Триумф и падение

      Среди далёкой трели галок и треска деревьев раздаётся скрип снега под ногами. Поступь тихая, неспешная, крадущаяся — она доносится из-за спины. Стефану, согнувшему над багажником, хватает доли секунды, чтобы понять — это не Валейна, проснувшаяся после ночи, потому что шаги сестры напоминают скорее лёгкое шарканье.       Его тело каменеет. Рука инертно цепляется за гаечный ключ. Он сжимает его крепче, но едва успевает обернуться, как всю левую сторону лица обжигает хлёсткий удар. Окружающий мир пошатывается — Ран Хайтани, подкравшийся к нему с телескопической дубинкой в руке, начинает двоиться в глазах.       Второй удар приходится по колену, выбивая сустав и окончательно дезориентируя его. Гаечный ключ выпадает из рук и бесшумно проваливается в сугроб. Стефан оседает наземь, ощущая, как рот наполняется кровью — она же ручьями льётся из ноздрей и окропляет снег между ног. Боль оглушает его настолько, что вокруг не слышится ничего, кроме звона в голове и хруста костей носа.       — Канадзава? Паром? Серьёзно? — насмешливый голос Хайтани с трудом прорезается сквозь кровавую пелену. — Я подозревал, что ты достаточно умён, чтобы не везти её в ближайший аэропорт Токио, но пересечь всю страну поперёк…       Стефан вымученно скалится, когда подбородка касается холодный наконечник телескопической дубинки, задирая голову вверх. Яркое утреннее солнце лезвием полосует по глазам — Хайтани перед ним сливается в одно сплошное чёрное пятно с проблесками фиолетового.       — Да ещё и шесть машин в каршеринге сменить. Вот это конспирация. Вот это целеустремлённость. Я поражён, хоть и порядком устал ехать в эту глушь.       Он беззаботно оглядывается, задерживая взгляд на мутных окнах старого дома.       — Я лишь выполнял обещание увезти её подальше от тебя, — Стефан сплёвывает кровь и проходится языком по зубам. Целые.       — А я обещал найти вас. И, как видишь, труда никакого не составило — ты только зря потратил время, Новак.       Какое-то время Стефан сверлит его тяжёлым взглядом исподлобья и одновременно с этим пытается незаметно нащупать в сугробе гаечный ключ, но пальцы лишь глубже проваливаются в снег. После удара дубинкой по лицу ему стоит огромных усилий оставаться в сознании, оттого и не сразу замечает позади Хайтани ещё два силуэта.       Несмотря на боль, по губам ползёт злорадная усмешка.       — Всегда со стаей — и никогда один, — хмыкает он, мельком оглядывая незнакомого ему молодого человека с тёмными волосами и знакомого лишь понаслышке Риндо Хайтани. — Я кажусь настолько опасным, что ты решил заручиться поддержкой брата? Или без него ты ни на что не способен?       Вытирая платком окровавленную дубинку, Ран только снисходительно вздыхает — старший Новак не менее язвителен, чем его младшая сестра. Это даже утомляет.       — Должен же кто-то проследить за тем, чтобы ты никуда, — Риндо оценивающим взглядом проходится по его увечьям, — не уполз.       Стефан вновь сплёвывает сгусток крови. Прищуривается. Среди дубовой рощи и видневшегося на горизонте хвойного леса они трое в самом деле напоминают ему шакалов, готовых броситься и разорвать его на куски — а из защиты у него лишь гаечный ключ.       Он мысленно просчитывает варианты и понимает, что расклад явно не в его пользу. В лучшем случае, ему удастся оглушить старшего Хайтани, прежде чем младший со своим коллегой придут на помощь и превратят Стефана в мешок с поломанными костями; в худшем — он даже не встанет, потому что телескопическая дубинка превратила его колено в месиво.       Ему не остаётся ничего, кроме как наблюдать за приближением Хайтани к дому и уповать на то, что Валейна уже проснулась и увидела пистолет, который он оставил на тумбе.       Вот только… с меткостью у неё всегда были проблемы — даже с малого расстояния она с трудом могла попасть в цель. Одной ей с ним никогда не справиться.       — Стой! — отчаянно выкрикивает Стефан, когда Ран касается ручки двери — протяжённый скрип в тишине звучит подобно предсмертному реквиему.       Опираясь на бампер машины, он поднимается на ноги — в этот же момент Риндо преграждает ему путь, а молчаливый незнакомец тянется к кобуре на бедре.       — И что будет дальше? — Стефан пересекается взглядом с Раном. — Выволочишь Валейну из дома и устроишь мою показательную казнь? Думаешь, после этого у тебя будет хоть малейший шанс на её благосклонность?       — Думаю, это могло бы стать для неё хорошим уроком о том, что не стоит пренебрегать моими словами, — он улыбается краешками губ, пока внутри Стефана полыхают пожары ненависти. — В наказание ей я мог бы прострелить тебе колени, ты ведь этим мне грозился? Мог бы заставить тебя ползти за машиной, а её — смотреть на твои мучения, однако…       Ран тоскливо вздыхает и вновь хватается за ручку двери.       — Живым ты мне гораздо полезнее, чем мёртвым.       — Для чего?       — Видимо, я ошибся, когда решил, что ты не глуп, — с усмешкой произносит он. — Ты очень дорог Валейне. А когда нам кто-то дорог — мы готовы совершить невозможное, чтобы спасти его. Она пойдёт со мной добровольно, ведь твоя жизнь станет хорошим стимулом к тому, чтобы выполнить любое требование.       — Шантаж, — Стефан презрительно фыркает. — И ради чего? Какой смысл, если она всё равно будет ненавидеть тебя? Связь соулмейтов у неё не проявилась — а даже если проявится, то ваш союз это не спасёт… Зачем она нужна тебе, Хайтани?       Последние слова, вылетевшие изо рта с криком и кровью, глухо ударяются о захлопнувшуюся дверь.       Внутри дома холодно, сыро и затхло. Запах лаванды разъедает ноздри — её высохшими соцветиями завалены все подоконники и столы. Старые стены ворчливо поскрипывают на чужое присутствие. Ран неторопливым шагом идёт вдоль узкого коридора, разделявшего гостиную и кухню. Попутно оглядывается, но среди пыльной мебели и пожелтевшей от времени утвари не находит ничего стоящего его внимания.       Не находит её — и злость внутри него вспыхивает с новой силой. Сутки, которые ему пришлось провести в погоне за ними, он представлял, как приедет в этот дом и пристрелит собственными руками этого зазнавшегося мальчишку, а Валейну…       Валейна. Ран на секунду останавливается, перекатывая её имя на языке и не ощущая ничего, кроме разъедающей горечи. Его соулмейт вытягивает из него душу и лишает рассудка — с первого дня их встречи он чувствует непреодолимую потребность в Валейне. Она граничит с помешательством, потому что ему везде мерещатся эти пружинистые кудри и фиалковые глаза — глаза, которые всегда смотрят на него с пренебрежением и отвращением.       Сильнее этой потребности лишь желание обладать ею. И не просто обладать — Рану до исступления хочется подчинить её. Покорить. Завладеть. Сломать. Он каждый раз давит на Валейну угрозами, жмёт ей на плечи жестокими словами, но на колени она перед ним не падает. Только выше подбородок вздёргивает и всем своим видом выражает превосходство.       Превосходство. Над ним — Раном Хайтани, в присутствии которого многие высокопоставленные лица склоняют головы, а криминальные авторитеты отводят взгляд. Валейна же не делает ни того, ни другого — она сбегает со своим паршивым старшим братом и заставляет Рана представлять, как он выволочит её за волосы на улицу и ткнёт носом в лужу крови под телом Новака.       И видят боги — это первое, что ему хочется сделать, когда он находит Валейну спящей в одной из спален на втором этаже. Она не дёргается, когда он толкает скрипучую дверь и тенью прокрадывается внутрь.       Солнечный свет из окна льётся на её тонкую фигуру, завернутую в вязаный плед. Каштановые кудри беспорядочно размётаны по постели — несколько прядей прилипло к искусанным в кровь губам.       Остановившись возле кровати, Ран улавливает хриплые и тяжёлые вздохи. Аллергия — понимает он, вспоминая, как она задыхается в ветхих и пыльных помещениях.       — Хотелось бы, конечно, сказать, как мне жаль, — кончики его пальцев касаются её виска, отбрасывая волосы и очерчивая тонкий шрам, — но ты сама виновата в сложившейся ситуации. Могла бы сейчас быть дома в тепле и уюте, но лёгких путей ты не ищешь, да?       Валейна вымученно морщится, когда Ран зажимает меж пальцев кудрявый локон и тянет на себя. Её длинные ресницы начинают трепетать — он зовёт её по имени и с улыбкой наблюдает, как сонливость в фиалковых глазах уступает место страху.       