сценарию. Один сидел в максимальном отстранении, отвернувшись на краю кровати, в то время как второй повернулся вполоборота, чтобы видеть знакомое лицо, подсел ближе и теперь еле ощутимо держался за чужое плечо. А если быть точнее — цеплялся. Как и пятнадцать лет назад. — Мы бы ничего тут не ворошили, если бы прошлое было прошлым, — одной фразой Антон ударил обоих кувалдой по башке. Они переглянулись. Переглянулись и застыли, словно давая друг другу паузу осознать: «все реально». Внутри что-то продолжало стремительно трескаться. На чужом плече продолжали дрожать пальцы. За бывшими одноклассниками закрылись ворота взрывоопасной территории. — Оно уже давно прошлое, — Арсений пытался соскочить с разговора, стремительно выбирал варианты, как сделать это аккуратнее, но его бывшего одноклассника этим было не провести. Тот только горько улыбнулся, одним своим взглядом говоря: «не заставляй меня проверять». Но ему демонстративно качали головой и пожимали плечами. Эта маска безразличия выглядела просто смешно. — «Мы ничего не сможем построить. Прости, я не знал, как это сказать», — ток прошиб тело — тревога и паника завладевала тем, кто пытался безутешно менять маски. — «Я снова переезжаю, Антош, на этот раз в Питер. Туда папу отправляют по работе, а мы вместе с ним», — Антон, не отрываясь, смотрел мужчине в глаза и монотонно произносил одну фразу за другой. — Помнишь, что ты в конце добавил? — а там уже никто ответить не мог — голубые глаза еле видно краснели. — «Я надеюсь, что ты найдешь себе кого-нибудь, с кем тебе будет хорошо», — Арсения срывало, а вместе с тем начинали подрагивать его губы. — Прошлое давно прошлое? — Прекрати, — и все, голос тоже дрогнул. Между коллегами была совсем небольшая дистанция, но сохранялось ощущение, что на деле между ними возвышалась стена. И кому-то одному нужно было сделать шаг, чтобы ее сломать. Абсурд достигал апогея. Казалось, исполнительный директор, серьезный человек, управляющий огромным количеством людей, сейчас весь изводился от тревоги перед одним мужчиной. Перед тем, на которого так злился, которого так ненавидел в свое время и которого теперь так хотел прижать ближе. Пальцы дрожали, но он осмеливался и мягко вел ими по чужому плечу к предплечью, шепотом прося подсесть ближе. И его слышали. Дистанция сокращалась. — Тогда почему болит, а? — шепот разрезал гудящий стук сердец. Арсений сходил с ума. Он никогда не думал, что, прожив на свете тридцать с лишком, пережив большие потери и потрясения, ему будет настолько больно от одной фразы. Дело было в том, что она подводила итоговую черту под всем вышесказанным, четко говоря: «пора встретиться с правдой, милый». Пятнадцать лет тот мальчик откладывал эту встречу. Теперь его разбивало. Мужчина сейчас не вспомнил бы дня, когда за последние годы хотя бы один раз прослезился на фильме или по-человечески заплакал, как делают все люди. Но сейчас по его щеке катилась одинокая слеза, и это было началом конца. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но он моргнул, и ресницы сбили робкую каплю. Антон молча притягивал его ближе, предлагая опустить голову на свое плечо и выдохнуть. Но Арсений противился, пытаясь не показывать свои эмоции. — Почему ты вообще помнишь, что я тогда сказал… — в горле стоял ком, и говорить было уже невыносимо. Его спины мягко коснулись в поддерживающем жесте. Мужчине пришлось перевести взгляд и снова взглянуть в эти зелёные глаза. В них плескалась такая же свинцовая печаль, как и той зимой. Вынести он ее уже не мог. — Потому что я признаю, что для меня прошлое — не прошлое, — через собственную смесь раздражения и отчаянной горечи было почти не продраться, но каким-то образом изнутри все равно пробивалось то гадкое теплое чувство, которое заставляло проявить понимание тому, кто в свое время это понимание проявить не смог. Несмотря на полутьму, чужие взмокшие ресницы было прекрасно видно. Это не оставляло ни одного живого места в и так израненном теле. — Я не хочу, просто не хочу… — координатора