Все дороги ведут к бегству

      В зашторенной наглухо гостиной холодно и темно. Мечась по комнате, Валейна в который раз цепляется ногой за узорчатый ковёр, распластавшийся между диваном и телевизионной тумбой — и на этот раз падает, болезненно стёсывая локти и колени. Выпавший из рук загранпаспорт радостно проскакивает по ворсу и ударяется об ножку дивана.       — Дерьмо, — шипит Валейна, поднимаясь на ноги и подхватывая документ.       В спальне она запихивает его во внутренний карман рюкзака, где уже комком навалены вещи первой необходимости. Пара страниц с хрустом мнётся.       Ветер подвывает за окнами и кажется, будто весь город за стенами квартиры погрузился в сумрачное рыхлое небытие. Конец зимы в этом году выдался на редкость дождливым. Валейне так некстати приходят на ум слова матери о том, что дождь в первую встречу соулмейтов всегда к счастью и благополучию.       Из горла вырывается истеричный смешок, который постепенно перерастает в лающий смех. В носу свербит от подступающих рыданий, глаза наполняются горькими слезами. Она стирает их рукавом толстовки, но они всё льются и льются: вырисовывают солёные дорожки на щеках и разъедают рану в уголке губ.       Мама ей говорила: «Встретишь — и сразу всё встанет на свои места. Ты узнаешь его из тысячи и поймёшь, что другие по сравнению с ним бесцветные и однобокие. Почувствуешь, как земля уйдёт из-под ног и мир разобьётся на осколки, чтобы по крупицам собраться вновь. Это великое счастье — встретить соулмейта».       Стоит упомянуть, что мама всю жизнь витает в облаках и является неисправимым романтиком. Чуткая. Ранимая. Она ко всем доброжелательна и искренне верит в то, что каждый заслуживает спасения. Не от мира сего. Полная противоположность Валейны, которая не унаследовала от неё ничего, кроме горбинки на носу и густых тёмных кудрей — всё остальное, вплоть до фиалкового цвета глаз, принадлежало её родной бабке, которую ни в семье, ни в обществе не любили за нигилистические взгляды и скверный язык.       Валейна нигилисткой никогда не была и скверным её язык назвать сложно, но в связь соулмейтов она не верила и считала её не более чем самовнушением — своеобразным эффектом плацебо, ведь людям с самого детства внушают о святости союза соулмейтов и умалчивают о том, что быть привязанным к кому-то всю свою жизни, точно собака, перспектива не радужная.       Особенно быть привязанным к тому, кто не блещет добропорядочностью и нравственностью. По-простому — к моральному уроду, кровавый след преступлений которого тянется от самого дна ада.       Валейне не повезло — её соулмейт оказался из таких. Прославленный в криминальном мире Ран Хайтани хоть и не оказался самим Дьяволом, но он был одним из его Герцогов — руководителем преступной организации «Бонтен», приложившей руку ко всему нелегальному в стране.       Всё это, конечно, было слухами, которые опровергали чиновники и губернатор, но любой идиот знал, что администрация города уже давно находится под колпаком у Манджиро Сано и имеет долю с теневой стороны его бизнеса. Особо смелые журналисты даже шутят, что Токио превратился в Готэм-Сити, а роль Кармайна Фальконе досталась Манджиро.       Встречи с Раном Хайтани Валейна никогда не искала. Она избегала все мало-мальски злачные места и обходила десятой дорогой Роппонги, где, по слухам, он с братом всем заправляет. Но проклятый соулмейт сам нашёл её. Семнадцатого октября. В проливной дождь, весь день барабанивший по окнам домов и асфальту. На пороге её собственной квартиры.       Валейна распахивает перед Хайтани дверь за мгновение до того, как он нажал бы на кнопку звонка. Замотанная в шарф до самого носа и с зонтиком в руке, она поражённо смотрит на не менее поражённого соулмейта и думает, что ситуации комичнее не придумаешь. Взглядом Ран впивается в неё жутким и дотошным, словно за секунду проникает под кожу и вскрывает до сухожилий. Затем медленно скользит им от стоп до кудрявой макушки и замирает на расширившихся от ужаса глазах. На тонких губах появляется порочная ухмылка, в то время, как её сердце камнем ухает вниз.       — Здравствуй, Валейна, — тембр голоса мягкий, тягучий и располагающий к себе. — Надеюсь, я правильно произнёс твоё имя?       — Ты…       От шока её голос надламывается, обрывки слов застревают в горле — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Запах сигарет и осеннего холода окутывает со всех сторон плотным коконом, оседает в углах лестничной клетки и царапает лёгкие — а у Валейны в голове мысли вьют тропы подозрений, и каждое из них вселяет в неё всё больше ужаса.       Как…? Они же нигде не пересекались, чтобы Ран смог узнать её и найти. Нигде же, правда…? Или нет?       Но тогда… как? И почему сейчас?       — Что тебе нужно? — выдавливает она из себя, когда молчаливое напряжение между ними достигает небывалых высот.       — Думаю, ты сама уже догадалась.       Не отрывая от неё взгляда, Ран склоняет голову набок — в радужке красивых глаз разливается мрак и неприкрытая жажда обладания. Опознавательный символ кровавой организации, выбитый на шее, молчаливо подсказывает, что лучше не открывать рот и вести себя смирно. В вечерней полутьме подъезда он — высокий и одетый во всё черное, напоминает Валейне кромешника, явившегося за её душой прямиком из ночного кошмара.       От всей развернувшейся картины во рту пересыхает.       — Может, впустишь для начала? — он демонстративно оглядывается, задерживая взгляд на камерах видеонаблюдения, которые по его приказу уже успели отключить. — Нам многое предстоит обсудить…       — Уходи. Мне не нужен соулмейт.       Ран вопросительно вздёргивает бровь. Смотрит на её дрожавшие от страха пальцы, побелевшее от паники лицо, обескровленные манящие губы — и закономерный вопрос сам слетает с губ:       — Соулмейт или конкретно я?       Но ответ ему и не нужен — вся она, трясущаяся и перепуганная перед ним, как открытая книга. И Ран уже который день изнывает от нетерпения заглянуть под обложку и узнать, что же скрывается внутри.       Он делает неспешный шаг вперёд, побуждая её дёрнуться в попытках захлопнуть дверь… и не успеть.       Лязг металлической ручки об стену эхом отражается от всех поверхностей и затихает где-то в недрах первого этажа, но никто из жильцов даже не всполохнулся, разве что такса с третьего этажа залилась громким лаем. У Валейны внутри всё обрывается, когда Хайтани вальяжно переступает порог квартиры. Она пятится вглубь тёмного коридора, задевает рукой выключатель — над потолком вспыхивает лампочка, освещая узкое пространство из потёртых обоев, светлого гарнитура и пуфа.       — Не бойся. Я не причиню тебе вреда, если будешь послушной, — сладко обещает Ран, закрывая за собой дверь и проворачивая замок — звонкий щелчок звучит, как знамение о начале всех её мучений.       Под гнётом отчаяния и тишины каждый его шаг по направлению к ней кажется неприлично громким. На подкашивающихся от страха ногах Валейна продолжает отступать назад, пока не оказывается на перепутье всех комнат: позади — спальня и гостиная, справа — кухня, впереди — её воплотившийся ночной кошмар.       Валейна не может поверить, что Ран здесь. Ей хочется, чтобы это оказалось дурным сном, после которого она проснётся в холодном поту и с невыносимой жаждой во рту. Она отказывается принимать, что день их встречи наконец настал. Такой как Хайтани ей и даром не нужен — соулмейт и вовсе, потому что вся эта ересь с связью, душевным единением и любовью до гробовой доски ей на хрен не сдалась.       В голове кипит каша, лопаются горячие пузыри. Она старается взять эмоции под контроль и мыслить рационально. Прикидывает расстояние. Понимает, что проскользнуть мимо Хайтани в узком коридоре, да ещё и успеть открыть дверь — за гранью фантастики. Напасть на него первой? Закричать? Смешно. Он расправится с ней быстрее, чем на её визги сбегутся соседи, а ещё быстрее — свернёт шею, едва она замахнётся на него. Ей некуда от него деться.       Она убеждена, что Ран пришёл убить её — избавиться от соулмейта, который впоследствии станет его слабым местом, — а его мягкий тон и обещание не причинять ей вред не более чем уловка. Возможно, он встретил её где-то на улице и понял, что такой балласт ему ни к чему. Возможно, он даже успел осознать, что между ними не образовалась связь соулмейтов, но всё равно захотел завершить начатое — не зря же ехал в такой дождь, правильно?       Валейна не хочет закончить вот так — задушенной или пристреленной в коридоре собственной квартиры. В августе ей минуло двадцать один — она мечтает совершить кругосветное путешествие, просмотреть все ужасы мира и попробовать знаменитый эфиопский кофе с перцем. Смерть от рук поехавшего на голову соулмейта в этот список не входит, поэтому сопротивляется Валейна как может.       Она со всего размаху запускает в Хайтани зонтом, а затем бросается к балкону в гостиной — он расположен почти впритык к соседскому, перелезть не так уж сложно. Высота в четыре этажа под ними ужасает её до тёмных точек в глазах, но собственный соулмейт, успевший поймать за шарф, — гораздо хуже.       Отчаяние холодом оседает в животе, когда Ран наматывает шарф на кулак и рывком дёргает её на себя — гладкий шёлк затягивается на шее удавкой, пальцы инстинктивно хватаются за ткань, от удара спиной об его грудь вышибает весь воздух. Валейна заходится кашлем, а следом и стоном — Хайтани перехватывает её поперёк талии и прижимает к себе так сильно, что внутри всё трескается от боли.       — Смотрю, ты мне совсем не рада, — тихий шёпот касается раскрасневшихся от удушья щёк, сухие губы мажут по трепещущей вене на виске. — Неужели ни капельки не ждала меня?       — Отпусти меня! — хрипит она, трепыхаясь в его руках стреляной птицей.       Валейна и была птицей — диковинной, хрупкой с тонкими костями и звонким голосом. Бешеный стук её сердца и дрожь тела — слишком тонкого и слабого для той, кто так отчаянно бьётся, — Ран чувствует даже через толщу одежды. Её страх, её ужас, её паника разливаются в воздухе миазмами и отзываются в нём тёмным желанием сдавить девичью талию ещё сильнее, чтобы вновь услышать, как с губ Валейны сорвутся новые всхлипы и стоны.       — Я всё гадал, на каком же континенте проживает моя родственная душа, имя которой не находится ни в одной социальной сети. Разве что в книжке, — Хайтани издаёт смешок, волоча её барахтающееся и упирающееся тело обратно в прихожую. — А ты, оказывается, всё это время была у меня почти под носом.       За своей борьбой она почти не разбирает слов. Вместо них в ушах застывает яростное биение сердца и одно единственное желание — спастись. Оно заглушает страх и распаляет в её груди слепую ярость.       В порыве чистого отчаяния она вскидывает голову, чтобы ударить его затылком в нос — Ран ожидаемо уклоняется, одаривая её очередным смешком, а на попытку сбросить его со спины и вовсе заходится смехом.       Происходящее постепенно начинает напоминать какую-то поломанную комедию, где они оба сворачиваются в клубок из попыток Рана зажать её и подавить, а Валейны — защититься и ударить ублюдка достаточно, чтобы дезориентировать хоть на минуту.       Ей больно, когда он до синяков выкручивает руки и пытается зажать рот, чтобы подавить крик. Ей страшно от того, что с каждой секундой у неё остаётся всё меньше сил, а Хайтани только сильнее распаляется. Он словно наслаждается ситуацией, отвешивая издевательские комментарии и откровенно насмехаясь над её беспомощностью.       Всё заканчивается в одно мгновение — посредине гостиной в полумраке, рассеиваемом желтоватым светом из прихожей и редкими всполохами молний за окном.       Потеряв терпение, Ран швыряет её на пол — вполсилы, однако Валейна кубарем прокатывается по ковру и спиной врезается в ножки стола. Тот со скрипом покачивается, ваза с лавандой падает и осколками разлетается по голому участку паркета. Звон битого стекла лезвием полосует по оголённым нервам. От вспыхнувшей под рёбрами боли темнеет в глазах, рот приоткрывается в задушенном хрипе.       — Видимо, быть послушной это не про тебя, — раздаётся сверху насмешливый с нотками фальшивой горечи голос Хайтани. — А с виду и не скажешь, что ты такая дикая и характерная.       Он смотрит на неё с любопытством ребёнка, увидевшего на полке самую красивую и дорогую игрушку. Печально поджимает губы, когда она пытается отползти — и с тем же печальным выражением лица придавливает её волосы подошвой начищенного до блеска ботинка к полу.       — Пошёл ты… на хрен, чёртов психопат.       — Ещё и грубая, — Ран сокрушённо вздыхает. — И за какие грехи ты мне досталась?       Вспышка молнии озаряет его до тошноты красивое лицо. Выбившиеся из укладки фиолетовые пряди падают на гладкий высокий лоб, на щеке алеют глубокие борозды от ногтей, нижняя губа разбита — Валейне таки удалось разок вмазать ему, вот только Хайтани всё это — что мёртвому припарки.       — Полиция… полиция будет искать меня, — часто дыша, шепчет она в надежде запугать его. — Мои близкие не оставят это так. Тебя найдут и посадят за решётку. Но если… если ты отпустишь меня, клянусь, я уеду из Японии и никому не расскажу о том, что здесь было. И о том, что ты мой соулмейт, тоже буду молчать… Тебе не обязательно меня убивать.       — Убивать? — Ран удивлённо моргает. — Ты думаешь, что я пришёл убить тебя?       Мученически хмуря брови, она слабо кивает.       — О, — его рот прорезает широкая улыбка. — Если бы я хотел убить тебя — ты бы уже давно была мертва. Поверь, это последнее, чего бы мне хотелось с тобой сделать.       — Тогда зачем? Что тебе от меня нужно?       Валейна вся сжимается, когда Ран наклоняется ниже. Тело напрягается, пальцы вцепляются в ворс ковра, в груди всё сжимается в преддверии боли — она ждёт удара или ещё чего-то унизительного, но чувствует лишь ласковое прикосновение к щеке. Оно горячим импульсом проносится по коже и оседает где-то между хребтов позвоночника.       — Ты, — озвучивает он наконец, смахивая с её вспотевшего лба мешавшие кудри. — Мне нужна ты. Полностью и безоговорочно. И раз уж ты успокоилась да разговорилась, я предлагаю тебе выбор: пойти со мной добровольно или…       Хайтани выпрямляется и тянется в карман пальто. Лицо Валейны бледнеет. Губы начинают дрожать от подступающих рыданий. Ей становится плохо, а сердце пропускает удар, прежде чем зайтись бешеным ритмом при виде шприца, до краёв наполненного прозрачной жидкостью.       — Или я тебя заставлю. Что выбираешь?