Она отшатывается, едва не врезаясь затылком в изголовье кровати, а Ран только беззвучно смеётся, склоняя голову и впитывая каждую эмоцию на её побледневшем лице.       — Доброе утро, Лейна, — сладко тянет он. — Твоё маленькое путешествие подошло к концу. Пора возвращаться домой.       Ей хватает доли секунды, чтобы осознать происходящее и броситься к тумбочке — к пистолету, поблескивающему на солнце. Ран реагирует моментально — хватает её за капюшон куртки и дёргает назад с такой силой, что Валейна кубарем скатывается с постели.       — Какой предусмотрительный у тебя брат, — усмехается он, покручивая в руке пистолет. — Но я бы положил под подушку.       Выпутавшись из пледа, она встаёт и пятится к стене. Смотрит на него волком и выглядит так же — всклокоченный, осклабившийся волчонок, которого заперли в клетке со зверем покрупнее.       — Где Стефан?       Бросив пистолет на потрепанную кушетку, Ран ласково просит:       — Обернись и посмотри в окно.       Валейна колеблется, хмурит брови — повернуться к нему спиной кажется ей чистым самоубийством, однако страх за жизнь Стефана гораздо сильнее, чем за собственную. Ведь если Хайтани смог беспрепятственно войти в дом, значит…       Напуганная собственными догадками, она резко оборачивается — и цепенеет всем телом. Взгляд выцепляет сначала пятна крови — яркие до рези в глазах, они неровными разводами зияли на белоснежном снегу; а затем замирает на сгорбленной фигуре Стефана, над которым возвышались Риндо Хайтани и Юта Наганохара — последний, являясь личным помощником Рана, вселял в неё не меньше ужаса, чем сам Хайтани.       Сердце Валейны глухо ударяется об рёбра при виде окровавленного разбитого лица брата. Из горла вырывается невнятный звук, похожий на вой раненого животного. Прижав ладонь ко рту, она начинает медленно оседать на пол, но Ран вовремя подхватывает её и прижимает спиной к груди. Заставляет стоять. Смотреть. Запечатлевать в памяти каждую каплю крови и каждое увечье, нанесённое им — в назидание ей.       — Как, — выдавливает она, давясь пылью и страхом. — Как ты нашёл нас?       — Это оказалось проще простого, — самодовольно подмечает Ран. — Каташи Мацуда, у которого твой брат попросил помощи, уже как полгода в личном подчинении у моего коллеги. Мне позвонили почти сразу же, как только вы покинули квартиру, но нужно было уладить кое-какие дела, прежде чем ехать следом.       Валейна сокрушённо выдыхает. Глотку разъедает истерический смешок — какой же глупой она была, думая, что всё получится. Ран ведь даже не торопился, уверенный, что им никуда не деться; дал им фору, чтобы вкус победы ощущался ещё слаще, а её поражение стало самым горьким из всех.       — Оно того стоило? Твой побег, — Хайтани убирает её волосы и касается губами уха, — стоил мучений, что сейчас испытывает твой брат? Разве я не предупреждал? Не предостерегал тебя, Лейна?       Он обнимает её за талию, сжимает до ноющей боли в рёбрах — точно паук мотылька. Кладёт подбородок на плечо и смотрит вместе с ней в окно, будто там раскинулось самое захватывающее представление.       — Хочешь знать, что я с ним сделал?       Пребывая в прострации от увиденного, Валейна отрицательно качает головой — но разве ему нужен её ответ?       — Я сломал ему нос и раздробил коленный сустав. Хотел ещё по другой ноге пройтись, но приберёг на случай, если ты решишь выкинуть новый фокус, — будничным тоном сообщает Ран. — Как думаешь, сможет ли он когда-нибудь передвигаться как прежде?       — Замолчи, — она закусывает трясущуюся от истерики губу. — Хватит говорить мне об этом.       — Почему же? Тебе неинтересно знать, в какую цену обошлась твоя выходка? А знаешь, кто во всём этом виноват?       Хайтани выдерживает выразительную паузу, прежде чем обрушить на неё жестокую истину:       — Ты, Лейна. Если бы ты послушала меня и приняла правильное решение, то ничего бы этого не было. Всё произошедшее — твоя вина.       — Нет. Это не правда, — хнычет Валейна, будто ребёнок, разом познавший несправедливость этого мира. — Не правда. Я не виновата. Ты всё лжёшь.       Она не виновата. Нет. Нельзя быть виновной, будучи жертвой — а она жертва, потому что это Ран разрушил её жизнь. Ран запер её в квартире, словно диковинную зверушку. Ран изо дня в день напоминал ей о том, что они соулмейты и ей от него не скрыться. И именно Ран сподвиг её заручиться поддержкой брата и бежать, ведь выносить эту жизнь у Валейны больше нет сил.       Это всё исключительно его вина.       Но тогда почему при взгляде на избитого, залитого кровью старшего брата её сердце болезненно сжимается, а в ушах стучит: «Твоя вина. Твоя. Твоя. Ты во всём виновата».       — Разве? — удивлённо вопрошает Ран. — Я дал тебе шанс разрешить всё мирным путём и пообещал, что никто не пострадает. А ты мне что сказала? Ах да… Игры закончились, Ран. Отпусти меня и живи своей жизнью.       Он зарывается носом в её волосы, уже успевшие пропахнуть пылью и лавандой — запахом, ненавистным ему до глубины души. И где-то среди этой отвратительной какофонии ощущается слабый аромат кокоса и бергамота, доводящий его до исступления.       — Но как я могу отпустить тебя, если ты и есть моя жизнь? Мой свет. Мой соулмейт. Моя драгоценная жена.       От его слов Валейне хочется удавиться. Они вызывают у неё приступ тошноты. И если с первым и последним она может смириться, то «мой соулмейт» звучит, как самая настоящая участь — смертный приговор для её будущего. Потому что брак расторгнуть возможно, заставить Хайтани разорвать связь соулмейтов — нет. У него-то она, оказывается, работает как нужно — это просто у Валейны в жизни всё через задницу, раз даже связь у неё не проявилась ни при встрече, ни после. Но это хорошо — это к лучшему: она скорее пулю себе в лоб пустит, чем позволит этой мерзости прорасти в ней.       — Ты это специально, — вырывается из неё сиплый шёпот. — Специально всё это говоришь, чтобы сбить меня с толку и заставить вернуться к тебе. Хочешь, чтобы я поверила, будто сама виновата в том, что сбежала и подвергла опасности Стефана.       Разом скинув с себя оцепенение, Валейна отталкивает его и с вызовом смотрит в глаза. Её колени подрагивают, однако на лице ни капли страха — лишь слепая ярость и ненависть. Ран сжимает руки в кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы не влепить ей пощёчину — за один только высокомерный взгляд ему хочется размазать её по стене.       — Но это ты влез в мою жизнь. Ты угрожал мне. Ты похитил меня и насильно женился на мне. Ты не имел на это никакого права — и теперь смеешь говорить о том, что случившееся моя вина?       Её плечи начинают трястись от ломаного истерического смеха.       — Да ты же… ты просто больной, Хайтани. На голову больной ублюдок, считающий, что всё в этом мире принадлежит тебе. А все твои манипуляции…       Валейна презрительно вздёргивает подбородок.       — Неужели этих полгода тебе не хватило, чтобы понять — я на это дерьмо никогда не поведусь? Может, с твоими сошками эти трюки действуют на ура, но на меня…       Она не договаривает — схватив за волосы, Ран безжалостно впечатывает её щекой в стол и заламывает руки за спину. Ребро столешницы впивается в бёдра, но куртка смягчает удар — под ней не видно, как его пальцы с идеальной точностью ложатся по контуру незаживших синяков. Игнорируя слабые попытки освободиться, Хайтани наваливается на неё всем весом, крепче стискивает кудри в кулаке, и ещё сильнее вжимает лицом в стол, когда слышит грязные ругательства в свой адрес.       — О, милая, на хрен пойдёшь сегодня ты, — обещает он и грубо встряхивает её. — А теперь закрой рот и слушай меня внимательно. Либо ты сейчас спустишься и сядешь в машину вслед за мной, либо я вытащу тебя отсюда за шкирку и заставлю пешком идти до самого Токио.       Задыхаясь от пыли и тяжести его тела, она хрипит из чистого упрямства:       — Давай. Я лучше ноги в кровь сотру, чем с тобой в одну машину сяду.       — Неужели? А что насчёт твоего брата? М? Что мне с ним сделать? Может, вышибить ему мозги? Или перерезать глотку, раз нынешние травмы тебя не смущают? А может лучше дать тебе в руки нож и заставить вырезать его сердце? Что предпочтёшь, Лейна?       На её лице вперемешку с болью отражается слабо скрываемый страх. Валейна сцепляет зубы, затихает всего на мгновение — Ран расценивает это как повиновение, однако стоит ему обрадоваться, как она ядовито выплёвывает:       — Предпочту этим же ножом вырезать твое сердце, Хайтани. Рискнёшь дать мне его в руки? Ты же такой сильный и уверенный в себе — чего тебе бояться такой, как я?       