14. Попугай

— Ну че? Дашь послушать? — Закрываю на ключ входную дверь и частично выключаю свет. Кофейню охватывает эротический полумрак. А я весь в предвкушении. Что же нам расскажет редчайшая птичья порода? Мысленно перебираю в алфавитном порядке все знакомые мне нецензурщины и пошлятины, пытаясь предположить. — Окей. На вот, надень наушники. — Клепа с деловым видом снимает попугая с плеча и садит его на барную стойку перед собой. Бросает на меня несмелый взгляд и спрашивает как-то… Виновато, что ли? — Готов? — Ага. — Заваливаюсь на высокий двуногий стул и весело раскачиваюсь, чтобы было прикольнее слушать. Клепа аккуратно снимает намордник. Оголяется птичий розовый клюв. Он начинает клевать с барной стойки бабочек, мух, червяков и летучих мышей. Находит небольшую лужицу кофе, пролитую мной с утра. Падает в нее. Катается с боку на бок. Так забавно и мило. Чистит пёрышки. А я тем временем с охуением округляю глаза. — Ебать! Клеп! — Не могу поверить в услышанное. — Он не разговаривает, что ли? — Вот чего-чего, но такого лютого пиздеца я никак не ожидал. — Ну да. Прикинь. — Клепа краснеет. Интересное наблюдение, кстати. Никогда не видел, что бы Клепа краснел. В отличие от меня. Вечной помидоровой рожи. — Ну и на хуя он тебе упёрся? — До сих пор не могу поверить, что мой друг додумался отвалить кучу бабок за такую невероятную позорищу. — Да хайпнуться хотел. Но это не сейчас. Нужно выпить для начала. Чтоб веселей было. — В смысле хайпнуться? Это как? — Ну, типа, снять на камеру, как я его спасаю. — От чего спасаешь? От глухонимытости? — Ой, — начинает нервничать. — Ебанулся, что ли? Думал, голову ему отрезать и пришить. — Чего, чего? — Я откровенно ни хуя не понял. — Бля! Че тебе непонятно?! Не видел, что ли, видосы, как животных спасают? — От чего спасают? — Ну, от себя самих. Они ж тупые. Встряют везде и дохнут. Клепа снова одевает на него намордник. А я облегчённо вздыхаю. Не хочу больше слушать, как он молчит. Срамота то какая. Пиздец. Так позорить, меня еще не позорил никто. Кроме меня самого, разумеется. В этом деле я гений. Вот прямо горжусь сам собой. — Короче, схема простая. — Клепа складывает руки в замок. — Отрезаю ему голову. Потом снимаем на телефон два ролика. В первом, он лежит дохлый, без головы. А во втором — как я ему ее пришиваю. Ну и комментирую, что я спас бедную птицу от безголовья. — А он… — С непониманием не могу собрать слова в предложения. — Он разве оживёт, если голову пришить? — Нет, конечно. Не тупи, блять! — Смотрит на меня как на дебила… Короче, смотрит на меня как обычно. — Какая разница. Главное, что я сделаю все как было. Голову на место верну. Лавиков насобираю. Просмотров, подписчиков. — Норм схема. — Раздается голос отца из-за спины. — Я в деле. — Тыкает в меня пальцем и почти орёт, — Ты кассу закрыл?! — Конечно. Еще утром. — Утром, значит? — Проверяет кассовый аппарат. — А ты ее вообще сегодня открывал? — Ну, да. Тоже утром. — Заебись. Спасибо, сынок, что напомнил мне, какой ты у меня долбаеб. А то я уже часов двенадцать, как об этом забыл. — Отец вытаскивает все бабки из кассы, скомкивает их в твёрдый спрессованный шарик и заряжает Клепе прямо в лоб. — Птицу сюда давай! — Не дожидаясь, пока Клепа расчехлится, отбирает у него попугая. Вытаскивает из кассы огромную клетку и помещает крылатого в нее. — Он, кроме летучих мышей еще что-то жрёт? — Вообще я его мороженым кормлю, — Клепа разворачивает бабло, облизывает и проглаживает утюгом, предварительно разогрев его на огромной доменной печи. — Правда, он его не ест. — Заебательская логика у тебя. Респект. — Звучит саркастично. Только понять, кого он стебет и почему, мне не удаётся. Он окидывает изучающим взглядом меня, затем Клепу, а потом попугая. — По ходу, у меня в кофейне не одни птичьи мозги, а сразу трое. — Чего, чего? — Переспрашиваем с Клепой хором. — Ничего. По домам валите. Заебали вы меня уже. Омеги, блять… — Какие на хуй, омеги? — Клепа непонятно с чего завёлся. — У него от омеги разве что мозги и остались. — Насмешливо