фестивалей ценили в офисе за стрессоустойчивость, но, видимо, эту стресс-проверку ему было не суждено пройти. — Не хочешь… — и Антон переходил на шепот, — что? Ему было искренне страшно, что он что-то упустил и теперь топил их обоих. Одолевали сомнения. Оба погружались в океан боли без спасательных жилетов. — Я не хочу все это помнить, — и ком в горле отчаянно мешал нормально говорить. — Не хочу… Арсений не знал, что мог быть таким. Ему казалось, что это ощущение своей маленькости, загнанности и безысходности осталось где-то в далеких школьных годах, когда он мог сидеть со своим одноклассником где-то в раздевалке, пока тот пытался успокоить двенадцатилетнего «Арсюшку», которому учительница по физике испортила четвертной табель. А теперь вот, он нервно потирал глаза, стараясь сдержать выступающие капли. Это не было истерикой, не было даже нормальными слезами — просто крохотными капельками где-то на скулах. «Суровые мужские слезы», — так говорил папа. Только такие он разрешал своему сыну. Пятнадцать лет назад этот мальчик не отплакал свое. За эти пятнадцать лет он так и не пережил те несколько зимних дней. — Арс… — эта вариация имени не оставляла в них обоих ничего живого. Антон на одной из последних встреч смотрел, как его одноклассник убегал домой «по срочному делу» и долго кричал его имя вслед, надеясь, что парень вернется. Еще были встречи до момента отъезда, когда казалось, что все будет хорошо. Но внутри эхом уже раздавалось: «Арс, Арс, подожди! Арсений!». И трещал снег. А вместе с тем слышались удаляющиеся шаги. Антон и сам сейчас был на грани, но не мог позволить себе задавать очередные вопросы, когда родного человека рядом так колошматило. В эту секунду в этом мужчине он видел того семнадцатилетнего мальчика — свою родную душу. Поэтому ничего не оставалось, кроме как тихо приобнять его, шепча одно: «выдохни». Тому становилось одновременно так тепло и так страшно, что такой симбиоз эмоций давал взрыв — Арсений закрывал лицо руками, понимая, что теперь точно не выдержит. Никому ничего не надо было объяснять — Антон молча подсаживался ближе, обнимал его по-настоящему и мягко прижимал к себе, робко поглаживая волнистые каштановые волосы. Хрупкое тело тихо дрожало. — Не хочу помнить ни тот разговор, ни то, что я сказал, ни то, что ты ответил… — в этом шепоте вперемешку со шмыганьем сложно было разобрать остальные куски фразы. — Просто не хочу. Это… — к нему наклонились ближе, чтобы расслышать, и кудрявая прядка задела лоб, — не выдержать. Чужие холодные ладони застыли на покатых плечах. Завтра надо было в офис, но о нем уже никто не думал. — Что я тебе ответил? — мужчина спросил совсем тихо, опасаясь спугнуть эту возникшую искренность. А ведь он и правда не помнил, что ответил. И это сводило с ума. Чужая фраза навсегда осталась в воспоминаниях, а своя стерлась — психика играла в сумасшедшие игры. — Пожалуйста, не заставляй меня озвучивать, — Арсений все так же полулежал-полусидел с закрытыми глазами, сжав руки у лица, и никак не мог даже вдохнуть нормально. Как только вдыхал — ком в горле разрастался еще сильнее. Антон не обещал себе потом разобраться, что с ним творилось сейчас, и ни о чем уже не думал — он робко убирал руки коллеги от его лица. Тот поддавался, но глаза открыть боялся. И тогда бывший одноклассник трепетно коснулся капельки у уголка его глаза и смахнул выступившую соленую воду. Веки моментально распахнулись. — Я правда не помню, — глаза в глаза. — А мои слова зачем-то помнишь, — сердце к сердцу. — Психика избирательна, — дыхание с дыханием. Наверное, в эту секунду, когда они молча смотрели друг на друга, что-то решалось. В этой откровенности больше не оставалось места для вранья. Арсений мягко накрывал чужую ладонь своей. По сути, только для того, чтобы убрать ее со своего лица, но никуда та не исчезла. — Где-то в потоке мата ты тогда убеждал меня, что не найдешь никого… — Антон на эти слова поджал губы: недостающие воспоминания всплывали, как рыбки со дна моря. — И не захочешь искать. — Что-то