Глава 6.

На улице заметно похолодало. Осень перестала радовать горожан приятной теплой погодой, и с утра на их головы хлынул сильный дождь, шквальный ветер, уносящий с собой не только потускневшие листья, но и хорошее настроение, оставляя взамен лишь непроглядную серость и неприятную сырость. Все поспешили взять зонты и достать из шкафов теплую одежду. Несмотря на погоду, люди торопливо сновали туда-сюда. Кто-то, видимо, опаздывал на работу, потому через каждые пять минут пытался разглядеть время на наручных часах. Кто-то отводил в школы детей, которые, в отличие от своих недовольных родителей и окружающих, видели не пасмурное небо, затянутое темными тучами, а прекрасное отражение магазинчиков в лужах, бумажный кораблик, совершающий опасное путешествие по длинному арыку, красочную радугу над домиками, стремящуюся куда-то ввысь, туда, где даже птицы не летают. Кто-то молча стоял под навесом, явно не желая мокнуть под таким сильным дождем и будто соревнуясь с погодой за звание самого хмурого лица. Кто-то пил чай в дневных заведениях и читал книгу, с наслаждением перелистывая страницы. Аллеин же просто шел, не обращая внимания на то, что происходило вокруг. Его не интересовали ни огромные лужи под ногами, ни грязь, запачкавшая новую обувь, и то, что он промок до нитки. Будучи магом, он, конечно, мог без труда переместиться в нужное ему место — так Аллеин обычно и поступал — или наложить простое заклинание, но сегодня Джон посоветовал ему в кой-то веке прогуляться по городу, пройтись и проветрить голову. Турон не гулял очень давно, возможно, последний раз был в старшей школе. В детстве его нечасто выпускали из дома, а если выпускали, то только не дальше высокого забора, коим определялась территория мрачного поместья. Потом просто стало не до этого, — так объяснил себе Брувин. На свиданиях Аллеин предпочитал наслаждаться вкусной едой в дорогих ресторанах, слушать расслабляющую музыку, натянуто улыбаться спутнику, пить вино, чтобы позорно не сбежать, а на следующее утро жалеть, что не сбежал, потому снова погружаться с головой в работу, забыться в не доставляющей удовольствие выпивке, а не повторять тот же сценарий с единственным отличием: вместо ресторана бессмысленно бродить кругами, оценивая скучный городской пейзаж. Оказалось, что Аллеин успел забыть или вовсе не знал, как приятны прогулки. Каждый его шаг всегда был продуман до мелочей. Он не мог появиться в каком-либо месте без цели и плана, потому что вся его жизнь — это четко продуманный план. Он не мог просто пойти погулять, наслаждаясь вечером алым закатом, смотреть на птиц, улетающих куда-то, наверняка подальше от этого города. Будь Брувин птицей, он бы улетел туда, где его никто не знал. Ведь только так есть шанс начать новую жизнь с чистого листа. А, впрочем, мечты всегда остаются мечтами без надежды на их осуществление. Всем известно, что дети — главные мечтатели, которые постоянно витают в облаках, строят воздушные замки и не слишком расстраиваются, когда надуманное не сходится с реальностью. Вот, например, то желтое нечто выглядит очень даже аппетитно, а в реальности — отвратительное, кислое, липкое и просто ужасное. В общем, то, к чему они больше никогда не протянут свои маленькие ручки. Поплачут, конечно, на публику, но грустить долго не станут. Пойдут и найдут что-нибудь более вкусное. Вон ту холодную сладкую штуку, стремительно тающую на солнце. Хотя, ради справедливости стоит отметить, что таких пищевых заскоков у Брувина не было. Спасибо деду, который легко мог лишить ребенка ужина или обеда за недостойное поведение. Иногда Аллеин не ел по дня три, потому, получив доступ к еде, съедал абсолютно все, лежащее на тарелке, будь то овощи, мясо или каша. Лимоны Брувин тоже ел и искренне любил. Почему-то с самого начала они показались приятными и очень даже вкусными. Пока другие отодвигали блюдце с нарезанным цитрусом в сторону, Аллеин, наоборот, тянул к нему руки. Особенно ему понравилось лимонное варенье, которое он попробовал на городской ярмарке и теперь постоянно покупал маленькую баночку. Мечта у маленького Аллеина была одна: когда-нибудь, хоть через тридцать, хоть через миллионы лет, увидеть маму. Он долго думал, смотря на звезды, о том, что если его проверяют выдержкой и терпением, то он справится, будет терпеливым, послушным, лишь бы мама наконец-то пришла к нему. Время неумолимо шло. Аллеин постепенно взрослел, и в десять лет ему пришлось посмотреть в глаза действительности. Он перестал оставлять дверь в свою комнату открытой, прислушиваться к звукам в гостиной в ожидании тихих невесомых шагов, наливать воду в стакан, чтобы прекрасная гостья, наверняка уставшая после долгой дороги, не утруждала себя. Из поля зрения исчез блокнот, в котором мальчик рисовал маму. На тех листах она осталась молодой женщиной с ярко-рыжими волосами, круглым миловидным лицом, коричневыми веснушками, очень невысокого роста. Дети любят спорить о том, чья мама лучше. Аллеин в такие споры не влезал, потому что точно знал: его маму никому не обойти. Да, она бы не пахла свежей выпечкой, цветами или новыми духами. Она ни при каких обстоятельствах не проводила бы часами время на кухне за готовкой, уборкой или поддержанием домашнего уюта. Она бы сидела в кабинете на втором этаже, в котором царил полный хаос, за разработкой очередного важного исследования в области магии. Пятничным вечером она бы забыла забрать сына из школы, а он бы стоял и плакал посреди школьного двора, ведь маме он стал не нужен. Потом прибежал бы Нолеон, уставший и мокрый от дождя. Они пошли бы вместе домой, наслаждаясь прогулкой и внезапно стихшим дождем. А за дверью их ждала Эдит, встречая семью с виноватой улыбкой. Желая загладить вину, она бы приготовила поздний ужин так неумело и отвратительно, что ни Аллеин, ни Нолеон не разрешили ей больше появляться на кухне. Эдит бы преподнесла сыну подарок в качестве извинений, прочла на ночь сказку и крепко обняла. Да, они никогда бы не были идеальной семьей, но они были бы семьей, о которой так мечтал Аллеин. В десять лет он понял, что мама не придет. Не сможет прийти. Тогда мальчик сжег блокнот и оставил глупые мечты глубоко на дне своей души. Ничего хорошего с ним не случится, потому что он этого не достоин. И как бы ни старался, достойным ему не стать. Еще не родившемуся ребёнку завидовали все. Новость о беременности младшей Хортон разлетелась по городу со скоростью лесного пожара, хотя официальных заявлений ни дом Хортонов, ни дом Брувинов не давал. Этим же вечером сразу два знаменитых рода устроили бал. Разумеется, лишь для того, чтобы собрать друзей в одном месте и посплетничать. Эдит Айрис Хортон была девушкой своеобразной. Многие считали, что молодой даме, тем более незамужней, не следует проявлять излишнюю храбрость, хамить в лицо и делать «неженские» вещи. Эдит, без сомнений, умна и находчива, но всех возмущало то, как она пытается прыгнуть выше головы, выше, чем позволяло общество. Складывалось впечатление, будто она решила занять место мужчины. Её грубый отказ от предстоящей свадьбы тоже не способствовал повышению репутации, а настолько быстрый брак с Нолеоном Кастором Брувином вообще воспринимали как побег. Маверик Макензи Манулиес занимал в те времена высшую ступень власти. Его уважали, его боялись. Понятно, почему в их разрыве каждый обвинял лишь грубиянку Хортон, которая посмела отвергнуть такого замечательного мужчину, готового положить целый мир к её ногам. Маверик, впрочем, разрыв переживал недолго. Женился через неделю на девушке благородных кровей, а вскоре у Манулиесев родился наследник. Камни продолжали лететь исключительно в огород Эдит. В отличие от бывшего, за годы брака с Нолеоном детей так и не появилось. Причины тому находились разные: кто-то утверждал, что она просто не могла иметь детей, другие — что ребёнок на самом деле есть, но, к несчастию родителей, тяжело болен, поэтому вынуждены скрывать. Третья часть недовольно поправляла, что Нолеон ходит к любовнице, а время на жену совсем