Сука. Он может поклясться, что от её слов перед его глазами заплясали кровавые искры.       — Можешь не утруждать себя угрозами, ведь мы оба знаем, что ты не убьёшь моего брата, иначе бы сделал это ещё полчаса назад. Ты просто… блефуешь.       Это была провокация чистой воды. Она не была уверена в том, что Хайтани просто запугивает её, но за эти полгода ни одну свою угрозу он не воплотил в жизнь. Валейна слышала обещания вырезать всю её семью, измучить всех её друзей — однако все живы, несмотря на попытки побега и бесконечные препирания.       Что если все его слова не более чем пустой звук? Что если и у Рана Хайтани есть та грань чудовищности, которую он не сможет пересечь? Что если у Валейны есть над ним власть?       Он не бил, не насиловал и силу применял лишь для того, чтобы подавить её, но никогда — в качестве наказания. Она видела, как близок он бывает к тому, чтобы отвесить ей затрещину или приложить головой об стол — но обходился лишь словами.       Отпрянув, Ран разворачивает её к себе лицом и долго вглядывается в глаза, ища хоть намёк на издёвку или шутку — в своём ли она уме, в конце концов?!       — Что такое, дорогой муж? — Валейна склоняет голову набок, рассматривая его в ответ с той же дотошностью. — Тебе меня жалко? Или в глубине души тебе важны мои чувства и переживания?       На его лице не проскальзывает ни единой эмоции, но отчего-то её рот прорезает улыбка — улыбка, пугающе похожая на его собственную. Словно ей удалось разглядеть что-то под маской его привычного безразличия.       — Хорошо, — холодно бросает Ран, прежде чем она решит продолжить свой монолог и окончательно выведет его из себя.       Забрав с кушетки пистолет, он хватает её за ворот куртки и пихает к окну. От злости едва не выдёргивает ржавую задвижку, толкает оконную раму — вместе с душераздирающим скрипом внутри Валейны поселяется первое сомнение в своей правоте.       В комнату врывается свежий морозный воздух, принося за собой крики галок и треск деревьев. Ей бы вдохнуть его полной грудью, чтобы ощутить хоть что-то кроме пыли и лаванды — но при одном взгляде на измученного Стефана гортань слипается от подступающего крика.       — Блефую, говоришь? Что же, да, признаю — тебе удалось раскусить меня, Лейна. Я действительно не хочу убивать его и причинять тебе такую боль, — признаётся Ран, почти нежно беря её ладонь в свою руку. Тёплые пальцы оглаживают выступающие сухожилия и вены, касаются обручального кольца. — Он же всё-таки твой брат, с которым тебя связывает очень многое, не так ли? Иначе он бы не пролетел половину земного шара, чтобы помочь тебе.       Замерев, Валейна смотрит в его потемневшие от бешенства глаза. Не понимает, чего он добивается своими речами — а потом в руку ложится пистолет, разом вышибая весь воздух из лёгких. Она дёргается всем телом, но Хайтани без труда удерживает её на месте и вынуждает обхватить тяжёлую рукоять.       — Я не убью его, но могу заставить это сделать тебя, если ты не согласишься уйти из этого дома добровольно. Как тебе такая идея? Стоит твоё упрямство жизни брата?       Он кладёт свои пальцы поверх её — холодных и дрожавших. Встав позади, возводит их сцепленные на пистолете руки выше и целится в Стефана — стальной корпус ослепительно вспыхивает в лучах солнца, в то время как уверенность Валейны покрывается трещинами.       Однако она продолжает молчать, испытывая и без того шаткое терпение. Ран даже через толщу одежды чувствует, как её тело бьёт крупная дрожь — не сжимай он пистолет достаточно крепко, то тот бы ходил ходуном в их руках.       — Куда будем стрелять, любимая? В сердце или в голову? — издевательски подначивает, толкая её всё ближе к краю — к моменту капитуляции. — Или мы можем спуститься вниз и приставить дуло к его виску. Что думаешь?       Тишину разрезает щелчок предохранителя. Валейна неожиданно сталкивается взглядом со Стефаном. Заметив движение в окне, брат вскидывает голову — а за ним оборачиваются Риндо и Юта. Губы младшего Хайтани неодобрительно поджимаются при виде пистолета, тогда как Стефан безжизненно выдыхает.       Он кивает головой, намекая на то, чтобы она не сдавалась и продолжала стоять на своём. Знает, что Ран не даст ей нажать на курок, однако сама Валейна уже не была в этом уверена.       Она обводит взглядом заснеженный двор, выстроившиеся в ряд дубы — даже замечает две машины, припаркованные в десятке метров от дома, но никакого выхода для себя не находит. Отчаяние схватывает грудь.       Всё это просто… бесполезно.       — Отпусти… Я поеду. Поеду с тобой.       Голос звучит надломано и хрипло — словно музыка для ушей Рана. И пока по его лицу расплывается торжествующая улыбка, трещины на душе Валейны превращаются в зияющие дыры. В груди зарождается обречённость — такая привычная и от того отвратительная, побуждая обмякнуть в его руках подобно верёвочной кукле.       — Умница, — одобрительно шепчет он, вытягивая пистолет из её онемевших пальцев и разворачивая лицом к себе. — Не так уж и сложно, правда?       Остекленевшие, поддетые усталостью глаза смотрят на него с обидой и болью — доставляют ему небывалое удовольствие. Плечи понуро опущены, лицо лишено всех красок — и вся она выглядит так, словно готова…       Смириться.       И Ран почти верит в это — в недрах души уже разливается мрачное удовлетворение. Почти успевает распробовать вкус долгожданной победы, обхватывая подбородок Валейны и запрокидывая голову — как слышит тусклое, но далеко не смиренное:       — Я поеду туда, куда захочешь, но только с одним условием.       — Каким? — выдыхает он ей в губы, пряча разочарование за одной из своих ухмылок.       Хорошо. Если у Валейны Новак остались силы бороться — а они остались, если судить по слабо вспыхнувшему огню непокорности в её глазах, — то пусть попробует. Его победа от этого станет только слаще.       — Моего брата больше никто и никогда не тронет. Прямо сейчас Юта вызовет ему скорую помощь или сам отвезёт в больницу. А после, ты отпустишь его и впредь не станешь использовать как рычаг давления на меня.       Она облизывает пересохшие губы, чувствуя полное опустошение и даже не подозревая, что со стороны выглядит совсем иначе.       «Как та, кто проиграла битву, но не войну», — мысленно восхищается Ран, отмечая, как вместе со словами к ней возвращается былая статность и гордость, а взгляд прошивается дерзостью.       — Если ты не выполнишь это, то можешь пристрелить нас обоих. Или вколоть мне очередное дерьмо и увезти, как сделал в нашу первую встречу, но будь уверен, что тогда я найду способ убить тебя сама.       — Хорошо. Я принимаю твоё условие, — кивает он, мягко касаясь её щеки и убирая в сторону непослушные кудри. — Но взамен я тоже кое-что попрошу. Это будет справедливо, не так? Условие за условие.       Валейна с трудом удерживается от горького смешка — Хайтани ли говорить ей о справедливости? Он вообще не имеет права заикаться об этом после всего того, что сделал с её жизнью.       — Ты примешь свой статус моей жены и смиришься с новой жизнью. Бросишь все свои попытки сбежать и останешься со мной навсегда. Таково моё условие.       И оно было её концом. Потому что перспектива провести подле Рана Хайтани всю жизнь равносильна смерти. Однако Валейна соглашается, собственноручно захлопывая свою клетку и передавая ключи своему мучителю. Больше ей ничего не остаётся — бежать некуда, ведь все пути отрезаны.       Она делает одну оговорку — лишь из гордости, крупицы которой всё ещё теплились внутри:       — Я не сбегу, но смириться никогда не смогу. Ты не дождёшься от меня ни дружбы, ни любви. Я до самой смерти буду тебя ненавидеть.       Но и ту Ран воспринимает исключительно как вызов — на дне его отвратительно красивых глаз растекается азарт, а на тонких губах появляется восторженная улыбка.       Он пожимает плечами, произнося:       — Посмотрим, когда твоя связь проявится, — а затем тянется к ней и невесомо касается губ.       Валейне хочется плюнуть ему в лицо, но страх вынуждает её терпеть и позволять всё глубже утягивать себя в поцелуй. Ей до тошноты противно ощущать его руки на своих бёдрах, чувствовать жар тела через толщу одежды, теплоту и мягкость его губ. Но она не противится — даже отвечает, потому что лишь так может выплеснуть свою ненависть и злость; причинить Рану хоть какую-то боль, пока остервенело вгрызается в его рот и прикусывает язык до крови.