такое я, наверное, и сказал, — мужчина поднял глаза к потолку, о чем-то думая. — Но, в целом, какая разница, что там конкретно было. Все равно так и случилось. В секундной паузе было слышно, как сердце ускорило свой ход. Это признание было слишком неожиданным. Одноклассники взглянули друг друг в глаза. И оба ошалели от того, что один озвучил, а второй услышал. — Не говори этого, — Арсений выпрямился, выпутался из объятий и тут же зажмурился, качая головой, как бы пытаясь отмахнуться от этих слов. — Глупо получилось, — грустная ухмылка расползлась по чужому лицу. — Не вышло у меня последовать твоему совету. Оба безысходно улыбнулись: находили время шутить, но шутки звучали скорее от невозможности выносить это напряжение. И улыбка быстро растворялась в общей атмосфере хаоса. — Я поступил тогда, как придурок, — послышался шумный вдох. — Несколько раз, — тому оставленному подростку все еще было больно. Мужчина лишь кивнул на этот укол. — Это был сложный переезд… — никто его не заставлял оправдываться, но вина скрежетала и диктовала свои условия. — Но ведь и Питер, и переезд был просто отмазкой… — в тоне не было никакой агрессии — только тихая печаль, — чтобы не признавать, что ты просто испугался, — загнанный взгляд напротив лишь подтверждал догадку. — Разве нет? Прогремел контрольный выстрел в голову. Повисло тяжелое молчание, а боль заполнила все пространство спальни. Арсений кивнул. И тут же заметил, как изменилась эмоция человечка рядом после этого действия: чужие сомнения разрешились, догадки подтвердились, но легче не стало. Наоборот, стало еще хуже. Он коснулся мизинцем чужой кисти, сигнализируя: «я пытаюсь говорить». — Ты прав, — а голос будто снова надломился, и с ним уже не получалось совладать. — Отчасти точно прав. И в том, что я испугался, просто, по-мальчишески, и в том, что я тогда поступал, как придурок, — воспоминания накрывали с новой силой, от чего хотелось просто закрыть уши и лицо руками, чтобы ничего не слышать и не видеть. — Не знаю, может, эта тенденция никуда и не ушла. — Тогда я по праву к этой тенденции сейчас присоединяюсь, — Антон устало улыбнулся. — Посмотри на антураж происходящего, — и ему устало улыбнулись в ответ. — Придурошность и анархия. — Сейчас анархия не такого масштаба, — а мизинцы переплелись. — Ты во многом был прав той зимой: и когда говорил, что я делаю ошибку, и когда убеждал меня, что в итоге ничего не кончится нормально, — сердце ускорялось, стуча вперебой. — Все так. Вот после переезда и началась настоящая анархия, а сейчас это просто доморощенный артхаус. Они смеялись, но в этом смехе звучало отчаяние. Оба, переглянувшись, вставали и шли курить на балкон. Дышать этим разряженным воздухом больше не было никаких сил. Арсений заставлял бывшего одноклассника надеть теплую кофту, несмотря на то, что на лоджии совсем не чувствовался мороз, и проблема была только в том, что ее продувал сквозняк. Сам же про себя улыбался: и сколько бы лет ни прошло, Антон в его вещах смотрелся хорошо. Когда-то одноклассники таскали вещи друг друга настолько часто, что в какой-то момент не могли определить, почему в своих шкафах нет половины одежды. А теперь вот, дымили в окно, наслаждаясь холодным воздухом: он отрезвлял не по-детски. Коллеги простояли в молчании долгие десять минут, переваривая все, что успели сказать друг другу. Вторая сигарета означала, что уйти с лоджии получится нескоро. Да никто, в целом, и не торопился. В спальне все еще стоял спертый воздух — нужно было проветрить. — Знаешь, так странно, — оба стояли, облокотившись на оконную раму, и соприкасались плечами, пытаясь уместиться в этом маленьком проеме, — вот вроде прошло дохера лет, а я все еще думаю о том, почему с нами случилась та зима. Кажется, давно это было, а мысли в голову лезут, — Антон разглядывал мигающий желтый фонарь, совсем не замечая, что в нем взглядом сверлили дырку. — Просто иногда как начну прикидывать, что жизнь могла пойти по-другому… — сердце пропускало удар. — И все, на два часа можно