6.

      Бессонница мучила не так часто, Ризли был этому безмерно рад. Но, если она и настигала ночью, была двух типов.       Обычно она была классической. Когда болели глаза, организм устало призывал идти спать. Но получалось только бесцельно возиться на кровати с закрытыми веками, стараться провалиться хотя бы в полудрёму. И всегда эти старания были безрезультатны.       Обычно такое преследовало после ночных смен. Ризли проводил еще одну-две ночи без сна после них.       В редких случаях бессонница наступала не из-за сбитого режима. Это была даже не бессонница, скорее Ризли больше боялся заново ложиться спать.       Сознание посылало то ли кошмары, то ли воспоминания, которые так старательно вычеркивали из памяти. Ризли пытался себя убедить, что это кошмары и лишь очень утрированная проекция того, что с ним происходило. Но в глубине души всегда знал, что все, что ему снилось, далеко не утрировано.       В такие ночи он просыпался, нет, скорее словно сам себя выдергивал из сна. Вставал незамедлительно в ванную, смотрел там в зеркало над раковиной, чтобы дать мозгу осознать, что все в прошлом, что сейчас, вот, настоящее – хорошее, светлое и, самое главное, спокойное. Его всегда бил озноб после таких снов, дрожь по телу стояла такая, что приходилось цепляться руками за несчастную раковину, сжимать ее так, что костяшки белели. Еще всегда была тошнота. Пару раз даже пришлось вывернуть желудок, насколько было плохо. И Ризли всегда знал, что это от страха. И тошнит, и трясёт так.       Хотя в детстве никогда не было настолько страшно. Он вообще был умным ребёнком, все быстро улавливал и запоминал.       Когда его забрали в тот дом, Ризли достаточно быстро понял, что правильно, а что не правильно. За какие действия наказывают, за какие просто могли отругать, а за какие действия били. Родители вообще не пренебрегали телесными наказаниями. Если Ризли просчитывал варианты, думал, что отделается лишь бранью в его сторону – он всегда ошибался. Обычно, вдогонку к словам, по щеке всегда прилетала ладонь. И ладно, если ладонь матери. И то, та била всегда точно, с громкими шлепком. Но один раз. А если отец... Ризли иногда казалось, что тот может хлестнуть по лицу так, что голова с шеи слетит, ей-богу.       Некоторые дети были в этом доме дольше, а значит были тише и спокойнее. Хоть Ризли и был умным ребёнком, он был не научен горьким опытом. А они научены. А потом и Ризли прочувствовал весь опыт остальных детей на собственной шкуре. Но лучше бы не чувствовал.       Отец всегда бил яростно. Пьяный, трезвый – было не важно. Отец всегда бил больнее, ругался громче, выходил из себя быстрее. Удары обычно становились злее и больнее, когда Ризли начинал плакать. Поэтому он быстро научился плакать тихо, практически беззвучно. И вообще старался, чтобы слезы по щекам не катились.       Сердобольные люди. Люди с чистыми душами и добрыми сердцами. Родители герои. Ризли часто слышал такие слова, когда в этот дом приходили гости. А когда они приходили, приходилось улыбаться широко, весело. Словно ничего не болело после побоев, словно оставались силы на такую улыбку. Но они все улыбались, делали вид хорошей семьи. Потому что было страшно. Потому что не хотелось представлять, что с ними сделают, если они не будут притворяться счастливыми.       О никакой сердобольности не было речи. Ничего чистого в этом доме не было. Ничего доброго в этом доме не было. Героев в этом доме не было.       Нет, были. Дети. Они были, существовали здесь и периодически забывали, что значит искреннее улыбаться и смеяться от души. Они были героями. Но никак эти взрослые меркантильные люди, которых они называли родителями, которые всё забирали детей из приютов ради пособий.       Если бы не другие дети, Ризли бы чокнулся там. Он уверен в этом даже спустя года. Они его учили заново улыбаться периодами, они сохраняли в нем оставшиеся частички детской надежды и детского простодушия, прятали от жестокого, грязного дома, в котором они все жили. Они вытирали тихие немые слезы.       Ризли очень хорошо помнил, что тогда не было страшно. Нет, точнее, было. Было страшно, когда замахивались, было страшно, когда повышали голос, потому что обычно после грубого тона прилетали удары, было страшно оставаться наедине со взрослыми. Было страшно, конечно. Не было такого ужаса как сейчас после снов. От которого бросало в дрожь, от которого мутило, от которого проступал холодный пот.       