***

      Дом Валейна покидает в какой-то сомнамбуле, плетясь за Раном словно щенок на поводке. Та ярость, что питала её минутами ранее, схлынула и оставила после себя лишь пустоту. Выжженное пепелище.       Она почти не помнит, как оказывается на улице. Ран милостиво даёт ей десять минут, чтобы попрощаться с братом — сам же уходит к машине, а вскоре к нему присоединяются Риндо и Юта.       Солнце нещадно слепит глаза, но кровавые разводы на снегу и гора грязных салфеток в руках Стефана навечно застывают в памяти. Удивительно то, что лица его в тот момент Валейна тоже не запоминает — только голос, твердящий, что он никогда не смирится с её решением остаться рядом с Хайтани.       — Я знаю, что он просто запугал тебя, а ты не нашла иного выхода, как согласиться. Но я не сдамся, слышишь? И если не смогу забрать тебя, то найду способ избавиться от него.       Стирая кровь с его щеки, она только печально вздыхает — не хочется говорить о том, что после смерти Рана её закопают в соседней могиле. Пусть Риндо и поддерживает нейтралитет по отношению к ней, — а порой и проявляет теплоту, заваривая ей вкусный кофе в офисе их клуба и пытаясь вывести на разговор, — но Валейна сомневается, что он позволит ей жить после убийства его горячо любимого брата.       — Родители тоже никогда не сдадутся, если узнают…       — Именно поэтому они не узнают о том, что происходит, — обрывает его она, промакивая ссадину на брови. — Когда они вернутся из Европы, я расскажу им о том, что встретила соулмейта. Об остальном им знать необязательно, иначе их желание помочь обернётся трагедией.       — Будешь изображать счастливую жену? — шипит Стефан, комкая в кулаке окровавленную салфетку. От собственного бессилия в груди разливается горечь; от взгляда на Хайтани, привалившегося к капоту, в жилах закипает и пузырится злость. — Как ты себе всё это представляешь? Заявишься домой и огорошишь родителей новостью о том, что встретила Хайтани и вышла за него замуж спустя три месяца? Думаешь, они тебе поверят?       Валейна решает промолчать. Конечно, всю эту ситуацию родители сочтут странной и вряд ли поверят. Если Ран позволит им остаться наедине, они обязательно будут расспрашивать её, а она будет лгать, уверяя их о том, что переживать не о чем. Пусть так — пусть они будут жить в неведении, но жить, чем ввяжутся в войну с Хайтани и в итоге погибнут.       Большего Валейне и не нужно, а она… что же, она как-нибудь перебьётся. Видимо, не её это судьба — быть счастливой.       — У меня такое чувство, что я вижу тебя в последний раз, — срывается с губ Стефана сиплым шёпотом.       Превозмогая боль во всём теле, он тянется к её лицу и подцепляет кудрявый локон. Растирает между выпачканными в крови пальцами. Мягкие. Такие же непослушные, как и в детстве — только с возрастом стали темнее и вроде бы ещё пружинистее. Валейна поддаётся ближе и прижимается щекой к его груди. В носу свербит от слёз — ей титанических усилий стоит сдержаться, пока внутри всё крошится и рушится от осознания того, что она самолично сжигает все мосты к свободе, уходя с Хайтани.       — Никогда не сдавайся, — просит он. — Ты сильная, Лейна. Ты со всем справишься.       Валейна зажмуривает глаза, желая унестись отсюда куда-то далеко. К родному дому. Тишине. Уюту. Родителям. Туда, где не существует Рана Хайтани. Но реальность возвращается вместе с сигналом автомобиля, говорящим о том, что их время вышло. Пора вновь возвращаться в кошмар.