выключиться. — О чем ты думаешь в эти моменты? — раздался голос рядом. Густой никотиновый дым вылетал из окна. Одноклассники взглянули друг на друга на пару секунд, будто чтобы убедиться: «я тут, я слышу и слушаю». — О теории вероятности, — ухмылка расплылась по лицу. — Серьезно? — Арсений смеялся. И впервые за весь вечер напряжение чуть рассеялось. Они смеялись вместе, хотя этот смех звучал, как веселая мелодия на похоронах Помпеи. — Вполне. — И какую вероятность ты рассчитываешь? — Такую, где мы с тобой не разошлись, как в море корабли, а ты просто сказал, как есть, — за секунду от иронии не осталось и следа. — Мучительно об этом размышлять. Сразу представляю, насколько было бы проще: и тебе с твоим переездом в Питер, и нам в целом, — Антон знал, что его лицо сейчас разглядывали — чужой тяжелый взгляд пришибал к земле. — Да и сейчас нам с тобой было бы легче. Они долго курили, смотря на ночной пейзаж за окном. Больше не плескались эмоции и не было сил о чем-то спорить — приходилось просто соглашаться с тем, что боль сегодня никуда не уйдет. Она словно концентрировалась в воздухе, налипая повсюду. Коллеги коротко касались кистями, когда опускали их после затяжки на оконную раму. Арсений мельком ловил чужой взгляд, и ему казалось, что в эти доли секунды на него смотрели зеленые глаза того высокого мальчишки из одиннадцатого «Б». Внутри все сжималось от горечи: слишком много было наломано дров. — Не знаю, что тебе на это сказать, — у самого перехватывало дыхание от рафинированной безвыходности. — «Понимаю» или «я тоже об этом думаю время от времени»? — вторая сигарета медленно тлела между пальцами. — История все равно не имеет сослагательного наклонения. — Не имеет, все так, но мучить-то эти мысли не перестают… — мужчина устало хмыкнул. По синему небу плыли еле видимые облака. Стояла звенящая ночь, такая, когда повсюду тишина и даже машины выбирают другие дороги. Нужно было пойти спать, но было не до сна — антонова запястья коснулись холодные пальцы. Они всего-то поправляли задернувшийся рукав кофты, а сколько в этом жесте было сумасшедшего тепла. Он еле заметно улыбнулся, не акцентируя на нем внимание. Докуривали в молчании. — Думаешь, я не осознаю это все? Ответственность, вину, последствия? — Арсений затушил сигарету и кинул окурок в пепельницу. — Осознаю. И прекрасно понимаю, что одна глупость запустила необратимый механизм, — от напряжения стала подрагивать венка у глаза. — Мне кажется, когда я решался уезжать вот так, сжигая мосты, я уже понимал, сколько это за собой потянет. — И ты все равно сделал этот выбор? — голос дрогнул. Антон нервно качал головой, отмахиваясь от услышанного. Ему не становилось легче от проговаривания произошедшего, а, наоборот, только окунало в незалеченное прошлое. Он докуривал, печально смотря на синее небо, пока до его запястья снова дотрагивались. Только уже не для того, чтобы поправить рукав кофты. Одноклассник больше ничего не делал — только прижимал свою ладонь к чужому худому запястью. — Все, что я теперь скажу, будет звучать по-идиотски, — мужчина пожал плечами. — И любое мое объяснение — тоже. Окурок полетел в пепельницу. — Тогда пойдем спать? Тебе с утра все еще в офис, — Антон принимал эту безысходность. Он поворачивался и собирался выйти с лоджии, когда рука на его запястье сжалась. Его останавливали. Это был скорее инстинктивный жест, но от него прошла дрожь по телу. Никто не закрыл окно, и с улицы на балкон залетал холодный ветер. Коллеги теперь стояли друг напротив друга и снова молчали. Арсений расслабил хватку, потупил взгляд и сделал шаг назад — он переборщил со своей экспрессией. На него смотрели непонимающе и делали шаг вперед. Концентрация вины в воздухе расщепляла на атомы. — Я не справился тогда и не справляюсь сейчас, — мужчина изучал тени на полу, боясь поднять глаза. — Так что прошу… — к нему подходили ближе, — останься. Не уходи. Я соберусь. Сейчас вода где-то точно выходила из берегов, а дамба переставала работать Возможно, Финский залив сегодня должен был