не остается. Так или иначе, каждый, кто болтал подобную чушь в глубинках своей черствой души завидовал еще не рожденному отпрыску. Нолеон и Эдит смотрелись вместе очень гармонично. Они подходили друг другу, как две части недостающего пазла, как две капли утренней росы. Никто не сомневался в том, что у их ребенка будет все, чего были лишены все наследники знаменитых фамилий. Его бы окутали любовью, поддержкой, заботой, банальными пониманием и признанием, а удел остальных аристократов — довольствоваться небрежной фразой родителей: «Лучше, чем я ожидал от тебя. Мне думалось, ты ни на что не способен». Главной задачей являлось противостояние другим влиятельным семьям. Ни о каких милых беседах по вечерам не могло идти и речи. Они находились на поле боя ежедневно. Когда-то боевые действия приходились на главное поместье, когда-то, в наиболее редких случаях — на нейтральную территорию, которую все хотели разделить, как кусок пирога. Нельзя расслабиться даже в кругу родных. Наоборот, все держались еще настороженнее, ведь не знаешь, кто подлил яд: мама, папа, брат, сестра, дядя, тетя или бабушка с дедушкой. В такие моменты каждый предпочитал отказаться от ужина и сразу приступить к обсуждению политики, в частности Совета. Ребенка Эдит и Нолеона такое будущее не ждало. Как Хортон, он получит право на неприкосновенность, как Брувин, ему достанется богатство и влияние. Было ли это проклятье, воля Создательниц, неудачное стечение обстоятельств или неизменный отрезок судьбы — никто наверняка не ответит. Однако Аллеину не досталось ни ласки, ни призрения родителей. Нолеон Кастор Брувин умер еще до рождения сына. Его жена находилась на пятом месяце беременности. Сама Эдит Айрис Хортон провела с младенцем год и тоже скончалась. Вот и отдали Аллеина на воспитание деспотичному деду Кастору Алберту Брувину. Притворяться Аллеина учили с детства, гораздо раньше, чем детей учат ходить. Кастор изо дня в день повторял, напоминая нерадивому мальчику: если хоть одна живая душа прознает, нас всех ждет неминуемый конец. Тайну, способную погубить их и пошатнуть политическую ситуацию, знали лишь пятеро: сам Аллеин, Эдит, Нолеон, Кастор и господин Фитцджералд. Сейчас живы из них только двое. Турон надеялся, что вырастет и перестанет бояться деда, но до сих пор от ледяного голоса в его голове хочется забиться в угол и плакать. Аллеин прекрасно понимал, будучи несмышленым ребенком, и подтверждал спустя сотни лет в осознанном возрасте — дед его ненавидел. Причину своей ненависти Кастор не скрывал, наоборот, ярко демонстрировал, повторяя: «Ты мне не внук». Хотя одна кровь не помешала ему в открытую унижать сына. Алберт осуждал Нолеона, говорил, что он полный идиот, дурак и тюфяк, раз не избавился от Аллеина еще в утробе. Нолеон, в отличие от своего злого отца, обрадовался новости о беременности жены и готов был принять ребенка, несмотря ни на что. Кастору особое удовольствие доставляло ядовито бросать Алллеину при любом удобном случае, что в нем нет ни капли крови Брувинов, и носить эту фамилию он не имеет никакого права. Доставалось не только Нолеону и Аллеину. Эдит дед считал шлюхой, раз та понесла не от мужа, а от любовника. Однако ненависть на них он излить не мог, поэтому сполна отыгрывался на ребенке. Речи, порочащие честь своих родителей, Аллеин научился слушать с каменным лицом. Однажды он попытался воспротивиться и заступиться, но его отхлестали так, что Турон не вставал с постели неделю. Аллеин никогда бы не назвал себя идеальным. У него было очень много недостатков, и нежелание бороться с ними — одно из них. Он почему-то до сих пор помнил слова бывшего любовника, сказанные скорее вымученно, чем с претензией. Кажется, его звали Аназет, хотя Брувин мог ошибаться. Вроде бы в то время Аназет учился в университете на старших курсах, собирался окончить с отличием, пойти в политику и бороться с несправедливостью. Аллеин всегда считал эти мечты очередной глупостью, чего не скрывал и говорил прямо в лицо. Да, грубо, зато не лицемерно. Как вообще начались их недолгие отношения, Брувин тоже точно не ответит. Они были слишком разные. Аназет хотел серьезности, смело брал ответственность и пытался заставить Аллеина разговаривать с ним, а не закрываться все больше. Брувин же искал короткие, ничего не значащие романы, где можно расслабиться. Ведь так ты знаешь, что скоро он закончится и последует другой. В тот вечер лил дождь. Аллеин задвинул шторы, закрыл дверь в своем кабинете на ключ и отправил уставшего Абелота отдыхать, убеждая, что ему нужно еще проверить работы учеников и подготовить документы, которые требовал предоставить Совет. Так на его столе оказались три огромные стопки бумаг. Время текло медленно и ощущалось противно, как прилипший к зубам ирис. Сердце, если, конечно, оно у Аллеина было, остановилось, когда раздался настойчивый стук. То, что он ожидал, в итоге произошло, но легче от этого никому не стало. Брувин, несмотря на свою трусость, не собирался оттягивать разговор и, не поднимаясь с места, при помощи магии открыл гостю дверь. Аназет лишь тяжело вздохнул, упрямо уставившись на Турона, опустившего глаза и усердно делавшего вид, что он очень занят. Аназет принес выпечку с корицей и теплый кофе, которые поставил перед Брувином, и сел напротив. — Почему ты не пришел? Аназет сдавал последний экзамен перед выступлением с проектом в Совете. Аллеин говорил, что подождет его возле университета, и они пойдут в ресторан, чтобы отпраздновать. Однако Аназет позвал его к себе домой, ведь предпочитал тихий ужин в кругу родных. Сначала Турон согласился, собираясь прийти. Но чем быстрее приближалась запланированная вечеринка, тем сильнее волновался Брувин. Тревожные мысли одолевали его даже во сне. Аллеин никогда, будучи в отношениях, не знакомился с родителями партнера, потому что точно знал: через месяц они расстанутся и забудут друг о друге, как ночной кошмар. Тем более многие партнеры Брувина имели семью. Никто бы не был рад милому застолью с любовником мужа, сына или отца. Знакомство с родителями придало бы им официальный статус, чего избегал Турон. Поэтому он думал сорвать семейные посиделки, а он отлично умел вести себя неподобающее, эксцентрично и ярко. С другой стороны, портить важный вечер для Аназета и его семьи было подлостью. Тогда Аллеин решил просто не идти, надеясь на то, что тот сам все поймет. Брувин недостаточно хорош для такого человека, для создания семьи, глупых признаний в любви, долгих объятий и разговоров. Турон — редкостная тварь, заслуживающая ежедневных унижений. — Посчитал нечестным появиться. — Аллеин отложил тетрадь и сказал буднично: — После моей измены тебе. — Зачем ты врешь? — Я не вру. — Брувин мог гордиться собой: голос не дрогнул, выдержал нейтральное выражение лица, не стал нервно дергать руками. Ему бы выступать на сцене. Каждый купится на такую красивую ложь, кроме Аназета. — Мне сделать вид, что я поверил? — Не делай, если не веришь. Но правды не изменить. Брувин опять уткнулся в листы, ожидая реакции Аназета. Текст перед глазами начал расплываться, стоило Аназету открыть рот. — Аллеин, я не тупой. И искать с тобой встреч больше не попытаюсь. Ты просто не захотел прийти. Причины мне неизвестны. Я пришел, чтобы высказаться и нормально попрощаться. Раз смелости сказать мне правду у тебя нет, говорить буду я. Спасибо, — Турон уставился на Аназета в недоумении. — За все. Ты не идеален. В тебе полно недостатков. Я тоже не идеален. У меня есть недостатки и свои тараканы в голове. Обидно, что с твоими они не познакомились. Аллеин, ты не настолько плох, как думаешь, поверь. Ты не просто книга в красивой обложке. У тебя интересная аннотация, первые страницы, и я надеюсь, что ты дашь дочитать ее кому-то до конца, кто-то увидит прелесть в мелких трещинах, загнутых уголках, рисунках на полях. В тебе есть пропущенная запятая, опечатка и, возможно, вырванный эпизод. Тебя роняли, забывали в парке под скамейкой, ненавидели и до безумия любили. Есть те, кто берег тебя. На мой