***

      Глухой стук, эхом пронёсшийся по квартире, заставляет Валейну дёрнуться и вынырнуть из омута воспоминаний.       Она застывает, вслушиваясь в тишину и глядя на дверь так, будто в силах рассмотреть посетителя за ней. В кармане джинс вибрирует телефон — от напряжения Валейна едва не подпрыгивает на месте.       Стефан.       — Это… это ты стучишь? — сорванно шепчет она, прислоняя телефон к вспотевшей щеке.       — Да. Открывай.       Изо рта вываливается облегчённый выдох. Она на всех порах несётся вдоль узкого тёмного коридора. Щёлкает замками — пальцы потные, проскальзывают, не слушаются; распахивает дверь — силуэт старшего брата в полумраке проёма высок и худощав. Его серые, как пепел, глаза врезаются в Валейну остро и тревожно, замирают ледяными копьями на припухшей то ли от удара, то ли укуса нижней губе.       Он замечает, как сильно она осунулась и похудела с их последней встречи. Её фиалковые глаза потеряли свой блеск — потухли и выцвели; длинные кудри спутались и тёмным беспорядочным ореолом обрамляли бледное с заострившимися скулами лицо.       Уголок губы Стефана нервно дёргается, когда его взгляд замирает на синяках, растёкшихся жёлто-фиолетовыми разводами на запястьях. Внутри зарождается ярость, руки сжимаются в кулаки в нестерпимом желании разбить ебало чёртовому Рану Хайтани — но хриплое, полное тоски и безмерного облегчения:       — Ты вернулся, — моментально топят весь гнев, как штормовые волны разбитый корабль.       Его жёсткие мозолистые руки обвиваются вокруг неё, заключая в крепкие объятия и сжимая так сильно, словно Стефан желал спрятать её в собственное тело.       — Вернулся, — вторит он, затаскивая Валейну внутрь и закрывая за собой дверь.       Некоторое время они так и стоят, прижавшись друг к другу и слушая тиканье часов. От Стефана пахнет ментоловыми сигаретами и кожаной курткой — в горле у неё застревает ком, а желудок сводит судорогой от какофонии этих запахов, что пронизывали детство и юность — всю ту жизнь, оставшуюся в Киото, где они жили с родителями до его отъезда из Японии.       — Ты решил, как и куда мы поедем? — отстранившись, спрашивает Валейна.       Он кивает.       — Да. До Канадзавы поедем на машине и переночуем в старом доме моего знакомого. Ближайший паром до Владивостока будет в полдень, поэтому до этого момента нам лучше никуда не высовываться. В России подадим заявку на шенген и поживём на съемном жилье в какой-нибудь деревне. Как только одобрят шенген, полетим в Ригу и временно осядем там.       — Латвия? Почему не сразу в Польшу? — хмуро интересуется она.       Мозги у неё после бессонных ночей сродни кипящей жиже — плохо соображают.       — Потому что это предсказуемо. На Родине Хайтани будет искать тебя в первую очередь, как только узнает, что ты покинула страну… — Стефан осекается, хочет добавить, что ему вряд ли удастся отыскать её за границей: сколькими связями бы ни обладал Хайтани, он всё же не всесилен и не всевидящ, но отчего-то решает промолчать.       Вместо этого спрашивает:       — Ты всё собрала? Ничего не забыла?       Валейна, теребя шнурок от толстовки, заторможенно кивает.       — Паспорт? Получилось вытащить?       Очередной кивок.       — Получилось. И загранпаспорт даже смогла в тайне поменять с новой… новой фамилией, — её голос осекается, нижняя губа начинает дрожать.       Она в который раз проводит рукой по волосам в попытках успокоиться, но ничего не выходит — к горлу снова подступают рыдания.       — Эй, тише, — Стефан обхватывает её трясущиеся плечи и заглядывает в блестящие от слёз глаза. — Иди ко мне, Лейна, всё будет хорошо, обещаю. Я никогда не дам тебя в обиду. Тише, милая…       Но его слова ничуть не успокаивают. Вцепившись в брата, как в спасательный круг, Валейна утыкается носом в его толстовку и разражается горьким плачем. Она трясётся, захлёстывая воспоминания о собственном соулмейте; задыхается, представляя лицо Хайтани, когда он придёт домой и поймёт, что её нет уже долгое время — а судя по прошедшим часам уже должен был понять; тонет в ужасе и страхе от того, что он сделает с ней, если план побега провалится, пока Стефан успокаивающе гладит её по спине и шепчет ободряющие слова.       — Все… все эти месяцы я… я думала, сойду с ума. Поначалу мне даже квартиру покидать было запрещено без разрешения… Только… только университет и обратно… Он угрожал мне. Сказал, что убьёт всех, кого я знаю, если попытаюсь сбежать. А меня… меня… — она давится всхлипом, сильнее сжимая ткань толстовки в кулаке.       — Если тебе тяжело, можешь не рассказывать, — Стефан ласково проводит большим пальцем по её щеке, стирая дорожки слёз — таких же горьких, как и ком, вставший у него в горле. — Я увезу тебя, клянусь. Так далеко, что Хайтани никогда до нас не доберётся. Он больше никогда не причинит тебе вред.       — А родители? Мои друзья? Что с ними будет? — Валейна всхлипывает, смотрит на него стеклянными глазами.       — Родители планируют пробыть в Европе до лета — к этому моменту, возможно, всё устаканится. А за твоими друзьями присмотрят мои старые знакомые, тем более, что у Минато отец коп. Всё будет в порядке, обещаю тебе.       Стефан целует её в лоб и отстраняется.       — Иди переодевайся. Нам нужно ехать, времени мало.       Если бы он только знал, что его клятвам и обещаниям никогда не суждено будет сбыться…