затопить весь Петербург. Антон знал: нужно поступить правильно, хотя внутренне, всей сущностью, он хотел закончить диалог прямо сейчас. Но он не уходил — он робко касался чужих пальцев. Еле ощутимо, почти невесомо, просто для того, чтобы дать знать: «я тут». — Это все… — тот так и не поднимал глаз, — непросто, — хотелось сказать что-то еще, но фразы не строились, — для нас обоих. Так что… — и его перебило чужое нервное дыхание. Здесь, рядом, уставшее сердце координатора фестивалей пыталось биться. И уже не было никаких красных глаз, никаких эмоций — только пустая горечь, затопляющая всю лоджию. Мужчина поворачивался и вглядывался в темноту ночи: она сейчас казалась спасительной. — Я не справился тогда с тем, что чувствовал, — и глаза Антона медленно расширялись. — Это дерьмовое оправдание, но чувствовал я много. Чего нам там было, по семнадцать лет, последний год в школе… — и оба понимали: пути назад нет. — Сам знаешь. А что может подросток, когда на фоне общего нервяка из-за закрытия полугодия и экзаменов его огорошивают новостью о переезде? Да еще и вот, прямо перед зимними каникулами, — сердце стучало все быстрее. — Не знаю, когда дома мне собирались об этом сказать. Узнал я о том, что меня переводят куда-то, когда пришел к Елене Павловне получать задание на каникулы, на что она меня как бы между делом спросила, зачем оно мне, если следующее полугодие я начну в другой школе. Тем днем Арсений не истерил, не пытался скандалить — он только тихо спросил у родителей, когда те думали ему сообщить о планах на жизнь. Мама только виновато улыбнулась. Антон ничего толком не знал и все события, предшествующие переезду одноклассника, игнорировал, сосредоточившись той зимой на том, как бы пережить все, что на него обрушилось. А сейчас он выглядел, как сгусток боли, и всерьез задумывался, нужно ли ему знать подробности. Он ничего не ответил, только сжал чужую ладонь в своей. — Я плохо помню тот период: что там происходило, куда я ходил и что делал, но помню момент осознания, что происходящее — реально, и я скоро уеду, — Арсений отвернулся от окна и вгляделся в зеленые глаза: правду нужно было говорить тет-а-тет. — Ты меня поцеловал у подъезда в какой-то из вечеров, — и в этих глазах треснуло стекло. — Потом не было ничего. Были чемоданы, которые валялись у меня в комнате, эти отвратительные клетчатые сумки — сумбур, одним словом, — такая откровенность резала обоих закаленным лезвием. — Не уверен, что я, будучи взрослым человеком, с этим бы справился, а тогда мне надо было как-то смириться с тем, что скоро все кончится, не успев начаться. — Ты же не скажешь мне сейчас… — лицо Антона теперь выдавало, если не ужас, то абсолютный шок. — Я был по уши, — и мужчине напротив ничего не оставалось, кроме как поднять голову к потолку, чтобы не расплакаться, словно ребенок: годы иллюзии разбились о паркет. — Если честно, я не хочу прогонять еще и эти воспоминания, где я два года пытаюсь понять, а все ли со мной нормально, если я хочу взять за руку своего лучшего друга. И дыхание перехватило. Антон не осознавал, что делал, но он повторил ровно тот же жест, который когда-то был «их», понятный только им двоим: он стал мягко водить пальцем по чужим костяшкам. Так они делали с самого детства, когда нужно было успокоить друг друга. Тогда мальчики изобрели простое правило: когда один сильно волнуется либо не может совладать с эмоциями, другой должен начать водить пальцем по костяшкам, словно по горкам. Это отвлекает и заставляет сосредоточиться. — И ты молчал. Не было в этой фразе никакого обвинения — только тихая печаль. — А что я мог тогда сказать? — они смотрели друг на друга в этой полутьме и не находили нужных слов. — Я знал, что если озвучу тебе все и увижу твою реакцию, то не выдержу. Уже тогда мне было очевидно, что я не смогу уехать, если мы поговорим. Но родители бы мне этой возможности не дали, — в глазах плескались волны отчаяния, вырастающие в цунами. — Это была безвыходная ситуация. Ты бы сказал свое «останься», а у меня бы