взгляд, у тебя лишь один недостаток — ненависть к себе. Почему ты себя не ценишь? Брувин до крови закусил нижнюю губу и со всей силы сжал ручку, лишь бы не заплакать. Ему хотелось крикнуть, что сказанные им слова — ложь, но что-то странное внутри не дало. Аназет, собираясь уходить, обернулся: — Съешь, пока горячие. Моя мама старалась. — Стой! — взволнованно крикнул Аллеин, когда Аназет толкнул дверь. — Назови меня по второму имени. — Зачем? — Пожалуйста! — опять крикнул Аллеин. В тот миг его одолело желание услышать это от человека, который правда оберегал его. Аназет тепло улыбнулся, успокаивая бушующий шторм в душе Брувина. — Пусть к тебе так обращается будущий муж, а не я. — Что у тебя за экзамен? — вдруг спросил Брувин. — Я не сдал, — прозвучало легко, будто без сожаления. Смирился ли он? Неужели не плакал, не проронил ни одну слезинку или не показывал уровень отчаяния? Знать наверняка Аллеин не мог, однако на следующий день Аназету пришло письмо с просьбой выступить в Совете, а через неделю его допустили к пересдаче последнего экзамена. И к этим чудесам Турон не прикладывал совершенно никаких усилий. С того вечера Брувин не видел Аназета. С точкой зрения Аназета Аллеин до сих пор категорически не согласен и принимал сказанное как неправду хорошего человека, нежелающего обидеть другого. О своих грехах и сплошных минусах, сложив которые можно добраться с одного полюса на противоположный, он ознакомился еще в детстве, а по мере взросления к ним прибавлялось каждый день примерно с десяток. Однако главным являлось то, что изменить никто не в силах — гены. Биологического отца Аллеин научился ненавидеть с первых лет жизни. Посмотреть ему в глаза, поговорить или просто выплеснуть в лицо тщательно скрываемую правду с криком и обвинениями ему тоже не удалось. Он умер, когда Турону исполнилось пять, так и не справившись с тяжелым заболеванием. Раньше Брувин представлял, что убьет отца при встрече, а после плюнет на могилу. Но судьба распорядилась иначе. Стоя над могилами четырех людей в осознанном возрасте, он не плакал, не трясся от гнева или печали. Турон застыл, словно статуя в саду, такая же неподвижная, каменная и пустая. Дед оказался прав во всем. У Аллеина, возможно, где-то в голове хранился список замечания и рассуждений Алберта, в котором каждый пункт сбылся. Да, дед поступал с ним правильно, по справедливости. Он не должен был терпеть рядом с собой напоминание глупой измены, страшной тайны и тем более заботиться о ребенке, никоим образом не относящимся к древнему роду Брувинов. Алберту, наверное, приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы не избавиться от проблемы самым легким способом — убить. Он мирился с тем, что Аллеин продолжит нести эту фамилию, станет единственным наследником, потому что его тупой сын выбрал изменщицу и обманщицу. Главная проблема Аллеина заключалась в том, что сколько усилий не прилагай, он останется для деда мусором, который из года в год становится все большей копией биологического отца. Все попытки доказать, что он достоин, разбивались о холодное дедовское «плохо». Кастор срывался на мальчика, бил тем, что попадется под руку. Аллеин и не помнил, сходили ли с него синяки хоть на день, или он ходил побитый, словно бездомная собачонка. Повод для наказаний находился всегда: то Аллеин косо смотрит, то грубо ответит, то сидит и ничего не делает, то делает абсолютно неправильно. А причиной являлось банальной — плохое настроение деда. Стоит ли упоминать, что он никогда не видел деда в хорошем расположении духа? Да, Аллеин определенно заслужил. Очевидное, но от этого не менее страшное произошло с Аллеином в десять лет. Алберт отказался от него при первом удобном случае. Джон Леон Фитцджералд забрал мальчика в поместье, ведь несколько лет назад дал обещание Эдит Айрис Хортон позаботиться о ее ребенке. В те времена Эдит была для Джона хорошей знакомой. Она приезжала к нему, когда изучала магию. Уже после они стали друзьями. Кем является отец ее ребенка, не стало для Фитцджералда большим открытием. Скорее было бы удивительно, если бы их сложные отношения закончились на нейтральной ноте и они друг друга больше не видели. Эдит знала о запрете, не могла не знать. Джон выбил подписание контракта при ней. Миссис Хортон видела в Леоне не только верного друга, но и талантливого управленца, способного противостоять Андервудам и спасти ее ребенка. Позволить сохранить жизнь Аллеину Турону Брувину никогда не было их общим решением. Эдит решила все за него, когда пришла к нему после той встречи в больнице и последствием встречи в виде нескольких развивающихся клеток. Джон совершенно не годился на роль отца. Чему он мог научить: как правильно убивать, пользоваться магией, составлять контракты, выгодные лишь для себя и губительные для второй стороны? Он боялся того, что из-за наследственной болезни начнет сходить с ума и попытается убить своего ребенка, как случилось с его собственным отцом. Теобальд Юлиан Фитцджералд показал ему яркий пример того, как делать не стоит. Джон не хотел становиться таким же, боялся стать таким же. Но по замыслу вселенной они оказались похожи как две капли воды. Леон не мог так рисковать, поэтому с радостью передал мальчика Кастору Брувину. Да, пожилой мужчина был строгим, хмурым, скупым на эмоции и какую-либо ласку. Но Фитцджералд решил, что уж лучше так, чем угроза смерти. Если бы он знал тогда, насколько сильно ошибался. Джон часто задумывался о детях. Эта мысль бесконечно пугала. Он нуждался в контроле, в человеке, у которого хватит смелости остановить его, например, Бертина Гвендолин Алберта прекасно с этим справлялась. Чуть меньше тридцати лет назад Бертина Гвендолин Фитцджералд, будучи женой Леона, стала для него неким якорем, удерживающим от необдуманных действий. В тринадцатом веке они еще не познакомились, поэтому рисковать невинным младенцем Джон не собирался. Фитцджералд вообще не планировал забирать Аллеина, пока однажды вечером не дошли слухи о десятилетнем мальчике, сбежавшем из дома. По описанию очевидцев, он отличался ненормальной худобой, синяками и незабываемой красотой, напоминающий один конкретный дом. Чутье Джона заработало как надо. На следующий день он уже стоял на пороге дома Брувинов, разговаривая с владельцем. Кастор ненавидел ребенка. Оставлять с ним Аллеина было опасным, тем более Турон изо дня в день приобретал известные фамильные черты не менее известного рода. Люди не глупцы и легко могут сложить два и два. В душе у Аллеина гремел гром и сверкали молнии. Дед, несмотря на все его старания, отказался от него, выставил за дверь, словно надоевшего щенка. Неизвестный дядя оказался добрым: разговаривал спокойно и уверенно, привел в огромное поместье, выделил хорошую комнату, никогда не ругал, не кричал и не бил. Поначалу Турон очень стеснялся, вел себя незаметно и пытался быть тише воды, чтобы не доставлять дяде никаких проблем. Он беспрекословно слушался Джона, делал уроки, прилично учился, убирался, ведь четко знал: хорошее отношение нужно заслужить. Тело, полное синяков, невольно напоминало о том, что один неверный шаг — и его выставят за дверь, и добрый господин наконец-то покажет истинное лицо монстра. Однако терять то, что ему дали, Аллеин не хотел. Здесь его мнением интересовались, покупали игрушки, одежду. В поместье царил мир и тишина. Но потом все резко изменилось. Ему было лет пятнадцать, когда пьяным приходил домой, обнимая бутылку, плакал и кричал на Фитцджералда, что он не его отец или мать, а потому указывать ему не имеет никакого права. Аллеин использовал весь свой бранный запас, посылая Джона в самые отдаленные уголки вселенной. Фитцджералд держался достойно: сунув руки в карманы дорогих брюк, спокойно слушал пьяные возгласы Аллеина. Ни разу не наорал, не ударил, не колдовал. Просто забирал запас алкоголя, умывал его и переодевал. Терпение у Джона точно железное, — думал Брувин. На утро вместо ругани и ударов по лицу ему давали лекарства, а на столе ждал горячий завтрак. Если у