указывает на меня. А я не могу понять, что вокруг происходит и со злостью выпаливаю: — Вообще-то это ты ни хуя не настоящий омега! — Ухмыляюсь и заключаю, — Это че за омега, который даёт себя сношать другим омегам?! — Что, правда? — Клепа делает невинное лицо и издевательским тоном интересуется, — А омега без запаха, значит, настоящий? Я не нахожу, что ответить. Теряю дар речи и от злости просто издаю одичалый вопль буквой «А» прямо в Клепину рожу. Закатываю рукава, чтоб дать ему пизды, но отец нагло вмешивается и прерывает мой великий гнев. — А ну-ка заткнись! — Дает мне подзатыльник и со злостью спрашивает, — Это не из-за ваших дебильных разборок бардак на планете начался? — Каких разборок? — Я с недоумением впиваюсь глазами в Клепу, но тот, не обращая на меня внимание с охуением не меньшим, чем мое, обращается к отцу: — Какой бардак? Отец кормит попугая каким-то зерном и непонятно кому из нас отвечает. Понятно только то, что отвечает он какую-то хуйню. — Да путём все. Не парьтесь. И почаще выясняйте, кто к какому виду относится и кто из вас правильней. Тогда нас всех ждет мир, дружба, жвачка и все такое. — Ты что-нибудь понял? — Смотрю на Клепу в надежде, что тот мне хоть что-нибудь растолкует. — Ну да. — И что ты понял? — Отец от изумления отъебуется от попугая и вдалбливается глазами в Клепу. — Ни хуя. — Клепа говорит на отъебись. — А, — протягиваю на выдохе и весело заключаю, — Ну если так, то я тоже понял. — Ты ж моя умница. — Отец трепет мои распрекрасные омежьи волосы и хочет что-то добавить, но прерывается, услышав стук в дверь. Он направляется к ней и, увидев за ней кого-то, обращается ко мне, — Дочур, это к тебе, по-моему. Открывает. В сиреневом лунном свете выделяются крепкие очертания зрелого альфы. Он делает шаг внутрь, так как отец его пропускает. Снимает с лица голубую маску, сшитую в соответствии с фасоном, созданным известным альфой. Заведующим отделением белых халатов. Очень-преочень известным. Таким известным, что я опять запамятовал его имя. — Фух… — Альфа скидывает маску и тяжело вздыхает. — Эти, сука, омеги засношали вонять. — Слегка отдышавшись, он рассматривает помещение кафе так, будто что-то ищет, и деловито переводит взгляд на отца. — Это здесь работает омега без запаха? Я испуганно смотрю на него. Потом на отца. Потом на попугая. Потом на отца. Потом на отца и жестикулирую. Даю ему понять, что меня здесь нет. Меня. Здесь. Нет. Иначе мне пизда! Опять… Отец понимает моё опасение. Улыбаясь, кивает. Будто соглашается меня прикрыть. Хлопает альфу по плечу и указывает в мою сторону. — Да. Здесь. Вон он сидит. Если скажет, что голова болит, не верь. Только давайте не у меня в кафе. А то расхуярите мне тут все. — Да не вопрос. — Альфа направляется в мою сторону. — Я с друзьями. Все равно все не вместимся. — Месиво?! Он сказал месиво?! — Испуганно переспрашиваю. Почти ору и истерю. — Он сказал не вместимся, — объясняет Клепа и толдычит опять, — Но месиво по ходу тоже будет, да. Его глаза, необычайно чёрные, как ночь, наливаются красным этим… Жидким таким… Кровью… Да! Точно! Кровью! Свет начинает мигать. Ураган страсти и желаний дует из всех щелей. Развивает и спутывает мои светлые волосы. Запах дыма и огня от сгоревшей проводки распространяется с бешеной скоростью. Сжигает волосы в носу. Пол трясётся. Стены и люстры тоже. Раздается скрипящий звук повреждённых дверных петель и не контактирующих проводов. Посуда звенит. Моя задница содрогается. В предвкушении новой каторги. На пороге появляется маленькая гамма. В длинном белом платье. С чёрными спутанными волосами. Смотрит на меня, но мне не до нее. Я испуганно пячусь назад. И отчаянно соображаю, как мне уберечь свою многострадальную задницу. Альфач медленно приближается. С каждым шагом, на месте его ширинки увеличивается огромный волдырь. Он все больше и больше. Растет, как мозоли в моем горле. Вот-вот взорвётся. А когда ткань брюк полностью лопается, елдак обретает свободу и гордо восстает пред всеми нами четырьмя, как сам дьявол из преисподней.