не было пути назад, — наконец, мужчина выдохнул. — Вот что-то такое я к тебе чувствовал. Фонарь на улице мерцал своим желтым светом. И уже было непонятно то ли дело было в холодном ветре, то ли в общей атмосфере, но одноклассников потряхивало. Объясниться спустя пятнадцать лет было фатальным решением. Антон не находил себе места. — Арсений, просто скажи, что ты мне сейчас врешь… — в его голосе появлялась дрожь. Говорят, время лечит, а, оказывается, что врут те, кто так говорит. Потому что даже спустя пятнадцать лет раны могут кровоточить. — Я бы хотел, чтобы это было враньем, — мужчина повторил жест, так же поглаживая костяшки коллеги. — Но тогда это все и правда происходило. Они сцепили руки, крепко взяв ладони друг друга в свои. Было тяжело и страшно, но ладони соприкасались — на холодной лоджии сохранялись остатки тепла. Обычно статный исполнительный директор теперь весь сгорбился: ноша воспоминаний давила камнем на спину. Хотелось выбежать с балкона и закрыться в ванной. — Пятнадцать чертовых лет, с ума сойти, — он смотрел в глаза однокласснику и качал головой, словно не веря в происходящее. — Пятнадцать, чтобы я услышал вот это все в случайных обстоятельствах, — изнутри поднималась бездыханная злость, — а мог ведь и вообще никогда не услышать, продолжая вот так жить и прокручивать в мыслях, как ты той зимой улетел в свой Питер, толком ничего не объяснив и нормально не попрощавшись. — С момента, когда сел самолет в Питере, не было ни дня, когда я не думал, мог ли я поступить по-другому. Но Антон только поджимал губы: пытался держаться. Только вот держаться у него не получалось. — Может, и не мог совсем по-другому, но уж точно не так, Арс, — и дамбу прорывало окончательно. — Не так… — добавлял он уже шепотом. — Я бы даже в том возрасте понял, почему ты это делаешь, если бы ты мне хоть что-то озвучил, — так и стояли, вцепившись в ладони друг друга. — Но все ведь было вообще иначе. Ты не прикидывал, как картинка выглядела? — ему в ответ лишь зажмурились: тот прикидывал, еще как. — Ты и на поцелуй не ответил, и избегал меня весь конец первого полугодия, и сказал о переезде, когда мы обсуждали планы после выпуска из школы, — сердце кольнуло снова. — Совместные, напомню. И на этом балконе стоял уже не серьезный исполнительный директор, а тот мальчик семнадцати лет, который в отчаянии скатывался по стене в подъезде, понимая, что случилась их последняя встреча. — Не напоминай, я и не забывал, — Арсений снова прикрыл лицо руками, не вынося знакомого отчаявшегося взгляда. — Это безумие, ужасная глупость, но мне казалось, что так боли будет меньше, а ее стало только в разы больше, — Антон смотрел на него, не моргая. — Вряд ли всему этому можно найти хоть какое-то оправдание, но у меня было столько дурацких чувств к тебе, что я понятия не имел, что с ними делать в этих обстоятельствах. Второй контрольный выстрел прогремел еще неожиданнее, чем первый. — Ты издеваешься, — мужчина медленно расцепил руки и уселся на пол, опираясь об окно. — Ты просто издеваешься… Где-то его одноклассник уже это слышал. Арсений спустился тоже. Им только и оставалось, что сидеть на полу на промерзлом балконе и пытаться справиться со всеми нахлынувшими эмоциями. — Антон… — ему не дали сказать и слова. — Все так, это безумие, и мне ужасно хочется тебя убить, — а сам смеялся от безысходности. — Просто дико получается: у меня после той зимы мир сломался, а тут, вон, как все было, оказывается, — вода из треснувшей дамбы образовывала неконтролируемый поток воды. — Я не хочу тебя винить и не буду, но я не могу не озвучить, что мне прям нехорошо от этой информации, — его руки коснулись, и теперь увереннее: чужая ладонь накрыла ладонь мужчины. — Когда думаю, что мои первые отношения были в двадцать два года после нашей истории, даже как-то неловко становится. — Почему? — спросили шепотом. — Потому что если я даже сейчас переживаю те эмоции из одиннадцатого класса в полной мере, то во что я играл тогда, десять лет назад, убеждая себя, что все отпущено