***

      Квартиру они покидают в полной тишине. В спешке спускаются вниз — звуки шагов эхом отскакивают от стен, — но оба замирают между пролётом второго и третьего этажа.       С лица Валейны стекают все краски, когда у основания лестницы она видит такого же застывшего в удивлении Рана Хайтани. Тревога пронизывает её целиком, заледеневшие пальцы вцепляются в куртку Стефана — брат, словно почувствовав её состояние, оттесняет за спину, а сам тянется к пистолету.       — Ещё шаг, Хайтани, и я прострелю тебе колено, — предупреждает он ещё до того, как Ран издаёт хотя бы звук.       Он приподнимает брови, глядя на них обоих снизу вверх. Его острый, как лезвие, взгляд пробегается по незнакомому молодому мужчине и замирает на глазах, так похожих на глаза Валейны. На лице мелькает узнавание.       — Стефан, полагаю? Рад знакомству, — лёгкая ухмылка, миролюбивый тон. Хайтани засовывает руки в карманы расстёгнутого пальто, слегка припорошённого снегом и дождём на плечах, а Валейна ловит удушающее чувство дежавю с их первой встречи. — В отпуск приехал?       Стефан прищуривается — все эти уловки, что использует Хайтани, ему прекрасно знакомы. Он уже встречал таких: скользких, манипулятивных и на первый взгляд не представляющих угрозы, однако стоит отвернуться, проявить слабину — и вцепятся в глотку. Показать перед такими страх равносильно тому, чтобы подписать себе смертный приговор.       — Забрать сестру приехал, — без утайки отвечает он. — И советую убраться с дороги, иначе я выпущу в тебя всю обойму.       — Надо же, — тянет Ран, ничуть не тронутый угрозой. — А я приехал забрать свою жену. К слову, Лейна, не скажешь, что ты здесь делаешь, когда я просил тебя быть дома?       Валейна сглатывает слюну, съеживаясь под его взглядом — внимательным, жадным, заразным. Он отпечатывается на коже раскалёнными следами, проходится по костям — но ещё ужаснее становится от обращения.       Жена. Она никогда не думала, что это слово будет вселять в неё столько отвращения. Никогда не представляла, что брак станет худшим наказанием и самой настоящей могилой для её спокойной жизни, а обручальное кольцо — оковами.       Прошло полтора месяца с тех пор, как Хайтани с победной улыбкой вручил ей свидетельство о браке, заключённое не то что без её согласия — без ведома.       — Госпожа Хайтани идёт тебе больше, чем Новак, — усмехнулся тогда Ран, запечатлевая на её плотно сжатых губах поцелуй.       Позже Валейна скомкала эту бумажку и кинула ему в лицо — а он рассмеялся и заявил, что это копия.       — Зачем тебе это нужно? — спросила она дрожащим от гнева голосом. — Я живу в этой квартире, нахожусь рядом с тобой каждый день, делаю всё, что ты захочешь…       — Не все, — возразил он, награждая её долгим раздевающим взглядом. — Я женился на тебе, потому что хотел этого. Тем более, что мы родственные души — рано или поздно всё бы пришло к браку. Я просто ускорил процесс.       Вот так просто — хотел и всё тут. Плевать на её мнение и желания. Плевать, что он удерживает её здесь силой. Плевать, что брак — это про любовь и заботу, уважение и понимание, нежность и тепло. У них же нет ничего. Только ненависть, презрение и его неуёмное желание привязать её к себе навечно.       — Никакая она тебе не жена, — с величайшим отвращением выплёвывает Стефан. — Ваш брак сфальсифицирован и вскоре будет расторгнут, а ты отправишься в тюрьму за угрозы, похищение и лишение свободы человека.       Ран морщится так, словно услышал нечто занудное и неприятное. Слегка ведёт плечом — для того, кто находится под прицелом пистолета, вид у него уж больно расслабленный: руки в карманах, на лице скука, в голосе привычная ленца. Однако Валейна, уже успевшая изучить своего мужа вдоль и поперёк, знает, что за внешним спокойствием скрывается бешенство.       Просто Ран умеет это — притворяться, играть и вводить в заблуждение.       — Поговорим? — он вздёргивает бровь, адресуя вопрос исключительно ей. — Наедине.       Тишина.       — Нет, — голос Стефана спасает Валейну от того, чтобы медленно рассыпаться от взгляда Хайтани. — Если есть что говорить — говори при мне. Наедине с тобой она не останется.       В пурпурных глазах вспыхивает недобрый огонёк. Ран практически не меняется в лице — в нём только что-то дёргается, словно изнутри, но он это ловко скрывает за улыбкой, призванной обмануть всех вокруг.       Но только не её.       — Поедем домой, Лейна, — мягким голосом начинает он. — Я закрою глаза на весь тот цирк, что ты устроила, если сейчас ты пойдёшь со мной. Никто не пострадает, обещаю.       — Нет, — впервые за эти минуты слетает хриплое и уставшее с её губ. — Игры закончились, Ран. Отпусти меня и живи своей жизнью.       