Фитцджералда не было дел, то он садился напротив, читая газету, чтобы не смущать взбунтовавшегося ребенка. От этого Турон чувствовал себя неблагодарной сукой, для которой делают все, а он лишь доводит хорошего человека, без которого точно давным-давно умер. На его месте Аллеин не стал бы воспитывать и заботиться о нахальном подростке. Порой Турон думал, что не достоин того, что делал Джон, и ждал, когда же его выгонят. Время шло, а он так и остался в доме Фитцджералдов. Период ебанной истерички, как называл Аллеин, закончился в семнадцать-восемнадцать. Он перестал выделываться и драматично орать. Брувин теперь старался во всем помогать Джону. Фитцджералд начал рассказывать о своих делах и иногда позволял Аллеину участвовать. Брувин был отменным актером, мог вызвать у собеседника жалость, отвращение, симпатию. В зависимости от того, что требовалось он менял маски со скоростью света, постоянно теряя себя настоящего. Аллеин не знал, почему заплакал над Николасом. Он не был сентиментальным, скорее наоборот, к чужому горю относился так же, как к своему — безразлично. Турон не жалел себя, так с чего бы ему жалеть других? Каждый сам должен решать свои проблемы или рыдать в сторонке, продолжая думать, за что с ним так несправедливо поступили. Аллеин убеждался: жизнь вообще несправедлива. Так с чего это люди решили, что с ними обошлись хуже остальных? Очень удобно жалеть себя любимого, вместо того, чтобы наконец-то встать и хоть как-то изменить жизнь к лучшему. Возникли проблемы — будь добр, подними свою жирную задницу и начни их решать. Аллеина раздражало нытье. Слезы — очередной признак слабости, увидев которые, собеседник навсегда потеряет к тебе уважение. С чем не согласились бы ни Джон, ни Рейнард. Да, возможно, он относился к окружающим жестоко, но Турон не стал бы от них требовать того, чего сам сделать не в состоянии. Кастор научил его: в жизни нужно быть сильным. После выпуска со школы Турон не позволял проявлять слабость или любые другие эмоции. Стоял над могилами. Ничего. Смотрел на мертвого деда. Ничего. Почему-то пустота сожрала все его эмоции, предполагаемую радость или грусть. Слабость могли показывать только дети. Может поэтому Аллеин работал с детьми. Он защищал учеников при любых обстоятельствах. Приходили члены Совета — он посылал их на три красивые буквы. Наведывалась Корона с требованием выдать личную информацию учащихся — получали тот же ответ. Турон не давал учеников в обиду, поэтому с ним не любили связываться советники. За время его управления школой ни одного ученика не осудили. Брувин считал это маленькой победой. Николас Хортон. Аллеин дал такую характеристику: во-первых, Хортон, а они постоянно доставляли головную боль; нет друзей; увлекается историей; из учителей нравится Бетани Уэлч; тих и незаметен; на удивление, поведение примерное. Брувин мог оправдать слезы тем, что Николас все-таки Хортон, и он наполовину тоже. Однако на Роналда и его детей, включая, как он думал, Николаса, ему было все равно. Да, они в какой-то степени родственники, но их степень родства была минимальной. В глубине души Аллеин прекрасно понимал, кого же ему напомнил бедный мальчик, лежащий в крови и безнадежно гадающий, что с ним происходит. Конечно, понимал, но признавать не хотел. Они были слишком разными, как жизнь и смерть или болезнь и здравие. Анрэй Лиам Декарт, бывший ученик Брувина и мисс Уэлч, много лет назад также лежал на гостевой постели в доме Фитцджералда, весь в ссадинах и ранениях, с пустым взглядом, направленным куда-то сквозь. В такие моменты Аллеин убеждался, что не во всех случаях правда идет на пользу, порой она разбивает человека вдребезги. Анрэй, в отличие от Николаса, оказался в центре внимания. Его идеи сначала поддержал лишь Приам Равен Манулиес, потом весь класс, а после, если бы не уготованная трагичная судьба, весь мир. Анрэй рисковал, никогда не отступал от намеченной цели, шел вперед даже со сломанными ногами. Четырнадцать. Ричардсон уверял, что их всего четырнадцать. Декарт входил в это число, занимая, по подсчетам Ричардсона и Факотта, почетное тринадцатое. Николас просто не мог оказаться последним. Проблема Анрэя для всех троих (Аллеина, Джона и Рейнарда) ясна. Николас же видел сны, граничащие с реальностью, что не являлось хорошим и добрым знаком. Ричардсон за годы практики и изучения магии сталкивался с такими случаями редко. Другие профессора, желая прыгнуть выше Ричардсона, писали и выпускали в свет работы по данной теме, но к конкретному выводу никто не пришел. Одно знали точно: подобное ненормально. Мир устроен достаточно сложно. Занимаясь его изучением совместно с Факоттом, Рейнард запомнил, что некоторые тайны разгадать невозможно, нужно принять их как данность. Смерть Анрэя Аллеин им не простил, однако бросать на произвол Николаса и мириться с худшим исходом событий для второго сына дома Хортонов он не собирается. Стоять над очередной могилой — его крайняя точка. Нет, еще одного ученика он потерять не может. Не при каких условиях. Однако, смотря правде в лицо, понимал, что сейчас сделать ничего не мог. Им с Джоном остается только ждать появления старого друга для большей информации. Турон остановился у полицейского участка. С помощью магии он мгновенно высушил одежду. Внутри, как и предполагалось, было холодно, однако полицейские не ходили в верхней одежде. На всех без исключения форма темно-синего цвета. И на всех без слез не взглянешь, — подумал Брувин. Форму он считал безвкусицей. Хуже только та, что у советников. Но многие семьи, слава Святой Розалине, послали ту кошмарную одежду куда подальше и стали ходить в чем хотят. На собраниях с Короной они одевались в цвета семьи, пытались показать, кто лучше, устраивая показ мод. Проще говоря, хвастались, словно павлины. Брувин мечтал, чтобы полицейские устроили протест и форму отменили или хотя бы заменили на другую, более удобную и красивую. Все-таки скрывать такие тела под этими жалкими тряпками — преступление. — Господин, я могу вам помочь? — спросил молодой парень, держа огромную стопку бумаг. О, да, съебись отсюда, — сказал в мыслях Брвуин, а в реальности лишь мило улыбнулся. — Мне нужно в архив, но дорогу я знаю. Провожать не нужно. — Стойте! Чтобы зайти в архив, нужен пропуск, который выдает лично капитан Брендгенс. — Ну и где твой Брендгенс? — На данный момент капитан отсутствует в участке. Он отлучился по очень важным делам. — Значит, я пойду без разрешения. —Но... Но... Я не могу вас пропустить! Это против правил! Аллеин устало закатил глаза, раздражаясь. В принципе, он может убить его, лишить голоса, превратить в букашку и раздавить. Вариантов много. Хотя... Взглянув на него еще раз, Аллеин придумал новый план. Целоваться мальчишка не умел от слова совсем. Но половина задуманного уже выполнена: они в архиве — просторном помещении с высокими потолками в пять метров и стеллажами, до верху заставленные папками. Окон здесь не было, поэтому даже в самые ясные дни оставалось темно. Есть несколько столов и ламп. Судя по слоям пыли, убирались здесь не часто. Видимо, столь мрачный архив не пользовался популярностью у сотрудников. Брувин позволил прижать себя к стене. Мальчишка вылизывал и больно кусал его шею. Аллеин стиснул зубы и сдерживался изо всех сил, чтобы не убить этого парня прямо сейчас. Руки юноши забрались под рубашку. — Кхм-кхм! — Раздался громкий кашель. Мальчишка тут же отскочил от Брувина, как от огня, и начал спешно поправлять форму. Он вмиг покраснел и уставился в пол, точно ребенок, который разбил дорогую вазу и теперь боялся получить от родителей. — Господин... — попытался сказать мальчишка, но его грубо прервали. — Асен, ты, я смотрю, отдыхаешь в рабочее время. У тебя дома своего нет, что развлекаешься в архиве? Уже заполнил те бумаги, которые я дал? — Н-нет. Я вернусь к работе. — Пожалуй. И Асен, чтобы такого больше не повторилось. Усек? — Д-да. Мальчишка пулей вылетел из архива, оставляя растерянного Аллеина. Сначала Турон хотел возмутиться, ведь так быстро и глупо