и прожито… — Арсений мягко сжимал его ладонь и еле ощутимо гладил мелкие царапинки на ее тыльной стороне. — Все равно же неосознанно продолжал надеяться, что что-то случится и мы когда-нибудь встретимся. Не для разговора, а случайно, пусть на улице, — озвучивать эти чувства было невыносимо. — Весь первый год универа я вместо учебы думал о том, что ты тогда ответил мне вместо «я тебя тоже» — «ты найдешь себе того, с кем будешь счастлив»… — ему не дали договорить. — Мы встретились, все оказалось не так, как ты себе видел, и что теперь? — дыхание сперло. Они перевели взгляды друг на друга, и в этой возникшей тишине можно было услышать, насколько быстро стали биться сердца. Было страшно заранее знать ответ. Озвучивать его было еще страшнее. — Теперь поздно, — бесконтрольный поток воды превратился в бесконечный водопад. — За столько времени должно было уже отболеть, а оно, зараза, не отболело… — Антон сейчас не находил себе места. — В течение этого разговора я уже пару раз подумал, что, может, и стоило бы продолжать играть в игру, где мы делаем вид, что ничего не произошло. Уж не знаю, может, нам было бы проще. — Не было бы, — Арсений сел ближе, так, что теперь их колени соприкасались. — С первой встречи было очевидно, что нам это не вывезти. — В провидцы записался? — улыбался, но улыбка получалась изнеможденной. — Я видел твои глаза тогда в офисе, — и этой фразы было достаточно. — А потом я приехал в Питер и весь выходной перелистывал альбомы, которые хранятся у меня вон в том ящике, — мужчина указал пальцем на книжный шкаф с большими коробками, который виднелся в спальне, — напился и листал альбомы, — оба устало ухмыльнулись. — Тогда я тоже не понял, почему оно, зараза, не отболело. Хотелось плакать, как плачут дети: навзрыд и бесконтрольно. Но слезы бы сделали из водопада наводнение, и оно никого не оставило бы в живых. Оба на несколько секунд замолчали, раздумывая о чем-то своем — каждый молчал о личном. Арсений на пробу переплетал пальцы. Его не останавливали. — Я скажу? — раздалось в тишине. — Скажи. Антон повернул к нему голову, взглянул на их сплетенные руки, потом на бывшего одноклассника и снова на их руки. — Кучу лет я думал, что если встречу тебя когда-нибудь, то ничего не почувствую, — он сам хмыкнул на свое предположение, пожимая плечами. — Ведь, наверное, это странно: помнить о юношеских влюбленностях вот так, а не с ноткой теплой ностальгии. Мне казалось, что я просто ношусь с образом из прошлого, — мужчина его слушал, не перебивая. — Но мы встретились, — еще одно признание прогремело, как гром перед ливнем, — и как будто бы окатило по новой. — Новое иногда переписывает старое, — знакомая улыбка не сулила ничего хорошего. — Вряд ли в нашем случае… — однако предложение не закончилось на этой фразе. Интонация уходила вверх и сулила какое-то «но». — Да? — тон выдавал более ироничное: «неужели?», — но Арсений сдерживался, робко ухмыляясь. Руку-то все равно никто не убирал. — Да, — а ступни ног тоже соприкоснулись, и теперь дистанции не было никакой — коллеги сидели слишком близко. — Прошло много времени. Нам не по семнадцать, — только взгляды не перекликались: такие вещи озвучивать, глядя в глаза, было неловко. — Страшно озвучивать цифру, но пятнадцать лет назад я был влюблен в мальчика со смешным обесцвеченным ежиком, а сейчас у тебя уже нет никакого ежика, и мы стали совсем другими. — Но ты здесь. И добавить было нечего. — Я здесь, — Антон только согласно кивал. На его колено мягко опустилась чужая рука. И она снова не встретила сопротивления. Не было в этом ничего «из ряда вон» — только тихая нежность. — Это все-таки что-то значит? — они повернулись друг к другу и пересеклись взглядами. — Наверное, что я за все эти годы так и не отпустил ни ту ситуацию зимой, ни твой отъезд, ни ту тишину, когда ты не ответил на поцелуй, — мужчина покачал головой, ведя с собой немой спор. — Черт возьми, мне тридцать два года, а я не могу справиться с юношеской влюбленностью. Арсений коротко улыбнулся, разглядывая