Победитель и победитель

      Её тошнит. Ладони уже давно покрыты коркой льда. Желудок слипся — он пульсирует зияющей пустотой, подталкивает к горлу кислоту и остатки утреннего кофе. Рыдая над унитазом, Валейна пытается сунуть два пальца в рот, чтобы избавиться от этого будоражащего состояния и выскоблить из себя привкус чужой смазки и собственные чувства, но ничего не выходит.       Вся грязь томится внутри, выворачивает её наизнанку, травит воспоминаниями о пережитом унижении. Случившееся кажется дурным сном — на жалкое мгновение эта мысль успокаивает, но ощущение жжения между ног возвращает в реальность и заставляет тихо скулить:       — Я больше этого не вынесу. У меня больше не осталось сил. Я хочу домой.       Она понятия не имеет, сколько это будет продолжаться. Сколько ей ещё придётся вынести? Ради чего? Возмездия? Свободы? А нужна ли будет эта свобода после всего того, через что протащил её Ран?       За стенами раздаются тихие шаги, а затем хлопок входной двери — мучитель уходит, давая ей очередную передышку. Но лучше бы он убил её.       Валейна понимает, что начинает задумываться об этом, когда одной ночью выходит на балкон их спальни. Снаружи каменные джунгли и март месяц, приносящий с собой крупицы весеннего тепла. Под ногами пропасть в семнадцать этажей и горстка пьяной молодёжи, кажущейся муравьями — а она думает о том, как хочется шагнуть за перила и ощутить свободу.       Эта свобода — единственная возможная от Рана Хайтани. Свобода в смерти. Но Валейна слишком малодушна, чтобы покончить жизнь самоубийством. Ей жаль свою семью. Ей жаль свою собственную жизнь — саму себя, потому что в глубине души она всё ещё способна бороться.       — Какого чёрта ты тут делаешь? — хриплый от сна, но с нотками беспокойства голос Рана ничуть не пугает её — слышала скрип кровати и тихие шаги.       На плечи падает плед. Опять его пресловутая забота после того, как три часа назад уничтожал в постели. Тошно.       — Ничего. Просто жарко стало. Решила на город посмотреть.       Её который день мучают бессонница и неведомая тоска, словно кто-то скребёт лезвием под кожей, а утром выламывает так, что встать невозможно, но она предпочитает соврать, потому что никакого желания делиться с ним об этом нет.       Может и правда — умирает?       — Я тебя уже третью ночь здесь застаю, — бубнит Ран, смотря на неё со смесью усталости и настороженности. — Пошли в кровать. Оставишь себе окно открытым.       Валейна молчаливо кивает и ступает обратно в комнату.       Она больше не противится ему и не сопротивляется. Становится пугающе тихой и со всем соглашается; лишь изредка позволяет себе ядовитые комментарии, но и те срываются с языка тихим шелестом.       С каждым днём в ней остаётся всё меньше надежды, каждая совместная ночь — ещё одна трещина на и без того треснутой душе. Слова брата, вселявшие веру в стойкость, покрываются пылью и постепенно стираются из памяти. Несмотря на то, что Ран позволяет ей пару раз в неделю списываться с родителями — Валейна сама решает писать, потому что не уверена, хватит ли ей сил скрыть дрожь в голосе и попросту не разреветься, — она не чувствует никакого удовлетворения от разговора с ними.       Она вообще забывает, каково это — радоваться жизни и иметь желание просыпаться по утрам. Ран высокопрофессионально вытравливает из неё все мечты, выскабливает душу своими взглядами и касаниями, а на месте вытоптанной пустоши стремится взрастить слепую преданность.       Получается лишь пустоту.       Одной ночью Валейна застаёт его в ванной с бинтами в руках и резаной раной на боку. Ей не спалось от головных болей, а Хайтани всё не было, зарождая в её душе надежду на то, что он никогда не вернётся. Почти под утро раздаётся щелчок замка. Она затаивает дыхание, молясь, чтобы это оказался Риндо с «плохой» новостью — у него имелись ключи от квартиры, — но по тихим шагам понимает. Ран.       Из ванной сначала раздается плеск воды, а потом скрип шкафчиков и лёгкий грохот. Любопытство пожирало. Закусив губу, Валейна выскальзывает из постели и нерешительно ступает в коридор.       Из приоткрытой двери в ванную льётся полоска света. Ноги врастают в пол при виде пятен крови на светлом кафеле и вымазанного в ней же пистолета на тумбе. Взгляд застывает на широкой спине Хайтани, испещрённой узором татуировки… и неровным порезом, тянущимся от бока до живота.       Её присутствие он ощущает мгновенно, поворачивая голову и одаривая измождённым взглядом.       — Иди спать, — только и бросает, прежде чем вновь вернуться к аптечке в поисках антисептика и бинтов.       Она мнётся у двери, чувствуя непреодолимую потребность подчиниться и уйти. Замечает его сбитые костяшки и синяк на скуле. Под рёбрами плещется злорадство — жаль не прибили суку, руки бы расцеловала убийце, — однако изо рта вылетает совсем иное:       — Что случилось?       Прислонив смоченную в антисептике вату к порезу, Ран цедит сквозь зубы:       — Ничего из того, что тебе было бы интересно. Просто небольшое недоразумение на одной из баз. Волнуешься?       — Нет.       — Охотно верю, — кивает и вдруг указывает на рану. — Поможешь?       — Нет.       Он вымученно усмехается и тянется к упаковке с бинтами. В тишине слышится шелест. Внимание Валейны вновь приковывает пистолет, отливающий холодом в свете лампочек — до тумбы рукой подать, тогда как Ран в противоположном конце комнаты…       — Хочешь убить? — вкрадчивый голос заставляет её дёрнуться и перевести взгляд с подтёков крови на рукояти на лицо мужа.       — Хочу.       Уголки тонких губ дёргаются в полуулыбке. Закрепляя края повязки, Хайтани флегматично интересуется:       — Почему тогда не убьёшь? Боишься стать такой же, как я — убийцей?       — Нет.       Ни капли лжи. Валейна никогда не причисляла себя к рядам моралистов, считая, что собаке — собачья смерть. Ран Хайтани — бездушный монстр, который заслуживает самую мучительную смерть за всё то, что сотворил с её жизнью. Она бы с удовольствием выпустила в него всю обойму, однако…       — Боишься того, что с тобой сделают после убийства одного из руководителей «Бонтен».       Медленным шагом Ран сокращает расстояние между ними. Кончиками пальцев подцепляет подбородок и задирает голову вверх — в нос бьёт аромат мужского геля для душа и совсем отдалённо сигарет. Взгляд фиолетовых глаз блуждает по её лицу, впитывая тревогу и едва заметные отблески страха.       У его соулмейта красота совершенная и без единого изъяна — горбинка на носу и шрам на виске лишь придают гармоничности образу. От неё разит холодом и отвращением — она смотрит на него смертельно раненым зверем, однако Ран всё ещё улавливает желание вцепиться зубами ему в артерию. Валейну Новак словно вылепляли сами боги, потому что он не мог найти иного объяснения тому, как в таком хрупком и слабом теле может быть столько силы и стойкости.       И вся эта красота предназначена лишь ему одному. Даже здесь судьба не обошла его стороной, лишний раз напомнив, что Ран Хайтани получает от жизни всё самое лучшее.       — Тебя не убьют. Будет сущим кощунством лишить этот мир твоей красоты, — улыбается он, надавливая большим пальцем на её нижнюю губу. — Думаю, после моей смерти тебя продадут в один из борделей Моччи. Попадёшь к важным клиентам, вроде нашего губернатора или министра юстиции. Ты знала, что последний обожает иностранок? За такую, как ты, он заплатит любые деньги.       — А сколькими сигаретами готовы будут заплатить заключённые в колонии за то, чтобы получить бывшего руководителя преступной организации, похитителя и насильника себе в услужение? Знаешь?       Нисколько не задетый намёком, он кладёт руку на её талию и подаётся ближе, чтобы порочно лизнуть языком шею.       — Ноль, — выдыхает на ухо. — Потому что я никогда туда не попаду.       Валейна едко фыркает.       — Правильно, Хайтани. Ты провалишься прямиком в Преисподнюю.       