бросить его одного в незнакомом месте, ничего не объясняя, было минимум невежливо. Однако, рассудив, что у них бы ничего толкового не вышло из-за неопытности парня, даже обрадовался такому исходу. Да, обмануть того паренька было бы гораздо проще, чем опытного полицейского, но в каждой ситуации есть свои плюсы и минусы. Аллеин, поправив волосы, встретился взглядом со взрослым мужчиной. Тот не смотрел на него, а изучал, и от этого Турон почувствовал себя, мягко говоря, некомфортно. Возникло ощущение, что сейчас из глубин его души достанут все скелеты, а Брувину всегда было что скрывать. Ему тут же захотелось крикнуть уже ушедшего мальчишку или хотя бы прикрыться, желательно тремя стенами, названными в честь Сестер Создательниц. Мужчина не заводил разговор. Сложив руки на груди, он, кажется, терпеливо ждал объяснений. Он явно ставил себя выше Брувина. Впрочем, это не совсем далеко от истины. Аллеин быстро смекнул, что находится в невыгодном положении, и теперь думал, как исправить ситуацию, в которой оказался по собственной глупости. Мужчина вышел из тени, все также изучая Аллеиана. Незнакомец оказался хорошо сложен и до смешного прост. На нем была темная водолазка, рукава которой закатаны до локтей, свободные штаны, сапоги на шнуровке, как у других полицейских, портупея, кобура с пистолетом и где-то спрятаны ножи. Брувин ставил на последнее свою жизнь. Обворожительно улыбнувшись, Аллеин тоже подошел ближе. — Здравствуйте, господин Портер. Как поживаете? — Родерик удивился и тупо уставился на Турона, что Аллеин снова растерялся. — Знакомы? Брувин внутри кричал, что да, вообще-то знакомы. Роберт и Родерик учились в старшей школе «Лазария», когда Аллеин уже был директором. Да, занятий или других мероприятий он не вел, но они знали друг друга в лицо, по крайней мере, с недавних пор, а точнее, с короткой встречи в больнице, куда попал Олдас Тайрон Брэдли. Родерик и Роберт были друзьями Джона, которых Турон старался избегать, потому что не знал, кем представиться. Раскрывать всю подноготную Брувину очень не хотелось. Впрочем, друзья Джона — только друзья Джона, а к Аллеину они не имеют никакого отношения. Сам Брувин не горел желанием с ними общаться, однако резко забыть его лицо... Стоп! Лицо. Аллеин, к сожалению, был точной копией отца. Джон и Кастор до последнего надеялись, что гены Хортонов возьмут верх, и ребенок будет похож на мать, но совершенно ничего от Хортонов ему не досталось. Поэтому Джон с помощью магии менял ему внешность, делая его Брувином: светлокаштановые волосы, также Турон на коленях умолял добавить пару сантиметров в рост, потому что не хотел выглядеть на фоне Фитцджералдов пятном, — хотя, учитывая рост Фитцджералдов в два метра, это не так обидно — изменили черты лица, делая их более мягкими и плавными. Единственной проблемой оставались глаза, пока Рейнард не привез линзы. За столько лет Аллеин уже привык к себе поддельному, но иногда ему нужно было вспомнить, кем он являлся на самом деле. Безопасным местом, где он мог спокойно снять магию, было поместье Фитцджералдов. Уходя, он снова менял внешность, становясь привычным для общества Брувином. Сегодня же Турон об этом забыл, слишком увлеченный состоянием Николаса. А Джон не потрудился напомнить. Так глупо он еще не попадался. Вернее, еще ни разу не попадался. Со временем семьи изменились, смешиваясь между собой. Какие-то черты угасали, какие-то, наоборот, становились ярче и выразительнее. Но главные признаки, по которым можно определить, к какой семье относится человек, остались. Самые банальное: каждый предпочитал носить цвет и символ своего дома. Джон считал это позорным, потому что если ты известен, то никакие цвета и символы тебе не нужны. Конечно, найдите того, кто не знает о господине Фитцджералде. Хортоны, например, тоже не были помешаны на этом. Малоизвестные семьи выделяться не спешили, просто нечем. Подобным грешили члены Совета, за что их часто осуждал Джон. Он любил свой символ — лису, потому в поместье находилось много вещей с ее изображением, но не делал символ дома известнее себя и фамилии Фитцджералд. Аллеин тоже не увлекался этим. Его главной задачей оставалось выглядеть незаметно, а настолько редкая фамильная красота привлекла внимание в любом месте. Семьи получали народные определения тем, благодаря чему они известны. Фитцджералды — богаты и хитры, Хортоны — добры, Шэнь Хэ — властолюбивы и жестоки, Вильеры — кровожадны, Хэмилтоны —спокойны, а настоящая семья Аллеина, чтобы было понятно, в народе получили неприятное звание подстилок Короны. Династии отца Турона доставалось от простого народа больше остальных, что не было незаслуженно. Для простых людей они сделали мало хорошего. В основном их политика направлена на улучшение жизни аристократии, высшего класса, а низшими они пренебрегали. Кто-то избегал прикасаться к ним, боясь заразиться чем-то смертельным, ведь низшие несут на своей коже грязь и недуг. Теперь становится ясно, почему в разговорах в «Стефании» и «Александре» чаще их семью называют тварями, проститутками Короны, верными палачами Андервудов, уродами и все в таком духе. Они отличались красотой и умом, потому привлекали особое внимание со стороны Андервудов, Совета и, чего греха таить, вообще всех, не только высшего общества. Ни для кого не секрет, что они являлись любовниками Андервудов на протяжении многих лет. Горожане утверждали, что они получили пост и власть через королевское ложе. Брувин был с этим не согласен. Каким бы ни был его отец, его силу признавали все семьи. Он был отличным командиром, советником и политиком. Да, человеком жестоким и беспощадным, но недооценивать его заслуги нельзя. Джон признавал, что отец Аллеина оказался очень интересным соперником. Королевское ложе те использовали позже, чтобы удержать влияние и благосклонность короля. Их романы были тайными и недолгими. Корона ни разу не заключила с ними брак. И что удивительно, детей, благодаря которым они могли бы объединиться, тоже не было. По словам Джона, Аллеин не был похож характером ни на мать, ни на отца. Ему не досталось той доброты, открытого сердца, жертвенности ради любви от Эдит. Зато отвратительная черта Хортонов — упрямство — сыграло в Туроне во всей красе. В Брувине не оказалось жестокости, склонности к предательству или страсти к убийствам от отца. Леон много сожалел о том, что не взял мальчика под крыло раньше. Кастор промыл Аллеину мозги, запрещая проявлять чувства и эмоции, кроме безграничной и убивающей изнутри вины. Исправить гены нельзя, — так Джону сказала Бертина. Корнелиус, старший сын Леона, был похож на него, сам Леон — на своего отца Теобальда, но отличия между ними тремя находились. Во-первых, рост: у Корнелиуса двести восемь сантиметров, у Теобальда двести три, у Джона сто девяносто девять. Во-вторых, форма лица: у Теобальда - более резкое, у Джона и Корнелиуса — менее. В-третьих, форма бровей. В-четвертых, цвет губ. Аллеин, к удивлению, Фитцджералда, являлся точной копией биологического отца, будто специально менял внешность магией или пил оборотное зелье. Все, абсолютно все. Такая же смертельно бледная кожа, как выпавший первый снег, пугающая худоба, узкие острые плечи, торчащие ребра и ключицы, тонкая шея, которую мечтали сломать враги, губы в цвет спелой вишни, резкие черты лица, надменность и, как заключение, сияющие фиолетовые глаза. Родерик смотрел на Брувина непонимающе. Возможно, рылся в памяти, чтобы вспомнить, встречались ли они раньше. Чутье подсказывало, что хотя бы мельком они виделись. Но разве Родерик не запомнил бы его? Настолько необычна и притягательна внешность незнакомца. Маршалл запоминал сотни лиц за день, поэтому мог легко отличить и безошибочно назвать, кто на фотографии, даже если его разбудить в три часа ночи. Брувин потер шею, осознавая, что на коже остались явные алые следы. Спасибо за это отцу. Любое касание и здравствуй, красные отметины, которые не сойдут ближайшую неделю. Брувин убрал прядь за ухо. Черные, как смоль волосы оказались мягкими