Вздохнув, он одаривает её жалостливым взглядом.       — Одной попытки оказалось мало, чтобы понять, что тебе никуда от меня не деться? В этот раз всё не закончится так же легко, как и в прошлый.       Удар попадает точно в цель — Валейна вздрагивает, до крови закусывая нижнюю губу. Её первый и единственный побег закончился спустя два часа после того, как она покинула квартиру — Хайтани застал её на перроне железнодорожного вокзала с рюкзаком на плече. Что он сделал? Ничего. Он и пальцем её не тронул — только криво ухмыльнулся, завидев, как побледнело её лицо, а затем протянул руку и попросил не делать глупостей.       Валейна месяц просидела взаперти, не имея возможности пойти ни в университет, ни в магазин — лишь стены квартиры, довольное лицо соулмейта и безысходность, от которой хотелось вскрыть глотку кухонным ножом.       — И куда ты собралась на этот раз? За границу? В Польшу? — иронично отзывается Ран, игнорируя опасные всполохи в глазах Стефана. Тому нестерпимо хотелось шваркнуть его головой об перила, чтобы закрыл свой рот. — Ты ведь не такая наивная и должна понимать, что вам не удастся покинуть город — мои люди остановят вас на ближайшем выезде. А если не на нём, то на границе любой другой префектуры.       — Вот и посмотрим, насколько хорошо обучены твои ищейки, Хайтани, — Стефан не удерживает язвительного смешка. — Время вышло. Разговор окончен. А теперь вынь руки из карманов и отойди к стене.       В довершение к своим словам он возводит пистолет выше, целясь в голову — стрелял Стефан безупречно и с любого расстояния; холодная сталь ножей и огнестрельного оружия любили его и ложились в руку так, словно те были созданы для причинения смерти, — однако Ран продолжает стоять на месте с невозмутимым выражением на холёном лице.       — Что будет, если я не соглашусь? Устроишь перестрелку в подъезде? Застрелишь меня на её глазах?       Стефан едко фыркает.       — О, поверь, Хайтани, она будет только счастлива, если ты сдохнешь. Не так ли, Лейна? — он краем глаза замечает, как Валейна поджимает губы… и не отрицает.       В груди разливается мрачное удовлетворение. Он уверен, что вручи ей в руки пистолет — и Хайтани в ту же секунду упадёт навзничь, сражённый выстрелом если не в сердце, то около того. Чего греха таить, Стефан и сам бы с удовольствием спустил курок и вышиб самодовольному ублюдку все мозги, но сейчас ему не хотелось травмировать сестру ужасающими воспоминаниями ещё сильнее.       Когда-нибудь… обязательно он убьет его. Хайтани принёс его милой нежной Лейне столько боли и страданий, что он не заслуживает ничего, кроме смерти — и настанет она исключительно от его рук.       Обязательно.       А пока что главное — увезти сестру.       — Ну, — звук затвора предохранителя в напряжённой удушливой тишине кажется неприлично громким, — я долго ждать буду? Или у знаменитого Рана Хайтани ещё и лишняя жизнь в кармане припрятана?       Их взгляды скрещиваются точно два острых клинка. Стефан смотрит сурово, не мигая — Хайтани по-прежнему его не пугает, потому что он видит его насквозь. Он даже немного разочарован — ожидал большего от того, кто с братом уже многие годы единолично держит в руках целый район и руководит одним из отделов «Бонтен».       Очередной шакал, в одиночку не умеющий ничего, кроме как клацать зубами и ждать своей стаи.       — Последний шанс, Лейна, — Ран вновь обращается к ней в попытках надавить на страх перед ним. — Уйдёшь сейчас — и не проси меня пощадить тебя и твоего брата, когда я найду вас…       Громкий хлопок, эхом пронёсшийся по этажам, вынуждает его умолкнуть, а Валейну вздрогнуть от испуга и сильнее сжать ладонь брата. Пуля, выпущенная из дула глушителя, за доли секунды успевает отрикошетить от стены и со свистом унестись вниз. Губы Стефана расползаются в унижающей улыбке, когда плечи Хайтани дёргаются — скорее инстинктивно, чем от страха, но как же приятно оказалось узреть мимолётное потрясение на лице.       — У тебя есть полминуты, прежде чем следующая полетит в голову или на шум не сбегутся соседи. О, — Стефан улыбается шире, услышав, как на верхних этажах кто-то щёлкает замком, — время уже пошло.       С каждой секундой воздух сгущается всё сильнее, искря и потрескивая между ними — его уже давно пронизывает не двести двадцать вольт.       Когда на четвёртом этаже открывается чья-то дверь, сердце Валейны подскакивает и застревает в глотке. Становится дурно. Ей всё больше начинает казаться, что Ран что-то задумал — иначе к чему вся эта театральщина и оттягивание времени? — но вопреки ожиданиям он отступает, позволяя им пройти.       — Ты никогда не получишь её, — клянётся Стефан, проходя мимо него и надёжно закрывая спиной Валейну. — И плевать мне, что вы соулмейты. Даже если её связь проявится, я никогда не позволю вам быть вместе.       — Тогда прячь свою сестру лучше, — уже в спины прилетает им любезный совет. — Я переверну весь мир, но найду её.