своего бывшего одноклассника. Так близко они друг к другу еще не подходили. И речь шла не только о том, что их плечи соприкасались, но и о том, что души сейчас были оголены донельзя. — Ты без кольца сегодня, — фраза прозвучала внезапно, как будто бы вне контекста. Но она очень многое объясняла. — Снял, когда уезжал, — Антон только хмыкнул. — Глупо оставил на журнальном столике, как в сериалах на «Домашнем». Он больше ничего не говорил — лишь переворачивал ладонь Арсения и аккуратно, держа ее в своей руке, снова разглядывал линии жизни и любви, по которым они учились гадать в начальной школе. Линия любви у него была нетипичная: прерывистая в самом начале и идеально ровная к середине. Хотелось сейчас найти взглядом родные голубые глаза и напомнить им об этом. Голубые глаза сами искали этой встречи. — Закрой гештальт, — и оба нервно сглотнули. — Поцелуй меня по-человечески, — Арсений все понял, когда увидел, как его одноклассник водил пальцем по его ладони. И теперь озвучивал свою единственную просьбу. Водопад превратился в наводнение. Наводнение теперь стремилось затопить весь земной шар. Он пододвинулся к Антону и, не сказав больше ничего, робко коснулся его носа своим. Им снова было семнадцать. — И ты переедешь на Северный полюс? — тот смеялся, а глаза бегали в панике. — Папа на пенсии, я уже никуда не уеду, — мужчина чуть наклонился, но его робко остановили. Эта финальная переглядка нужна была обоим. Чтобы подтвердить один простой факт: сколько бы ни прошло лет, они все еще чувствовали что-то большое. Глаза выдавали: в них плескалось то же чувство, что и пятнадцать лет назад. Только несколько с другой окраской: тревожное, запуганное, зажатое в тиски, но взрослое. Такое, когда уже четко понимаешь: это не про одержимость и не про симпатию. Говорят, что это редкость — ощутить былые чувства с такой же силой через годы. Но такое бывает, когда чувства и не угасали, а просто выжидали своего часа. Тетка Вселенная постановила, что эти двое были вынуждены плутать полжизни, чтобы вернуться в ту точку, из которой начали свое путешествие. Они возвращались к себе семнадцатилетним, воротя время вспять. — Только гештальт, и все, — оба друг другу кивнули. — Завтра я поеду искать отели, ты в офис. Потом встретимся и обсудим вопросы по пресс-службе. Надо переварить. — Надо. А дальше Антон медленно, на ощупь, коснулся чужих губ. Все происходило так, как должно было произойти в одиннадцатом классе, чтобы на поцелуй ему ответили нежно, размеренно и по-подростковому трогательно. Это был их первый поцелуй. Тот, который произошел той зимой, остался лишь воспоминанием. Пальцы переплетались, а вместе с тем — судьбы бывших одноклассников, которые возвращались друг к другу. Они целовались, пока мир переживал наводнение. Дома уходили под воду, города становились Атлантидами, а они целовались. И это было тяжелое прощание с прошлым. Почти как у Бродского, когда остается только танцевать на осколках прошедших лет. Никто не знал, что будет дальше: сегодня бывшие одноклассники просто закрывали гештальт. Но что-то им подсказывало, что им придется еще о многом поговорить.

***

На днях будет встреча с питерской частью команды, через неделю Антон улетит, мягко коснувшись губами щеки Арсения в аэропорту. Не будет больше ничего, кроме этого поцелуя в ночи на полу и крохотного поцелуя в Пулково. Не будет и никаких долгих встреч, только по работе. Но будет странное послевкусие. Дамбу починят, вода уйдет, наводнение отступит. Образы из прошлого примирятся друг с другом, пустив в сердца коллег образы настоящего. И Арсений, провожая исполнительного директора на самолет, будет смотреть на него не глазами мальчика, который наделал ошибок, а глазами взрослого человека, который готов шагнуть дальше. А ему шагнут на встречу. Им предстоял месяц порознь, чтобы все осознать и понять, — юношеская болезненная влюбленность, не дающая покоя столько лет, отступала на второй план, уступая место чему-то серьезному. Во всех океанах и морях мира устанавливался штиль.