на ощупь и идеально прямыми. Да начнется театр одного актера. — Нет, мы не знакомы, но я о вас слышал. На вряд ли вы что-то слышали обо мне. Я не занимаю главный пост в семье или в Совете. В «Розалине», признаться, не был давно. — Где же вы были? — «В Александре». На лечении. — Заблудились? — В голосе читался сарказм, но Брувин не придал этому значение. — Нет, шел я сюда намеренно. — Есть пропуск в архив? — Пропуска нет, как и Гидеона в участке. Пришлось искать другой выход из сложившейся ситуации. — Знаете Брендгенса? — удивленно спросил Маршалл. Фамилия Брендгенс была на слуху, в отличие от имени. Как зовут капитана, знали коллеги и близкие. Простой проходимец с улицы не мог назвать столь уважаемого человека Гидеоном. — Верно. А еще я знаю, что у вас, мистер Портер, отпуск. Так почему же вы находитесь на рабочем месте в неположенное для вас время? — Я могу вас арестовать, — Родерик бы без промедлений исполнил угрозу, но от чего-то медлил. — Я буду сопротивляться. Брувин и Портер смотрели друг друга в глаза. Каждый не желал отступать. Наконец Родерик отвел взгляд и, выдохнув, сказал: — Я вас не видел. — Взаимно, — Брувин победно улыбнулся. Портер, взяв со стола папку, отправился вглубь архива. Брувин, не дожидаясь приглашения, пошел следом. У стены стоял небольшой диванчик, а рядом очередной стол, на котором в каком-то определенном порядке лежали листы. Ненужные папки валялись в стороне. — Ищете что-то конкретное? — Вдруг спросил Родерик, замечая, что незнакомец пошел вслед за ним, а не стал брать конкретные дела. — На самом деле плана у меня нет, — легко признался Аллеин. — Просто что-то подозрительное: пропажа людей, странные убийства, нераскрытые преступления. — Диапазон большой. Зачем вам? — Совсем отчаялся и ищу соломинку, за которую можно ухватиться. А вы? — Меня отстранили от дела. — Ослушались приказа начальства, чтобы раскрыть его самостоятельно? — Дело передано под контроль секретной полиции из-за влияния клана Шэнь Хэ. Серьезно, они когда-нибудь раскрывали их, а не сбрасывали в забытый архив? Корона не стала бы подключать секретную полицию по таким простым преступлениям. Они явно что-то скрывают. Впрочем, как всегда. Аллеин сделал вывод, что у Портера накипело, ведь никто не будет в открытую критиковать власть, особенно в незнакомой компании. — Поделитесь деталями, — Брувину действительно было интересно, чего же так сильно опасается Корона. Он сел на край дивана, приготовившись слушать. Портер посмотрел на него с недоверием, но продолжил: — Одиннадцать жертв. Всех убили в разное время, разными способами: от удушения до вырывания сердец. Главная цель преступника — убить жертву, а как не имеет смысла. Я не думаю, что он это делает ради удовольствия или чего-то подобного. Просто чтобы жертва... — Портер нахмурился, подбирая подходящее слово. — Замолчала, — подсказал Брувин. — Да, верно. — Они могли знать убийцу? — Пока рано делать настолько смелое предположение. Мы проверили их окружение. Общих знакомых у них нет. Все жертвы вели спокойную и тихую жизнь. Странно предположить, что такие могли увидеть кого-то или что-то опасное, и им бы начали угрожать. Однако есть кое-что общее. Среди жертв нет людей и фарфелий. В основном жертвами были асари, а еще на всех была найдена метка. Одна и та же, но в разных местах. Сделана при жизни, и специалисты подтвердили, что очень давно. — Какой возраст у жертв? — Указано «старше пятисот лет» и «старше ста лет». — Можешь посчитать меня глупцом, но я рискну выдвинуть свою версию событий, которая с огромной вероятностью окажется реальностью. Мы, долго живущие существа, предпочитаем указывать неверную дату рождения и возраст. Жертвы точно были знакомы и с убийцей, и друг с другом. Предположим, ты асари, и в твоем прошлом много лет назад произошло нечто страшное, то, что нельзя рассказывать никому, иначе, допустим, умрешь. Ты полностью меняешь внешность с помощью магии: имя, фамилию, личность. Уезжаешь как можно дальше, чтобы тебя не нашли. Сливаешься с толпой, живешь тихо, спокойно, не привлекая внимания. — Я буду скрываться, но если я знаю, что меня ищут, то оседать на месте глупо. — Или ты уверен, что тебя не ищут? Потому что этот кто-то мертв. — Если они жили до создания стен, то ничего найти не получится. — Вам нужен маг. Полиция с ними сотрудничает? —Нет. — Большое упущение. В секретной полиции, насколько я знаю, маги работают. — А секретная полиция подчиняется Короне, которая ничего не хочет решать. Ладно. Что тогда с меткой? — Видов магической метки много. Ее ставят, чтобы навредить. Например, «фаргуз» забирает жизнь носителя, причиняет боль, контролирует. Ставят также, чтобы, наоборот, помочь, передать силы. «Мегдес» используют для поддержания постоянной связи, и с ее помощью можно отследить носителя. Вариантов достаточно. Все зависит от цели. Ко мне приезжает знакомый, который разбирается в магии. Я спрошу о метке у него, если ты дашь мне ее фото или рисунок. — С чего ты решил, что я тебе доверяю? Откуда не возьмись, появляется маг с нужной мне информацией. Весьма странное совпадение, не думаешь? — У меня нет подходящего ответа на вопрос, потому что это правда совпадение. Не веришь в удачу? — Не верю в подарки судьбы. — Смотри, мы уже давно перешли на «ты». Ты также рассказал мне о деле. Я помог и при твоем позволении буду помогать дальше. Ты знаешь, что я маг и скрываю свой преклонный возраст. А еще я твой подарок судьбы. — Я же сказал — не верю. А если на то пошло, получается, ты не был на лечении в «Александре» и солгал мне. Лжецам, особенно таким, как ты, веры нет. — Что значит «таким, как ты»? Красивым? Умным? Обаятельным? — И скромным. — Да, это, пожалуй, главное. Но ты рассказал мне. Почему? — Есть ощущение, что я тебя знаю. Ты сам прокололся, признавшись, что являешься магом. Мне кажется, не слабым. Ты можешь убить меня хоть сейчас и получить желаемое фото, но ты этого не делаешь. Хотя все для идеального убийства присутствует: прекрасная обстановка, звукоизоляция, темный архив, сотрудник, находящийся здесь без разрешения. Потом испарись и поменяй внешность. — План мне нравится, однако есть замечание. Маги не испаряются, а перемещаются. Давай так: я отвечу правдиво на любой твой вопрос, а ты дашь мне фото? — Согласен. Как тебя зовут? — Я солгу, — признался Брувин. — Прости, но честно ответить на этот вопрос я не могу. Выбери другой. — Почему? — Мне на этот вопрос отвечать честно? — Нет, — Родерик улыбнулся, получив еще одну подсказку. — Оно редкое. Твое имя. Я прав? — Насчет чего? — Я знаю тебя. Вопрос: мы встречались раньше? — Встречались — понятие обширное. Например, слышал ли обо мне, были ли у нас отношения, — Брувин откровенно тянул время, не желая быть с кем-то честным. — Мы виделись? Я тебя видел? Портер сел на корточки перед Брувином, держа его за руку, и упрямо смотрел в сияющие глаза. Такой взгляд Аллеину не нравился. Взгляд истинного полицейского. Если он соврет, то Родерик это легко поймет. В таком уязвимом положении Аллеину находиться не нравится. Он сам предложил и сам сейчас сожалел о сказанном. В голове хаотично крутились мысли. Забрать данное слово и солгать или убить Портера теперь не казалось плохой идеей. Родерик сам виноват, что придумал настолько идеальный план по собственному убийству. Аллеин же просто осуществит его. Не пропадать же добру. Брувин вдохнул, собираясь с мыслями. Ладно. В конце концов, у Портера много знакомых. Они могли увидеться на задании, на выпускном Хортонов, просто идя по улице. Вариантов уйма. Но Брувин почему-то был уверен, что Портер выберет верный. — Да. Ты меня видел. Портер снова победно улыбнулся. У Аллеина возникло желание расцарапать его лицо, но он быстро подавил странный порыв. Брувин зажмурил глаза. Портер недовольно ахнул. Кто-то включил свет. Придя в себя, Аллеин удивился: оказывается, в архиве установили яркие лампочки. А то он невольно подумал, что здесь круглый год темно, как в глухой, закрытой досками яме. Родерик встал. Аллеин последовал его примеру. В