***

      Едва отъехав от Канадзавы, Ран кидает ей на колени пластинку таблеток от аллергии и бутылку воды.       — Выпей, — просит он. — Я больше не могу слушать эти хрипы.       Валейна игнорирует, блуждая безразличным взглядом по заснеженным рисовым полям. Из груди вместе с сухим кашлем рвётся смех. Полчаса назад он чуть не убил её брата и не сломал ей челюсть, пока вдавливал лицом в стол — а теперь играет в заботливого мужа?       Не дождавшись от неё никакой реакции, Ран поворачивается и холодно интересуется:       — Мне затолкать их в тебя силой?       На глубине его глаз помимо усталости вспыхивают искры нетерпения. Валейна с затаённой злостью понимает, что он всё-таки не шутит — и ещё больше в этом убеждается, когда машина начинает тормозить и плавно съезжать на обочину. Не желая провоцировать Хайтани ещё больше, она со скрипом в сердце исполняет просьбу и швыряет бутылку на заднее сиденье.       Ничуть не тронутый её капризами, Ран довольно хмыкает и выруливает обратно на трассу.       Весь остальной путь они держат в тишине. Валейна периодически проваливается в сон, однако мыслями по-прежнему остаётся в том проклятом доме. Ран выполнил часть своего условия, приказав Юте вызвать скорую помощь, но дожидаться приезда фельдшеров ей никто не позволил. Стефан остался там совсем один — и опасения за его жизнь сжимали её сердце стальными прутьями. Она боялась, что с ним что-то произойдёт. Боялась, что Ран солгал. Боялась, что брата рано или поздно выследят и убьют. Боялась так сильно, что становилось дурно и появлялось желание выпрыгнуть из машины на полпути.       Но все двери были предусмотрительно заблокированы, поэтому ей ничего не оставалось, кроме как пялиться в окно и снедать саму себя переживаниями.       В Токио они возвращаются к позднему вечеру и ещё долго плетутся в пробке, прежде чем попасть домой.       Домой.       Валейна кривится, бредя вслед за Раном по подземной парковке. Его квартира располагается на последних этажах высотного дома и выглядит довольно уютной. Но несмотря на обилие светлых оттенков и потрясающий вид на город с панорамного окна в гостиной, у Валейны язык не поворачивается назвать это место своим домом.       Она ненавидит эту квартиру. Ей тошно от одного вида совместных завтраков на этой чёртовой кухне из натурального дерева. Ей нередко хочется задушиться мягким пледом, которым Ран укрывает её, пока она дремлет под очередной фильм. Даже наличие двух зубных щёток и мужского геля для душа в ванной вызывает у неё нервную дрожь, а извечная духота в спальне — приступ удушья.       Всё в этой блядской квартире дышит ими. Не им. Не ей. А ими — словно они и правда являются счастливой семейной парой, а не похитителем и жертвой.       Валейне невыносимо переступать порог снова, но отчего-то ещё и страшно. Приглушённый свет в прихожей угнетает. Тишина режет уши. Ран тенью возвышается позади — она затылком чувствует его тяжёлый взгляд, пока разувается и проходит в гостиную. Не смотрит на него, опасаясь, что «наказание» ещё не окончено — и дёргается, когда слышит его необычайно мягкий голос:       — Ты голодна? Заказать что-то из ресторана?       Голодна. В желудке урчит пустота с тех пор, как он всучил ей шоколадный батончик и кофе на какой-то заправке. Но она всё равно качает головой и спешит сбежать в единственное место, где Ран её ещё не достал.       — Я пойду в ванную.       Вода не смывает усталость и не стирает память — она лишь немного расслабляет продрогшие мышцы и притупляет боль в голове. Валейна лежит в доверху наполненной ванной не меньше часа, разглядывая собственные колени и покручивая обручальное кольцо на пальце.       Духота. Тоска. Скука. Над водой клубится пар. Пузырящаяся пена источает излюбленный аромат кокоса — она не пожалела и вылила половину банки, но желаемого умиротворения не получила. Ей никогда не нравилось лежать в ванной. Особенно в горячей воде. Но так уж вышло, что только здесь можно побыть в одиночестве — Хайтани ещё хватало совести, чтобы не врываться сюда.       Он разговаривает по телефону — Валейна слышит его голос, однако слов разобрать не может. Мысли вьют всё больше подозрений, опасения за жизнь брата не отпускают ни на секунду — с ними же она вылезает из ванны и прокрадывается в спальню, где первым делом открывает окно.       Холодный ветер приятно облизывает обнажённые ступни, покусывает разморённую кожу в вырезе халата. Она любит прохладу — в отличие от Хайтани, который постоянно закрывает окна в её спальне. Беспокоится, что заболеет. Смешно.       Его приближение Валейна скорее чувствует, чем слышит. Она давно уже научилась различать его присутствие и заметила, что воздух в этот момент будто сгущается и становится вязким, подобно киселю.       Изо рта выскальзывает сорванный выдох, когда его руки обвиваются вокруг талии. Ран прижимается сзади, носом зарываясь во влажные волосы — запах лаванды исчез, теперь от неё снова пахло сладко и до дрожи упоительно. По его коже бегут мурашки.       — Юте позвонили из больницы, — глухо сообщает он. — Твоему брату оказали необходимую помощь. Переживать больше не о чем.       Валейна шумно сглатывает. Его слова призваны успокоить, но на деле вызывают лишь нервный тик. В какой-то момент в ней даже вспыхивает желание развернуться и влепить ему пощёчину, чтобы смахнуть эту раздражающую невозмутимость. Будто не он виноват во всех случившихся бедах. Не он искалечил её брата. И не он ведёт себя так, словно ничего не произошло.       Вся учтивость, забота, нежность… Л-о-ж-ь. А его попытки казаться хорошим — дешёвый трюк, призванный усыпить бдительность и заманить в свои сети. Она знает, каков Ран на самом деле — видит всю червоточину и гниль, которую он скрывает под красивой оболочкой. Жестокое чудовище, прячущееся за маской ласкового котёнка.       Но Валейна молчит. Душит в себе агрессию и мысленно умоляет его уйти. За окнами всё искрится огнями ночного города, телевизионная башня ярким столбом света стремится ввысь — к далёким звёздам, мерцающим в небе. Но среди всей этой красоты она видишь лишь их собственное отражение в стекле. Силуэт Хайтани высок и широкоплеч — Валейна, заключённая в его объятиях, кажется почти прозрачной. Они отвратительно хорошо смотрятся вместе. Гармонично. Как Идзанами и Идзанаги. Аид и Персефона. Как предназначенные судьбою люди.       Соулмейты.       — И что теперь? — устало интересуется Валейна, прикрывая глаза и всеми силами стараясь игнорировать прикосновения Хайтани. — Мне будет позволено с ним увидеться? С родителями, когда они вернутся? Я смогу посещать в университет?       — Сможешь.       Внутри вспыхивает уголёк надежды.       — Как скоро?       — Зависит от того, как хорошо ты будешь выполнять условия нашей сделки, — отвечает Ран, прокладывая дорожку смазанных поцелуев к её шее.       Его ладонь ложится ей на живот — тяжёлая и горячая. Пальцы начинают вырисовывать незамысловатые узоры поверх тонкого халата. Комнату вновь окутывает тишина, раскачивая и без того расшатанные нервы, но помимо привычного напряжения Валейна ощущает и нечто новое. Оно липкое и тёмное — в противовес раскалённому дыханию и мягким губам, скользящим по коже. Оно заставляет спину покрываться холодным потом и деревенеть от каждого неосторожного укуса за шею.       Оно. Её. Пугает.       — Что ты делаешь, — дрожащим голосом выдыхает она, когда Ран подцепляет узел халата и начинает медленно развязывать.       Ужас омывает внутренности ледяной волной. Кончики пальцев немеют — Валейна обхватывает его руку, силясь оторвать от своего тела, но он лишь крепче прижимает её к себе и без особого труда пробирается под халат.       — Отпусти, — вырывается хриплый протест.       Безуспешно. Подушечками пальцев Ран нежно оглаживает родинку на животе, а затем скользит ими ниже — к резинке пижамных шорт. Сердце пропускает удар, прежде чем заколотиться в груди раненой птицей.       — Отпусти меня. Сейчас же, — повторяет твёрже, а у самой глотку сводит от подступающей паники.       Это же не то, о чём она думает… Не то. Он не посмеет притронуться к ней.       — Я устал ждать твоего снисхождения, Лейна. Перестань уже противиться, — шепчет Ран на её безуспешные попытки вывернуться и избежать прикосновений. — Нам давно уже пора закрепить связь.       — Нет!       