Осознание, почему девочек и мальчиков постарше отец вырывал из сна посреди ночи и куда-то уводил, появилось только спустя время. Осознание, почему они приходили под утро все в слезах, тоже пришло спустя время. Ризли был ребёнком, он думал, что их наказывают отсутствием сна из-за какого-то проступка. А, когда слышал вопли, думал, что отец в очередной раз распускает руки. Он и распускал. Только дети предпочли бы, чтобы в те ночи на коже оставались синяки от яростных ударов, а не от того, что их держали, чтобы они не вырывались.       День, который был последний в том доме, Ризли практически не помнил. Помнил полицейских, помнил брань отца, помнил фельдшеров, помнил, что было очень больно, практически невыносимо. И всё. Остальное — черное пятно. И, возможно, слава богу, что сознание забыло все это.       Ризли вообще старался отсечь. Старался вообразить, что это не его прошлое. Чье-то, но только не его. Не он там прожил несколько лет. Не он зализывал самостоятельно синяки на собственном теле. Не он беззвучно страдал, когда от боли было даже невозможно встать с кровати. Не он называл родителями тех, кого даже людьми нельзя было назвать. Не его полицейские приводили в чувства, когда он лежал без сознания на кухонном полу, не его выносили на руках из этого злополучного дома, не его кровь была на их форме. Это кто-то другой. Кто-то из колонки в газете, кто-то из статьи в интернете, кто-то с новостей, что показывают по телевизору. Точно не он.       И первое время получилось все это отбросить от себя. В больнице медсестры ворковали с ним, ухаживали, разговаривали. Ризли старательно не замечал их жалостливых взглядов.       А потом началось следствие по делу. Пришлось снова ступать мысленно на порог того дома. По большей части его спрашивали о последнем дне, но Ризли не мог ничего сказать. Даже если бы хотел умолчать о событиях…он не может умолчать о том, что для его мозга черное пятно. Откровенно, Ризли даже не знал откуда взялась полиция, откуда взялись машины скорой помощи. Следователь говорил, что звонок поступил с стационарного телефона (в то время они были в каждом доме), полицию вызвал кто-то из детей. Ризли на самом деле был удивлён этим фактом. Отец и мать их строили так, что они даже боялись пискнуть о том, что происходит дома. Дети – пластилин, лепи, что хочешь. Главное, чтобы руки не устали. Произошло что-то, что заставило всю выстроенную систему пошатнуться настолько, что страх был пересилен. И, честно, Ризли даже думать не хотел, что с ним делали, что один из детей решился на такой отчаянный шаг.       Посттравматическое стрессовое расстройство. Психиатр дал такой диагноз, когда начались приступы паники. Раньше они накатывали даже днём. И для маленького хрупкого тела ребёнка это было ужасно. Ризли помнил очень хорошо, из-за чего наступил первый приступ.       В больнице, вечером, ближе к отбою, он смотрел на бинты на руках. Тугие, сковывающие движения, такие белоснежные в сумраке. И тогда воздух из лёгких выбило осознание — в каком кошмаре, в каком ужасе он жил несколько лет. И этот кошмар стал настолько привычным, что Ризли даже не замечал , даже не думал уйти – бежать, куда глаза глядят, лишь бы дальше от этих людей. Ему настолько промыли мозги, что верилось, и верилось искренне, что так должно быть, что это норма, что другого он не достоин.       Сначала его начало трясти только из-за одной мысли, что его могут вернуть в этот дом, а потом уже детский глупый мозг не мог понять, почему в легкие так туго поступает кислород. И уже становилось страшно из-за этого.       Помнил, как выбежал в коридор больницы, надеясь на помощь. Его тогда успокаивали три медсестры. Когда сознание немного прояснилось, он видел, что одна из них, склонившись над ним, стиснув его небольшую ладошку и прижимая ее к себе, плачет. Ризли тогда чуть не фыркнул, правда, сил на такое не было. Чего она-то плачет, ему тут плохо, он тут чуть не задохнулся из-за чего-то. А когда стал старше, понял, почему та медсестра так крепко держала его руку, так бережно прижимала к себе, почему плакала. За ребёнком лет 11-12 в панике и истерике страшно и горестно наблюдать. Тем более медсестры знали, откуда он и почему здесь.       «Ты никогда не вернёшься туда. У тебя будет все очень хорошо, вот увидишь» — помнил тихий, сдавленный и хриплый шёпот той девушки.       Постепенно Ризли научился справляться один с приступами. Тем более хорошо помогали таблетки от психиатра, к которому его водили новые опекуны. И постепенно тихим сапом становилось легче. Ризли очень настороженно относился к новым опекунам, но он наконец-то мог сказать, что все хорошо.       Но неизгладимые последствия остались с ним до сих пор.       И, когда сознание переносило во сне в те года, становилось тошнотворно. В прямом и переносном смысле. Ризли всегда старался справиться сам, выпить таблетки, постараться уснуть. Старался привести дыхание в норму. Просто старался успокоиться. Он уже делал это много раз один, без постоянной помощи. Потому что привык.       Но как же проще, когда он не один. Как же легче, когда он не один.       Ризли никогда не будил Невиллета целенаправленно. Он всегда вставал сам. Было сложно не услышать как Ризли дрожащими руками судорожно искал в сумке таблетки, а потом на ватных ногах плелся в ванную. Первый раз Неви явно не совсем понял, что происходило. Ризли никогда не рассказывал о подобных снах, приступах. Чем дольше молчишь о чем-то, тем тяжелее об этом спустя время говорить.       Невиллет никогда не задавал вопросов. Пусть первый раз для него был неожиданным, был непонятным, он не вымолвил ни одного вопроса. Неви быстро сообразил, что это приступ паники.       Ризли только и слышал:       «Дыши»       «Все хорошо»       «Я с тобой, все хорошо»       «Возьми за руку»       «Старайся глубже дышать»       И как же он был чертовски благодарен. Потому что это помогало, потому что рядом с Невиллетом становилось поистине легче дышать. Обычно Ризли опускался на чужое плечо, глотал жадно воздух, крепко сжимал руку Неви. Нужно было что-то осязаемое, что-то, что даст понять, что он не там, не в том доме. А потом его отпускало, и он видел немного туманно обеспокоенное лицо перед собой, чувствовал крепкую хватку на пояснице. Он предполагал, что его слишком сильно трясло, поэтому так крепко чужая рука и держала.       Главное, засыпать было проще. Обычно Невиллет обнимал, перебирал пряди и говорил что-то убаюкивающее шёпотом. И Ризли быстро проваливался в сон.       На утро тоже вопросов не задавали. И Ризли был безумно благодарен и за это. Он только извинялся, что из-за него они теперь оба не выспались. И встречался уже с привычным строгим взглядом. Только, когда Неви был сонным, этот взгляд казался еще и сердитым.       Ризли прекрасно понимал, что его не спрашивают, не потому что все равно, а потому что Невиллет знал — все расскажут, когда будут готовы.       А рассказать получилось только через несколько месяцев. Ризли впервые не встретился с удручающе жалостливым взглядом. Невиллет выглядел больше злым, нежели каким-то сочувствующим. И, видимо, Неви из-за профессии достаточно многое повидал и многое слышал, что подобным его не особо-то и удивишь. Хотя, пусть тот и был скуп на эмоции, был настоящим эмпатом по отношению к людям.       — Надеюсь, этих людей посадили на пожизненное, — единственное, что тогда услышал. Злая колкая фраза. И это то, что было нужно.       Невиллет не просто жалел, он разделил его чувства. А Ризли не испытывал к себе жалости. Он чувствовал злобу и обиду на тех людей, которые в памяти отпечатались словами «Отец» и «Мать», потому что они заставляли так себя называть. Злился на них, что они заставили пронести этот страх аж до сегодняшних дней. Злился за увечья. Злился, что приходилось заново социализироваться в обществе. Злился, что приходилось заново учиться засыпать без страха. Злился, что нужно было учиться заново плакать не тихо, не прячась.       Он всему научился заново. Но эта злоба не ушла. И никогда не уйдёт.       Невиллет его хорошо чувствовал и понимал. И даже в этот момент, он понял, что Ризли, рассказывая, не жалеет себя, не пытается утешить того маленького себя. Он пережил то, что пережил, от этого никуда не убежать. Этот печальный ужасный опыт с ним останется, от жалости ничего не поменяется.       После разговора Ризли убедился в очередной раз, что Невиллет – его «все очень хорошо».