нескольких шагах от них остановились двое. Хмурый грозный мужчина лет пятидесяти, одетый в строгую полицейскую форму, смотрел на Портера зло и недовольно. Аллеин узнал его сразу. Гидеон Джаспер Брендгенс, капитан полиции. Брувин с давних пор был другом Брендгенсов, даже приходил к ним домой, гулял с детьми. Гидеона Аллеин помнит еще мальчишкой, который бегал по улицам, ища тех, кому нужна помощь. Женщину рядом с Гидеоном Брувин не знал. Несколько седых кудрей падали на ее лицо, остальные спрятаны под дорогим платком. На лице уже появились глубокие морщины, но оно искрилось весельем, как и ее хитрая улыбка. Одета незнакомка в длинное теплое платье с закрытым декольте, на широкие плечи накинут мужской плащ. На шее сверкало ожерелье, а на левой руке Брувин заметил кольцо. Ему от чего-то стало грустно. Женщина, напротив, ни плакать, ни грустить не собиралась. Держа корзинку, она перевела взгляд с Родерика на Аллеина. Турон сделал вид, что его заинтересовал пол, а Родерик упрямо смотрел на Гидеона. — Я вам говорил, что Портер здесь, — нарушил молчание Брендгенс. — Капитан, — вместо приветствия сказал Родерик. — Мне тебя уволить, чтобы ты сюда больше не приходил? — Боюсь, и мертвым будет ходить в участок, — решил пошутить Брувин, но, похоже, никто шутку не оценил. Портер посмотрел на него с осуждением, Гидеон — с явным неодобрением. И только женщина тихо посмеивалась. Такая поддержка стала для Аллеиана приятным открытием. — Это точно. На улице буран, а он, вместо того, чтобы спокойно сидеть дома, как все нормальные люди, с температурой в участок идет. Все шутят, что он помрет здесь. Некоторые делают ставки, когда именно. Я уже три раза проиграла. Надеюсь, в четвертый повезет. — Где принимают ставки? — Женщина задорно рассмеялась. Аллеин, не сдерживаясь, тоже в ответ улыбнулся. — Он мне нравится, — подтвердила незнакомка, подходя чуть ближе. — Портер, — холодно начал Гидеон, привлекая внимание присутствующих. — Веди расследование дальше. Я об этом ничего не знаю, как мы и договаривались, но остальными вещами занимайся у себя в кабинете под замком, а еще лучше — дома. — Брендгенс, мы не... — Не создавай мне здесь театр! Ты меня понял? — Да, капитан. — Отлично. Госпожа, пойдемте ко мне, нальете горячего чаю и согреетесь. Женщина ловко и быстро взяла Брувина под локоть и увела вперед, оставляя мужчин далеко позади. От нее пахло выпечкой и цветами. Такая приятная смесь пришлась Аллеину по душе. Он шел, не сопротивляясь, и с удивлением заметил, что незнакомка была сильной. Про таких обычно говорят: коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. В рукопашном бою с ней Аллеин лежал бы со сломанным носом. Да, эта женщина способна уложить на лопатки пятерых. Сопротивляться ей не то что глупость, а верная дорога к смерти. Брувин также заметил, что им вслед глядит половина участка. Женщина, хоть и была в возрасте, до сих пор приковывала заинтересованные взгляды мужчин. Шли недолго. Незнакомка ориентировалась, как у себя дома. Наверное, даже могла пройтись с закрытыми глазами и найти нужную дверь. Значит, часто приходила в участок. У Брувина закрались подозрения. Неужели Гидеон нашел себе девушку? Она точно раньше была в браке. Муж умер, судя по кольцу на левой руке, а теперь она встречается с Гидеоном. Все сходилось. Только на месте Брендгенса Аллеин давно бы сделал ей предложение. Потерять такую женщину — самое страшное преступление. Незнакомка открыла дверь в кабинет, на которой висела табличка «Капитан». Комната оказалась маленькой. Стол, стул, две полки. Не комната, а конура. Однако женщина повела его дальше, толкнув выпирающий кирпич в стене. — Я ему сто раз говорила, сделай ты эту дверь наконец, — пожаловалась незнакомка. Другая комната оказалась просторной. Окно прикрыто занавесками, сшитыми из дешевой ткани. Были ящики с продуктами, в основном макароны, пшено и сахар. Плита, на которой стоял чайник, чистая. Видно, здесь убирались и позаботились, чтобы все необходимое было на месте. Вон шкафчики с посудой, аптечка. Два кресла и три стула. Прямоугольный стол, на который женщина поставила корзинку. Аллеин оказался рядом и помог снять намокший плащ. — Какой ты обходительный. Я и привыкнуть могу. — Привыкайте. — Мой так никогда не делал, — пожаловалась женщина. — Повесь на крючок у входа. Брувин выполнил указание и сел за стол, наблюдая за незнакомкой. — Вам помочь? — Нет, сиди. Ты и так его терпишь. Большего мне не надо. — Женщина поставила на стол четыре кружки чая, сахар и пироги. — Рассказывай уж. — Что рассказывать? — не понял Брувин. — Для начала о себе. Как зовут? — Врать ей не хотелось, поэтому Аллеин, чуть подумав, ответил. — Все говорят, что похоже на женское. Ниелла. — Красивое. И сам ты безумно красивый. — Вы мне льстите. — Больно надо. Говорю, как есть. У тебя, поди, много ухажеров было, а ты выбрал: ни денег, ни внимания. Ты, я вижу, весь в дорогой одежде, ухоженный, осанка достойная. Точно из богатой семьи, а этот обалдуй веник принесет раз в год и радуйся. Брувин не планировал обсуждать личную жизнь, но женщина и сама поделилась своей. Гидеон, может, и веник принесет, но с любовью. Брувин ему в адвокаты не нанимался. Однако, что не сделаешь ради друзей. — Ухажеры были и богатые, и не очень, но заканчивалось все быстро. Я не особо доверяю людям. Открыться кому-то полностью для меня дикость. Однако не деньги вызывают доверие, а человек, его поступки. Не важно, сколько он зарабатывает, главное ведь забота, поддержка. Полицейский — замечательная профессия. Благородная. Вы так пренебрежительно сказали веник. А мне букеты дарил только отец. — Как отца зовут? — Джон. Он взял меня на воспитание, когда мне было десять. До этого я жил у дедушки, который меня ненавидел. — Как можно ненавидеть внука? — Я не его родной внук. — И что, что не родной? — Оскорбилась женщина. — Чужих детей не бывает. Я практику в молодости в приюте проходила. Там много больных детей. Пришлось помогать. Они все такие добрые и ласковые, тянутся к людям. С нашей группы девки взяли детей, кого смогли. Росли они в любви. Я тоже к ним ходила, приносила еду, здоровье проверяла. Ты не оправдывай деда и себя не вини. Не смей. Аллеин усмехнулся, смахивая слезы и откусывая кусок пирога. Разговор с женщиной тек легко и непринужденно. Давно Турон не рассказывал кому-то о себе, а не о поддельном Брувине. — Вы вкусно готовите. Продадите мне? — Бесплатно ешь. Деньги мне не нужны. Дать рецепт? — Я не готовлю. — Совсем? — Удивленно спросила незнакомка. — Могу воды налить в стакан. Готовил всегда Джон, а сейчас слуги. — Вот что значит родился с золотой ложкой. — Вы не аристократка? — Какой там! Учиться сюда приехала. Росла в «Александре», на полях работала, потом поступила на врача. Мозги у меня были. Муж мой, ныне покойный, аристократ. Хотя поклонников у меня в свое время пруд пруди. — У вас и сейчас. Вы дама видная. — Не подлизывайся. Он романтиком был, постоянно меня гулять водил, сюрпризы устраивал. Вот и стала я госпожой. Сына ему родила. Вернулась бы назад, опять бы его выбрала. Прожили с ним душа в душу. — Умер, да? — Возраст такой. Сын тогда только полицейским стал, выпустился и на службу. — Я бы тоже хотел в будущем быть уверен, что если вернусь назад, сделаю тот же выбор. Это означает, что жизнь вы прожили, как хотели. — Каждый совершает ошибки, делает порой неправильный выбор. Главное потом не совершить ее дважды. Каждому есть о чем сожалеть. Я не исключение. Никогда не была идеальной матерью, женой или дочерью. — Джон говорил, что никто не идеален. Противоречит Законам Легенд о Балансе. — Ты маг? — Асари, но с одним даром. В общем, все сложно и долго объяснять. — Нравится? — Колдовать? Конечно. — Как к полукровкам относишься? — Обычно. На самом деле дети рождаются не совсем полукровками. Кто-то маг, а кто-то человек. В редких случаях идет смешение... — Аллеин вовремя прикусил язык. Ричардсон многое ему рассказывал, но его уроки и проекты для большинства оставались тайной. — Ты много знаешь о