Пронзительный, полный отчаяния крик полосует по ушам и эхом разносится по квартире. Подстёгиваемая страхом, Валейна изворачивается и с какой-то звериной силой отталкивает Хайтани от себя. Он инертно отступает на пару шагов назад — она же застывает у окна, прошивая его презрительным взглядом.       — Убирайся из моей комнаты, — выплёвывает зло. Упрямый подбородок взвивается вверх, тогда как трясущиеся руки с трудом запахивают халат. — И даже думать забудь о том, что я когда-нибудь захочу переспать с тобой.       Лицо Рана — застывшая маска, но в фиалковых глазах нарастает злость и жажда. У Валейны живот сводит в ожидании его дальнейших действий — она даже нащупывает на тумбе вазу с пионами, которые Хайтани притащил ей позавчера.       Однако, вопреки её опасениям, он лишь разочарованно вздыхает и убирает руки в карманы брюк.       — Видимо, не так уж и сильно тебе хочется увидеть своих друзей и родных.       Тонкий намёк заставляет Валейну скрипнуть зубами.       — Хватит. Твои уловки бесполезны. Если ты надеешься, что за свою свободу я буду платить телом, то спешу разочаровать. Можешь хоть в подвале без еды и света запереть, но я никогда не лягу с тобой в одну постель.       — Не обязательно в постель.       Она прищуривается.       — Пошёл вон.       — Это моя квартира, — напоминает он, делая шаг к ней.       — Не смей подходить ко мне, — Валейна вжимается в тумбу и сильнее стискивает горлышко вазы потной скользкой ладонью. — Стой на месте! Тронешь меня хоть пальцем — и я тебе глотку во сне перережу!       — Тогда буду лучше прятать ножи в доме.       Ран делает ещё один маленький шаг, а уже в следующую секунду ловко уклоняется от летящей в него вазы. Она со звоном разлетается по полу, разрезая осколками пушистые розовые бутоны так же беспощадно, как и сердце Валейны от тревоги.       Не взирая на слабое сопротивление, он хватает её за запястья одной рукой и подтаскивает ближе к себе.       Она упрямо поджимает губы — даже на побелевшем от страха лице мелькают проблески непокорности. И вся она, сотканная из непомерной гордости и холодного пренебрежения, распаляет в нём желание поскорее покорить её. Присвоить себе. Испортить.       — Какой толк в твоём сопротивлении, Лейна? Неужели ты ещё не поняла? — вкрадчивый шёпот касается фарфоровых щёк, пускает по коже мурашки. — Я всегда добиваюсь того, чего хочу.       Валейну с ног до головы пронизывает отвращение, когда Ран наклоняется и нежно проводит носом по скуле.       — Твои попытки противостоять мне даже смешными назвать нельзя. Ведь если бы я захотел, то давно бы уже заполучил тебя, — в противовес ласке рубит он. — Ты не ночевала в моей спальне лишь благодаря моим терпению и жалости. И я удивлён, что ты до сих пор этого не поняла.       От его слов в ней просыпается ненависть — всего на мгновение, однако Валейна успевает прочувствовать весь тот яд, что забурлил в пересохшей глотке. Это снисхождение. Эта жалость. Это напускное сочувствие. Её воротит от этой бутафории — уж лучше бы Хайтани бил её, чем пытался вести себя, как влюблённый мальчишка.       А потом наступает понимание. Оно бьёт её хлестче пощёчины, больнее обуха по голову — и одолевшая ненависть остывает, превращаясь в слабо клокочущее омерзение.       И правда ведь. Правда. Но не там, где Валейна якобы не понимает, почему Ран до сих пор насильно не трахнул её — в глубине души она всегда знала, что даже у него есть та грань, которую он не хочет переступать.       Дело в её слабости и беспомощности перед ним. Невозможности противостоять. Она может сколько угодно кидаться в него ножами, кружками и вазами, сколько угодно кричать и оскорблять — даже бросаться на него с кулаками, но одно всегда останется неизменным. Их силы никогда не будут равны.       Господи, да его ладонь с половину её лица — она отлетит с одного удара! И хорошо, если кости останутся целы! Куда ей с ним тягаться? Куда ей лезть на того, кто живёт насилием и не гнушается подлостей?       Она ничего. Против него. Не сделает.       И когда Ран толкает Валейну к кровати — когда он действительно начинает применять силу, чтобы удержать её на месте и стащить халат, она в полной мере понимает это. Его хватка на запястьях крепка и болезненна — на месте старых синяков скоро расцветут новые, как и по всему телу. Потому что Ран набрасывается на неё голодным зверем и не обращает никакого внимания на то, что его грубые поцелуи оставляют на молочной коже багровые пятна.       Валейна пихается и брыкается, сыплет проклятиями и не гнушается заехать ему пяткой под рёбра, пока он стаскивает с неё шорты и цепляется за бельё. Она не опускается до мольбы остановиться и не пытается разжалобить его слезами, хотя глотку уже перехватывает от всхлипов — даже пресловутое «пожалуйста» не слетает с трясущихся от страха губ.       Какой толк? Какой, блять, толк просить остановиться, когда один его взгляд — взгляд наркомана, чудом заполучившего дозу во время длительной ломки; сумасшедшего убийцы, заприметившего идеальную жертву; просто-таки одержимого ею, — яро доказывает, что Хайтани не остановит даже падающий метеорит.       Поэтому Валейна дерётся изо всех сил и срывает голос в пустых оскорблениях, но не из надежды спастись. Нет никакого спасения, когда мужчина вдвое больше наваливается сверху и зажимает рот ладонью до хруста в челюсти.       Она просто хочет усложнить Хайтани задачу. Потому что притвориться мёртвой и позволить этой твари осквернять своё тело поцелуями и укусами, распотрошить душу ощущением собственной никчёмности… Лучше сдохнуть сейчас, чем осознавать потом то, что позволила ему так просто заполучить её.       — Каждый синяк, что ты оставишь на моём теле, я сниму в полиции, — выплёвывает Валейна, когда пальцы Рана смыкаются на её шее железным ошейником, пригвождая к постели.       Кровать уже давно превратилась в поле боя. Простынь сползла к середине матраса. Одеяло комом валялось на полу, а белоснежные подушки разбросаны по углам спальни. Хайтани медленно терял терпение — тяжело дыша, он навис над ней и смотрит со смесью желания и гнева. Отвратительно. Едва ли не хуже одержимости.       — Я соскребу с себя всю твою сперму и лично отнесу в криминалистический отдел. Эти засосы и укусы, следы пальцев… Всё, что ты оставишь на мне, я использую, чтобы отправить тебя в тюрьму на долгие годы, — вкрадчиво произносит Валейна. — Говорят, что там не очень-то жалуют насильников. Станешь чьей-то сучкой, будут тебя пускать…       Пальцы сильнее стискивают горло, пережимая гортань. Её лицо медленно наливается кровью, изо рта вываливается задушенный хрип.       — В таком случае, ты больше никогда не выйдешь из этой квартиры. Останешься здесь до конца своих дней.       — Будешь держать, как собаку на цепи? — сипло выдавливает.       — Как своенравную суку, которой нужна хорошая дрессировка. Но не переживай, свет мой, — Ран улыбается звериной улыбкой при виде того, как бешено забилась венка на её лбу, — я обеспечу тебя всем, чего пожелает твоя душа.       — Моя душа желает, чтобы тебя пристрелили.       — Только если тебя пристрелят вместе со мной.       Валейна давится остатками воздуха, стоит Хайтани жадно врезаться в её рот. Его рука соскальзывает с шеи и подобно гремучей змее проникает под домашний топ. Он накрывает её грудь нежно, горячей ладонью проезжаясь по соску, а затем болезненно сжимает и одновременно с этим толкается бёдрами навстречу ей.       Она ощущает его член сквозь брюки. Понимает, как близок момент её разрушения, когда Ран не без труда стягивает топ и бельё. Оказаться обнажённой перед самым ненавистным человеком на планете видится Валейне худшим унижением, но лицезреть выражение его лица в этот момент — гораздо ужаснее.       Ран рассматривает её так, словно она — самое значимое произведение искусства в Лувре. Его вожделенный взгляд блуждает по плавным изгибам тела, запечатлевая малейшие детали. От тонкой царапины под правой грудью и до родимого пятна на внутренней стороне бедра — он впитывает её полностью, не упуская ни единой мелочи. Но не как эстет, мечтавший заполучить для своей коллекции, а как вандал, который любуется красотой Венеры Милосской, прежде чем шваркнуть по ней кувалдой.       Звон пряжки ремня впечатывается в её память кровавым клеймом — как и узоры татуировки, извивающиеся по левой стороне тела Хайтани. Отчаяние глыбой льда врезается в живот. Чувство неотвратимости предстоящего мелкой дрожью сотрясает тело — у неё даже зубы начинают стучать от страха, когда Ран силой раздвигает её ноги и подтаскивает ближе к себе.       