***

      Они ехали семь часов. Сменили четыре машины в каршеринге и пересекли границы по меньшей мере четырёх префектур. К вечеру дождь прекратился, но на смену ему пришла буря, укрыв местность плотным полотном снега и холода — голос синоптика, звучавший по радио, настоятельно советовал воздержаться от поездок в ближайшие сутки.       Всю дорогу Валейна не отрывала взгляд от бокового зеркала, боясь увидеть в нём отражение до боли знакомой иномарки.       — Поспи. Мы приедем в Канадзаву только к полночи. Если будет что-то подозрительное, я тебя разбужу, — уверял Стефан, с беспокойством наблюдая за её бесплодными попытками побороть усталость.       Но она лишь качала головой и упрямо продолжала пялиться в окно, за которым свирепствовала метель. Словно заботливая мать, она любовно оглаживала свои белоснежные поля и укрывала снегом ели — и остервенело хлестала колючими ветрами по корпусу машины, одиноко летевшей по трассе.       Валейне не верилось, что им удалось так просто вырваться из города, несмотря на все угрозы Хайтани.       Она знала его — знала, что он не оставит всё как есть. Не закроет глаза на устроенную ею сцену в подъезде. И дело теперь заключалось не только в его желании вернуть её себе, словно она — само собой разумеющееся в его жизни.       Стефан.       Валейна видела, где заканчивают те, кто переходят дорогу Хайтани. Но Стефан не просто перешёл ему дорогу — он мало того, что забрал у него её, так ещё и выстрелил. В открытую бросил вызов. Показал, что не боится, а Ран, привыкший, что все вокруг лбом об пол бьются при его появлении, вряд ли спустит подобное на тормоза.       «Какое, однако, хрупкое у мужчин эго», — печально хмыкала Валейна, пока под рёбрами скреблось ощущение того, что Ран просто играл с ними — охотник дал фору пойманным зверям, чтобы погоня стала живее и захватывающей.       Но она не оставляла надежду — как глупое дитя верила, что ей удастся обвести его вокруг пальца. Одержать над ним победу…       Дом, в котором они останавливаются, стар, мрачен и укрыт от чужих глаз дубовой рощей, как в лучших традициях фильмов ужасов. Подгнившая по углам крыша, поплывший фундамент, разбитое крыльцо — ему не хватало только скрипучих кованых ворот с тривиальной приветственной надписью да силуэта призрака в мутном окне.       — Чей это дом? Здесь точно безопасно? — интересуется Валейна, оглядывая ветхую гостиную с потрёпанным диваном и камином, который по виду не разжигали со времён смерти императора Хирохото.       — Почившей бабушки Каташи Мацуды, помнишь его? — Стефан оборачивается к ней, замотанной в фиолетовый шарф до самого носа — даже внутри дома стоял лютый холод. — Он учился в параллели со мной.       Она хмуро качает головой — может и помнит, но не по имени.       — Он задолжал мне много лет назад и любезно согласился помочь, когда я к нему обратился, — он морщится от пронзительного скрипа половиц под ногами. — Нам нужно поспать хотя бы пару часов, перед тем, как ехать на паром. Особенно тебе.       Его взгляд вновь падает на тёмные круги под её глазами и искусанные в кровь губы. Руки сами собой сжимаются в кулаки.       — Я в порядке.       Они замолкают на пару мгновений, смотрят друг на друга тоскливыми взглядами. Оба знают — не в порядке, даже ни намёка на пресловутое блядское «нормально». У Валейны вид, словно она готова пеплом рассыпаться по этим прогнившим скрипучим половицам. И чувствует себя так же — как изъеденное молью пальто, пылившееся в старом платяном шкафу.       Она и самой себе, выцветшей и опустошённой, напоминала моль — одинокий мотылёк с прозрачными крыльями, которому не посчастливилось попасть в паутину шелкопряда.       — Почему ты не рассказала мне раньше? Почему не позвонила? — первым нарушается тишину Стефан.       Он стоит посреди мрака гостиной — высокий, широкоплечий, повзрослевший. Валейна, видевшая его в последний раз три года назад, только сейчас замечает, как сильно брат изменился. На его щеках поблескивала щетина, черты лица посуровели — даже кудри не смягчали остроту скул и линии челюсти. Губы больше не сковывала язвительная сумасшедшая ухмылка, а взгляд не оттенял затянувшимся юношеским максимализмом — теперь в серых глазах плескалась холодная уверенность и расчётливость.       Иронично, но с каждым годом Стефан внешне всё больше походил на отца, отношения с которым у него всю жизнь не складывались.       — Ты даже родителям не сообщила, — в его голосе проскальзывает тень укоризны.       — Это бы что-то изменило? — Валейна устало приваливается к столу и складывает руки на груди. — Мне не хотелось их волновать и подвергать опасности, тем более, что они бы не смогли ничего сделать против Хайтани.       — Отец бы сделал. У него множество связей в полиции благодаря господину Тахакаси.       — И тебе, — с усмешкой добавляет она, припоминая его многочисленные аресты за драки и разбой.       — И мне, — Стефан одаривает её мягкой улыбкой.       Он немного расслабляется и подходит к ней ближе, чтобы вновь заключить в объятия — в тишине слышится скрип курток. Валейна послушно обвивает руки вокруг его талии и щекой прижимается к груди, слушая размеренное биение сердца под слоями одежды.       В голове возникает мысль о том, как же сильно ей хочется превратиться в каменную статую и стоять так вечно. Забыть те пять месяцев, проведённые в квартире Хайтани, и не чувствовать ничего.       — Я не звонила, потому что думала, будто смогу справиться со всем этим сама, — приглушённо бубнит она, чувствуя, как набухает в горле ком. — Смогу достучаться до Хайтани и доказать, что происходящее неправильно. И я верила…       Валейна облизывает пересохшие губы — каждое слово вспарывало глотку подобно битому стеклу.       — Я верила, что весь этот кошмар не продлится долго, и ждала, когда он наиграется и отпустит меня, но…       Она вновь замолкает, однако нужды продолжать нет — Стефан и без слов всё понимает.       — Он что-то делал с тобой? — он отстраняется и заглядывает в её покрасневшие глаза.       Сам не замечает, как затаивает дыхание и мысленно молится об отрицательном ответе, иначе и без того шаткий самоконтроль полыхнёт синим пламенем.       — Нет. Он не бил и не насиловал меня, если ты об этом.       Да, в этом стоило отдать Хайтани должное — за эти полгода он и пальцем не тронул её, не считая поцелуев и простых прикосновений. В его арсенале прятались иные методы воздействия — и порой Валейне хотелось получить пощёчину вместо того, чтобы терпеть его молчание и тяжёлый взгляд.       — Хорошо, хорошо, — Стефан выдыхает с таким облегчением, что его грудная клетка заходится спазмом. — А синяки…?       — Я пыталась напасть на него, а он схватил меня за руки, чтобы обездвижить.       Его брови изумлённо взлетают вверх, а изо рта вырывается тихий смех от воображаемой картины о том, как Валейна — та самая щуплая и тонкокостная, наверняка упирающаяся макушкой в подбородок Хайтани, — с рёвом бросается на него в попытках убить.       О, это поистине великолепно. Жаль только, что у неё ничего не вышло. Но ничего. Не получилось у Валейны — получится у Стефана. Когда-нибудь… обязательно.

***

      Она видит закат — алая патока, размазанная по голубому небу; золотые росчерки в перьях тянущихся облаков; заходящее солнце подсвечивает кожу, поблескивает в гранях тонкого кольца на пальце. Заворожённая, Валейна смотрит на собственную руку, расположившуюся на мужском плече, пока её куда-то тянут, ведут, кружат подобно фарфоровой кукле.       А она, кажется, и не против, ведь всё существо распирает необъятная нежность, а тело пронизывает легкость. Ей тепло. Ей спокойно. Ей уютно в крепких горячих руках, словно они — оплот безопасности и покоя.       Её кружат в танце посреди большой смутно знакомой комнаты. Ветер треплет полупрозрачные занавески и путается в тёмных каштановых кудрях — он сухой раскалённый, оседающий в лёгких тяжёлым комом. Валейна глотает клубы этого летнего зноя и какого-то родного запаха кофе с цитрусовыми, но не может надышаться. Ей хочется большего: вплести эти запахи себе под кожу, отпечатать жар прикосновений на рёбрах, впитать до молекул — тело к телу, душа к душе…       Но напевный голос, раздавшийся будто бы со всех сторон, в одно мгновение разбивает сладостную утопию:       — … просыпайся, свет мой.       Закат покрывается трещинами, словно кто-то кинул в небо кувалду. Ветер крепчает, коконом холода и сырости обволакивает тело — оно наливается тяжестью, сердце ускоряет ритм, до слуха доносятся тревожные крики галок. Затхлый запах лаванды и пыли вплетается в аромат кофе и цитрусовых, вырывает изо рта хрипящий кашель — аллергия, схватившая горло спустя полчаса пребывания в старом доме, окончательно проводит грань между сном и явью.       Валейна распахивает глаза, сонно уставившись в смутно знакомый силуэт — и через мгновение в ужасе отшатывается.       — Доброе утро, Лейна, — Хайтани очаровательно улыбается, нависнув над кроватью точно дамоклов меч. — Твоё маленькое путешествие подошло к концу. Пора возвращаться домой.