магии. Работаешь где или просто интересуешься? — Сейчас я директор школы, а раньше преподавал магию. — Учитель. Понятно. Несложно? — Мне нет, — честно признался Брувин. Джон не видел в Аллеине задатков учителя, потому к решению поступить в педагогический университет отнесся с долей сомнения. Но в разговоре прозвучало: «значит, гены Хортоны все-таки в тебе есть». Джон по итогу поддержал, пришел на выпускной с огромным букетом цветов, а Турон бросился к нему на шею, в первый и последний раз назвав Фитцджералда папой. В итоге Аллеин справился и смог стать успешным директором школы. — С детьми работать в радость, но уследить за тем, что они делают, бывает сложно. Кто-то встает на уроке и выкрикивает недовольство деятельностью Совета и Короны. Ладно, если одноклассники не сообщат родителям, а те проигнорируют и не отправят письмо с донесением в Совет. Корона снова начала усиленно проверять благосклонность к власти. Недавно у меня парни подрались. Одного пришлось везти в больницу. — Спасли, надеюсь? — Ждем, когда очнется. В комнату вошли Гидеон и Родерик. Брувину показалось, что они о чем-то спорили, но затихли, стоило увидеть двух людей, мирно пьющих чай. Аллеин настороженно посмотрел на них. Сели они рядом друг с другом, но показательно отвернулись: похоже, не сошлись во мнении и теперь старательно игнорировали существование друг друга. Гидеон выглядел, как обычно, хмурым. Эмоции на лице Портера прочитать не удалось. Родерик протянул Аллеину сложенную бумажку. — Мне? — спросил Турон. — Да, там фото. Через сколько мне тебя ждать? — Где-то неделю. Я приду в участок, — Родерик кивнул в знак согласия. — Зачем в участок? — Возмутилась женщина. — Нашли место для встреч. Приходи ко мне домой через недельку. Там и посидим. Далековато, конечно, от центра, но все лучше, чем полицейский участок. — Заодно нормально познакомитесь, — подтолкнул Гидеон. — Верно-верно, — закивала женщина. — Я поесть приготовлю. Солнце мое, ты извини меня, однако я испугалась, когда только увидела тебя. Такое ощущение, будто не ешь совсем. Я хоть откормлю тебя. У Маршалла как раз отпуск. Джаспер с Делис придут. Аннемари, если захочет, тоже пускай приходит. Передай жене, что я их очень жду. — Я передам, госпожа, — послушался Брендгенс. — Подождите! Гидеон женат? — Прервал их Аллеин. — Наконец-то решились, — подтвердил капитан. — Кто такая Аннемари? — Дочь моя. Точнее, дочь Делис от первого брака, жены моей, но я с ними уже пятый год живу. — А поженились лишь два месяца назад! Давно надо было! — опять возмутилась незнакомка. — Как вас зовут, госпожа? — рискнул задать вопрос Аллеин. — Карисса Примроуз, — с гордостью представилась дама. — Портер, — добавил Родерик. Брувин подавился чаем. До него только сейчас начало доходить происходящее. Майрон Эрл Портер женился на простой девушке, вызвав шквал обсуждений и недовольств. Довольно редко аристократы предпочитали связать себя узами брака с кем-то не из их круга. Если такое случалось, то город гудел об этом, словно так происходило в первый раз. Некоторые дома давно отошли от подобных стереотипов. Например, Хортоны, Брувины, Пэриш и, конечно, Портеры. В основном отходили те, кто не занимал огромную роль в обществе, поэтому часто их ветвь терялась в суматохе и браках с простолюдинами. Вышеперечисленных настолько печальная участь не настигла. За всю учебу Родерика Аллеин так и не познакомился с миссис Портер. На собраниях, на выпускном балу, при зачислении был лишь Майрон Портер. Карисса же все время проводила в больницах. Когда не хватало рук, то могли вызвать даже в заслуженный выходной. Если везло и день оставался свободным, то проводила его в кругу семьи, не выбираясь в город. На вечерах Портеры не появлялись, предпочитая блеску уютную тишину и спокойствие. Аллеин посмотрел на смеющегося Родерика. Месть. Так получается, Маршалл решил его проучить и посмеяться. Теперь Турон понял, откуда взялся такой интерес к собственной персоне. Первым порывом было возмутиться, встать, плюнуть Родерику в лицо и гордо уйти. Брувин глубоко вдохнул, успокаиваясь. Поправив волосы, Аллеин вежливо улыбнулся и подошел к Кариссе, чтобы поцеловать ее ладонь. — Я буду благодарить Создательниц за то, что познакомился с вами. Однако я и подумать не мог, что у такого небрежного человека, как Родерик, окажется настолько прелестная мать. Я с радостью приму ваше приглашение. — Вот и замечательно. Родерик поперхнулся чаем, и уставился на Аллеина с вопросом «что ты творишь?» — Вы отличная собеседница, но мне пора идти. До свидания, господин Брендгенс. Госпожа Портер, — Брувин поклонился в знак уважения. — Маршалл тебя проводит, — Карисса толкнула сына в плечо, но тот явно не собирался вставать. — Почему я? — возмутился Родерик. — Прояви хоть каплю заботы к своему парню. В итоге Портер недовольно встал. Аллеин следовал чуть позади Родерика, замечая, что на них с любопытством смотрят полицейские. Турон остановился у входа, потому что не знал, где находилась та комната и куда выходило окно. Есть шанс, что Гидеон и Карисса ждут их появления на улице. Лучше уж выяснить все здесь. Да, на глазах у всего участка. Но Брувин искренне считал, что Маршалл заслужил. Аллеин наконец-то исполнил свое желание — ударил Портера в лицо. — Не играй со мной в такие игры, иначе я убью тебя. Еще раз выкинешь нечто подобное, твой труп будет искать пол города и найдет по частям. — Закончил? — Ну, раз начал это ты, то позволь мне хотя бы закончить. — Передашь мне информацию через неделю. Я буду здесь. Большего мне от тебя не нужно. — Как мило с твоей стороны. Получишь, что нужно и кинешь меня? А как же знакомство с семьей, свадьба, дети? — Заводи семью и детей с кем душа пожелает. Попытаешься обмануть меня или приблизишься к кому-то из моей, я расценю это как угрозу. У меня тоже есть влиятельные знакомые. Будь уверен, я найду тебя и убью, если выкинешь нечто подобное. Ты будешь заживо гореть, если приблизишься к ним еще раз. — Сначала милые беседы, а потом угрозы. Понятно, почему у тебя нет жены. — Я тебе не доверяю. Судьба не преподносит подарки. Проблемы и потери — да, но не приятные сюрпризы. Ты — мое временное проклятье, от которого я скоро избавлюсь. — Ты врешь, Портер. Если бы ты мне не доверял, то не рассказал бы о расследовании, не дал бы фотографию, не ждал бы информации и уж точно не оставил бы наедине со своей матерью. Придумай более убедительную версию. — Ты первый угрожал мне. — Я не люблю такие фокусы, Портер. Не надо знакомить меня с семьей, делать вид, что мы вместе, и надеяться, что я испугаюсь, выдав им правду. Я принял правила игры, которую затеял ты. Хотел посмеяться? — Зачем мне над тобой смеяться? И никакой игры не было. Мне стало смешно с твоей реакции. Я не пытался обманывать тебя или их. Я не идиот, чтобы маяться ерундой. Мне почти пятьдесят, я не маг и не могу жить вечно. Моя мать хочет, чтобы я женился и подарил ей внуков. Она меня сводит со всеми подряд. С уборщицей, продавцом, коллегами, даже с Брендегнсом, хотя это больше шутка. А ты красивый, вежливый, ей очень понравился. Я ей позже все объясню. Извини, что так вышло. — Спасибо. — За что? — Ты назвал меня красивым. — Скорее озвучил очевидную вещь. — Ты тоже прости. Я не собираюсь никому причинять вреда. Сработала защитная реакция. В прошлом у меня был неудачный опыт, поэтому и здесь я отреагировал аналогично. Понимаю, верить магу, который появился неожиданно и так кстати, глупо, но опровергнуть твои подозрения мне нечем. — Ладно. Буду верить, что ты действительно не проклятье. Тогда предлагаю стать партнерами. Ты поможешь мне, я тебе. — Согласен. У меня есть просьба. — Какая? — Не говори ничего, миссис Портер. Я скажу ей все сам, под твоим наблюдением, чтобы ты за нее не боялся. — Скажешь через неделю на обеде. — Спасибо. — Хватит благодарить. Твоему источнику можно верить? — Да. Он очень надежный. — У меня тоже появилась просьба. Я снова хочу задать вопрос, на который ты ответишь честно. — Через неделю. Брувин, развернувшись, поспешил уйти.