Жар его тела опаляет до костей. Валейна дёргается в сторону, пытаясь отползти, но он только сильнее вжимает её в матрас. Перехватывает кисти. Заводит за голову и сцепляет одной рукой. Глаза в глаза. Лицом к лицу. Ни выбраться. Ни вздохнуть. Сплошная безысходность, от которой хочется выть.       — Перестань брыкаться. Не вынуждай меня причинять тебе боль, — Ран крепче стискивает её запястья и свободной рукой ласково оглаживает бедро.       Вновь возвращается липкое чувство тошноты.       — Засунь свою жалость себе в задницу. Я тебя ненавижу.       Она кривит губы в отвращении, извергает на него яд всем своим существом, а в следующее мгновение едва не задыхается от боли. Не отрывая взгляда от лица, Ран вторгается в неё одним сильным толчком и с первым вскриком зажимает рот ладонью.       В фиалковой радужке разбивается стекло. Чёрный матовый зрачок сужается в приступе всепоглощающего шока. Валейна выгибается под ним до ломоты в позвоночнике — и тут же падает обратно, не в силах совладать ни с весом чужого тела, ни с ослепляющей вспышкой боли между ног.       Со вторым толчком — медленным и отвратительно плавным, легче ничуть не становится. Третий выбивает из горла сдавленный стон, но и тот тонет в широкой ладони. После четвёртого она зажмуривается, чтобы хотя бы во тьме скрыться от бездушного взгляда Хайтани и пытаться свыкнуться с ощущением наполненности.       Делать этого не хочется. Всё её тело противится вторжению, заходясь мурашками и сжимаясь от каждого неаккуратного толчка. Но даже сквозь пелену подступающей истерики разум подсказывает расслабиться и позволить этому ублюдку закончить начатое. Так будет легче. Проще преодолеть эти мучения.       Проще… А что тогда делать с раскуроченным нутром? Что делать с душой, изрезанной в клочья? Ран не щадит, разверзая в груди бездонную пропасть с каждым новым вздохом, касанием, поцелуем, укусом…       Он убирает ладонь с лица и отпускает запястья, но лишь для того, чтобы вцепиться в бёдра и толкнуться в неё до самого основания. Он чувствует, как в его руках она превращается в один дрожащий и напряжённый ком; видит панику и муку в остекленевших глазах — а ещё тысячу разрушенных вселенных и столько же надежд. С её искусанных в кровь губ по-прежнему не срываются мольбы остановиться, а по щекам не текут дорожки горьких слёз, но на лице все эмоции видны, как на ладони. Боль. Страх. Протест. Ненависть. Обида. И где-то в глубине всего этого зарождаются первые крупицы пустоты.       Происходящее сливается для Валейны в какую-то отупляющую какофонию. В голове набатом стучат слова брата: «Никогда не сдавайся. Ты сильная, Лейна. Никогда не сдавайся. Ты сильная, Лейна. Сильная. Сильная. Сильная. Ты со всем справишься».       Возможно ли справиться с собственным изнасилованием? Возможно ли пережить его? Возможно ли собрать себя воедино после того, как тебя смешают с грязью и уничтожат как женщину?       А нужно ли? Может, проще плюнуть на всё и правда… смириться? Проломить грудную клетку, выкинуть прочь глупое сердце и притвориться той, кем никогда не будет являться. Растоптать все свои мечты и стремления так же, как растоптал её Ран этой ночью.       После случившегося она долго будет сидеть в ванной и скрести кожу мочалкой. Сначала взглянет на собственное тело в разводах крови и спермы между ног — ни одного живого места, сплошь и рядом фиолетовые мазки да алые засосы. Под обломанными ногтями частички кожи — располосовала всю спину Хайтани. На плече след от его укуса. На щеках, помимо ссадин от удара об стол в том доме, отпечатки пальцев. Удивительно, что челюсть не сломал, пока рот зажимал. На душе опустошение и сплошная грязь, которую не выведешь даже хлоркой.       А после того, как закончится флакон с гелем для душа, а тело затрётся до красных полос, она опустится на дно ванной и завизжит во всю глотку. В ушах поселится звон. К яркому свету из-под толщи воды потянутся пузыри воздуха.       Вот бы захлебнуться случайно.       А пока Валейна продолжает лежать в объятиях её персонального мучителя, содрогаться от каждого движения и изо всех сил сдерживать слёзы, потому что отголоски растоптанного достоинства ещё где-то внутри.       

***

      «Никогда не сдавайся. Ты сильная, Лейна».       Эти слова становятся для неё лучом света в царстве тьмы и холода. Они въедаются в сознание огромными буквами и служат единственным напоминанием о том, что за стенами квартиры всё ещё существует реальный мир, где её любят и ждут.       Валейна превращает их в молитву и повторяет изо дня в день, пока бесцельным призраком слоняется по комнатам и с содроганием в сердце ждёт вечера. Потому что с приходом Рана все тени в квартире сгущаются и кислород резко заканчивается. То хлипкое чувство безопасности, испытуемое ею во время его отсутствия, развеивается, как пепел на ветру.       Для неё вообще перестаёт существовать такое понятие, как безопасность. Она начинает шугаться каждого шороха — звук поворачивающего ключа в замке становится едва ли не страшнее звона пряжки ремня в ночь её изнасилования; просыпаться в холодном поту от кошмаров, где главную роль играет собственный соулмейт — и давиться слезами отчаяния, видя его безмятежное лицо на соседней подушке. Собственное отражение в зеркале вызывает отвращение — бесцветное, измученное, чужеродное создание в нём больше не узнаётся. Прикосновения претят. Когда Ран оглаживает её обнажённую спину или накручивает на палец локон волос — и вовсе хочется снять с себя кожу.       В жизни стирается всё, кроме животрепещущего ужаса и ненависти. Смешавшись внутри подобно льду и пламени, они остаются тем единственным, что питают её искалеченную душу.       А Хайтани всё мало. Мало мучений и страха. Мало того, что Валейна каждое утро себя по осколкам вновь собирает. Она знает, что ему нужно — во взгляде видит эту неуёмную жажду подчинить, растоптать, заставить повиноваться.       И продолжает сопротивляться.       А его это только сильнее злит и побуждает прибегать к жестокости. Порой Ран до ломоты выкручивает ей руки и вдавливает лицом в подушку, чтобы грубо взять сзади — до шлепков и тошнотворного хлюпанья. Иногда наматывает волосы на кулак и оттягивает так, что в глазах вспыхивают искры.       Ещё мерзче становится тогда, когда он позволяет себе быть нежным, вырисовывая на теле жаркие узоры пальцами и языком — разумеется, лишь после того, как не без боя свяжет руки её же шёлковым шарфом.       — Удобный шарф. Заметил это ещё в первую нашу встречу, — ухмыляется Ран, ведя влажную дорожку от ключицы до груди и обхватывая губами розовый сосок.       Его пальцы проникают в неё медленно и плавно, размазывают по складочкам скудное количество смазки. Проклятая физиология берёт своё, вынуждая организм подстраиваться под ласковые движения и выделять влагу, но никакого удовольствия и в помине не ощущалось.       Валейна в такие моменты крепче сцепляет зубы и зажмуривается до пятен на изнанке век, желая умереть прямо на этой чёртовой постели.       Рана происходящее только распаляет. Лихорадочный румянец на её щеках и закусанные губы вызывают у него восторг. Попытки сомкнуть ноги и увернуться от прикосновений — снисходительный смех.       Заканчивает он почти всегда в неё, словно желает запятнать изнутри и лишний раз доказать, что борьба не имеет никакого смысла. Что всё по итогу приходит к одному — тому, где она, уставшая и наполненная спермой до краёв, лежит в клетке его рук и беззвучно рыдает.       — Отвези меня к врачу, — одним солнечным утром просит Валейна, пока Ран возится у кофемашины.       Спустя три с лишним недели в четырёх стенах чувство безысходности росло с геометрической прогрессией, однако она не смеет заикаться о том, чтобы просить поехать одной. Незачем. Ответ очевиден.       — Зачем? — он поворачивается к ней с чашкой крепкого ароматного эспрессо.       Вот бы выплеснуть этот кипяток ему в лицо… Ей снилось что-то подобное пару ночей назад — там он тоже лез к ней целоваться.       — Хочу, чтобы мне выписали рецепт противозачаточных.       — Они разве нужны тебе?       Несколько секунд она тупо пялится на него, не веря своим ушам. На губах Рана играет лёгкая полуулыбка — такая гадкая и насмешливая, что в ней моментально просыпается гнев.       — Если я забеременею, то самолично выскребу этот приплод и подам тебе на завтрак, — скрежещет Валейна сквозь зубы на полпути в спальню.       Разговор заканчивается вместе с оглушительным хлопком двери. Утопая в обиде и злости, она забивается в кресло и закусывает угол бархатной подушки. Хотелось заорать во всю глотку. И что-нибудь разбить. Больше всего — лицо Хайтани. Размахнуться и со всей силы влепить ему оплеуху — да такую, чтобы всю ладонь отбить и на лице красный след оставить. А лучше и вовсе губу разбить или нос. Точно так же, как и он Стефану.       Это желание кипит внутри неё огромным котлованом, пузырится и готовится вот-вот выплеснуться наружу.       Спустя неделю так и происходит.       Валейна не помнит суть их ссоры, но разве это важно? В память врежется иное — как лучшее напоминание о том, что её место располагается у его ног.       Стоя посередине гостиной, Ран лениво бросает всего одну фразу:       — Ничего из этого бы не произошло, веди ты себя нормально с самого начала.       Слова вонзаются в спину больнее ножей. Создаётся ощущение, словно кто-то резко дёрнул за стоп-кран и вынудил её замереть на месте. Изо рта вылетает поражённый выдох. Пол под ногами на мгновение покачивается.       Она широко распахнутыми глазами таращится во тьму коридора, а затем разворачивается и отвешивает Хайтани хлёсткую пощёчину. По гостиной разносится звон. Ладонь обжигает огнём. Его голова откидывается в бок — пара непослушных прядей падают на скулу и нахмуренный лоб.       — Закрой нахрен свой рот, — шипящим от негодования голосом произносит Валейна. — Не моя вина в том, что ты моральный урод, которому незнаком отказ. И заперта я в этой квартире только из твоих больных желаний, но никак из-за моего поведения.       Воцаряется мертвецкая тишина — даже шум улиц стихает на фоне этого гнетущего, назревающего беду молчания. На лице Рана отражается потрясение. Кончиками пальцев он касается алеющего отпечатка ладони — и глаза его мгновенно темнеют, а точёные черты искажаются злостью.       Всё происходит пугающе быстро. Валейна не успевает и шага сделать к отступлению, как оказывается на полу — на коленях перед Хайтани. Скрипя зубами от унижения, она дёргается в сторону и тут же морщится — он вцепляется ей в волосы, задирая голову вверх и наклоняясь ниже.       — Вот объясни мне, Лейна, — голос сквозит сожалением и грустью, — почему тебе всегда нужно вести себя, как последняя сука? Я согласился оставить твоего брата в покое и даже подумывал разрешить посещать университет — пытаюсь с тобой по-человечески, но ты снова всё портишь.       — По-человечески? — её саркастичный смех проезжается по его нервам затупленным ножом. — Очень по-человечески выкручивать мне руки и трахать так, что я ног к утру сомкнуть не могу. Избить моего брата, угрожать, манипулировать, унижать — это же так человечно! Как тебе ещё премию за гуманизм не выдали?       — Твоего брата я избил за дело. Напомнить тебе о том, как он чуть не пристрелил меня в подъезде?       — Лучше бы он и правда пристрелил тебя. Я бы принесла на твою могилу самые красивые цветы.       Ран сжимает губы, прищуривается — фиалковые глаза отливают бешенством. Даже будучи у его ног, она умудряется всем своим видом выражать превосходство и доводить его до точки кипения одним вызывающим взглядом.       — Я пытался быть терпеливым с тобой, — вдруг вздыхает он и выпрямляется, вынуждая её вновь дёрнуться и зашипеть от боли — хватка в волосах ничуть не слабела. — Но ты видимо удовольствие получаешь от моей грубости. Иначе я не знаю, как объяснить твои постоянные попытки провоцировать меня.       На лице Валейны мелькает замешательство, когда он подтаскивает её ближе к себе. Ворс ковра неприятно обжигает колени — она морщится, но по-прежнему продолжает упрямиться, глядя на него с тихой яростью.       — А может, ты просто не умеешь вовремя закрывать рот? — размышляет Ран, отпуская её волосы и обхватывая пальцами подбородок. — Так давай я наглядно покажу, какие у этого могут быть последствия.       Он начинает медленно расстёгивать ремень на джинсах, тянется к ширинке — ждёт её реакцию, которая наступает незамедлительно. Догадавшись, каким будет наказание, Валейна упирается руками в его бёдра и порывается оттолкнуть — пальцы тут же смыкаются на её челюсти, сдавливая щёки и причиняя боль.       — Нет, — она пытается вывернуться, лихорадочно продумывая пути спасения. — Не трогай меня. Только посмей…       — И что будет? Закричишь? Ударишь? Может, попробуешь укусить меня?       Ран не без удовольствия наблюдает, как замешательство на её лице уступает место потрясению. С покрасневших от ярости щёк стекают всё краски, уголок губы нервно дёргается. В треклятых фиалковых глазах нарастает паника.       Потрясающее зрелище.       — Рискни, Лейна. Поверь, то, что последует после, вряд ли обрадует тебя. Открой рот.       Последние слова звучат подобно грому среди ясного неба. Валейна протестующе мычит, когда в плотно сжатые губы упирается головка члена. Между лопатками оседает холод. В висках начинает колотить пульс. Она отшатывается, рвётся в сторону — Ран только усиливает хватку на челюсти, заставляя разомкнуть губы.       Невзирая на её приглушённый вопль, он толкается бёдрами и проникает в горячую глубину рта. Пальцы вновь зарываются в мягкие кудри, притягивают ближе — и без жалости насаживают глоткой на член. Она тут же давится, чувствуя, как желудок сводит рвотный спазм. Начинает отчаянно скрести ногтями его бёдра и вместе с тем пытаться вздохнуть. Бесполезно. На глазах наворачиваются позорные слёзы.       Спустя пару секунд Ран резко отстраняется, выскальзывая из её рта и позволяя сделать спасительный вздох, а затем вновь проталкивается внутрь, вызывая у неё очередной приступ кашля.       — Что такое, Лейна? — он паскудно усмехается, задавав медленный темп и слыша её сдавленный скулёж. — Больше не желаешь ничего мне сказать? М? Может, хочешь послать меня на хрен?       Валейна пронзает его взглядом, полным ненависти и отвращения. Но с каждой секундой — каждым грубым движением фиолетовая радужка глаз постепенно меркнет, а золотистые искры у зрачков выцветают. Её хрупкие плечи трясутся, по подбородку течёт слюна вперемешку с солоноватой смазкой — распластанная у его ног и со стёртыми коленками, она впервые выглядит так, словно готова начать умолять.       От развернувшейся картины по губам Рана скользит довольная улыбка — как же долго мечтал узреть этот вид; как же великолепно она смотрится с его членом во рту и как же приятно слышать этот скулёж, пока он продолжает трахать её глотку.       Связь соулмейтов внутри него стенает, требуя немедленно прекратить, тогда как демоны просят большего. Они скребутся в приоткрытую дверь и хотят, чтобы Валейна рыдала, размазывая по лицу сопли и слёзы. Чтобы действительно начала умолять о снисхождении.       Чтобы наконец поняла, где её место.       Он отстраняется и толкает её на пол. Рывком переворачивает на живот, сдёргивает с ног пижамные штаны. Едва осознав происходящее, она испуганно дёргается в надежде отползти и отсрочить предстоящую пытку, но не успевает — Ран притягивает за бёдра и вторгается в неё под аккомпанемент душераздирающего крика.       Он берёт её грубо, заставляя слабо сопротивляющееся тело содрогаться от размашистых толчков. Разрушает остатки гордости, давя на поясницу и вынуждая прогнуться — как заправскую блядь, которая жаждет ощутить член на всю длину. И понимает, что добился желаемого, когда спустя долгие мгновения слышит сначала тихие всхлипы, а следом за ними — сдавленное и надломленное:       — Мне больно… Пожалуйста, остановись. Я больше не выдержу.       Её ноги мелко дрожат. Искусанные в кровь губы трясутся от подступающей истерики. Ран видит лишь половину её лица, прижатого к полу — побелевшего, поблескивающего от пота и струящихся по щекам слез. Разбитого. Смиренного.       И он повинуется, ощущая, как тело наливается свинцом. На секунду в груди просыпается жалость, но триумф от долгожданной победы сметает всё на своём пути.       — Впредь, я хочу видеть только это выражение лица, — Ран отбрасывает кудри с её лба, любуясь первыми отголосками покорности в глазах и игнорируя выворачивающую боль в пальцах.       Связь соулмейтов горит в агонии от вида сжавшейся в ужасе истинной. Тьма, жаждущая покорить саму судьбу — торжествует.       Пока он застёгивает ремень на джинсах, Валейна подтягивает колени к груди, закрывает ладонями лицо. И заходится громким надрывным плачем.