***

      На следующий день заезжает Риндо. Валейна нечасто видит его и никогда не пытается завязать разговор первой. Их отношения с натяжкой можно назвать дружескими, но его присутствие оживляет то чувство безопасности, которое напрочь стирает Ран.       В отличие от своего старшего брата, Риндо не издевается над ней и уж тем более не унижает. Порой он даже привозит ей конфеты или шоколад. Горький с апельсинами. Её любимый.       — Как ты узнал? — спросила она как-то в одну из их встреч в офисе клуба.       — Что узнал? — он вздёрнул брови.       — Горький с апельсинами. Это мой любимый шоколад. Как ты узнал об этом?       Риндо пожал плечами и вдруг улыбнулся — у него была красивая улыбка, правда, немного померкла при взгляде на мешки под её глазами.       — Взял наугад, — признался он. — Я тоже такой люблю. Ран, кстати, терпеть его не может.       Валейна знала это. Ран вообще многое не терпел. Ей бы хотелось ничего не знать о собственном муже, но волей не волей заметила, что тот не пьёт зелёный чай и почти не ест сладкое. Ненавидит кинзу и обожает личи. У него отвратная привычка закидывать ноги на журнальный столик и прижиматься к ней всем телом во сне.       Она знает и то, что Риндо ничуть не лучше Рана — а возможно и хуже, потому что прозвище «костолом» ему дано явно не забавы ради. Однако ей он вреда никакого не причиняет — как и не пытается спасти, оставаясь безучастным наблюдателем. Валейна его не винит — понимает, что Риндо никогда не пойдет против старшего брата, даже несмотря на то, что сам осуждает его действия.       А он осуждает. Его критичные взгляды и молчаливо поджатые губы говорят сами за себя. Правда, толку от этих невербальных знаков, как от козла молока — она может только рукава свитера посильнее натянуть, чтобы скрыть синяки на запястьях, да уйти в другую комнату.       В этот раз не приходится сбегать, потому что Риндо чуть ли не с порога заявляет:       — Надо поговорить, — и едва успев кинуть ей приветствие, скрывается вслед за Раном на балконе.       Валейну взбудораженный вид младшего Хайтани настораживает, но она не пытается подслушивать. Её мало интересуют дела «Бонтен» — какой смысл, если рассказать никому не сможет? В жизни у неё предостаточно ужасов, чтобы просыпаться в холодном поту от новых кошмаров.       Потому она остаётся на кухне с чашкой кофе и учебником в руке, даже не подозревая, что разговор идёт о её брате.       — Это он тебя так? — подпаливая сигарету, Риндо взглядом укатывает на разбитую скулу Рана.       Тот кивает, стряхивая пепел в пепельницу и глубоко затягиваясь.       — Сучёныш подкараулил меня на парковке у офиса клуба. Для хромого калеки он очень хорошо размахивает ножом — успел полоснуть меня, прежде чем я оглушил его выстрелом.       Ран сцепляет зубы, вспоминая голословные выкрики и угрозы расправы. Стефан Новак поразительно напоминал ему Валейну — даже интонации их голосов в минуты злости звучали почти одинаково. Даже выражение их лиц мало чем отличалось — всё те же высокомерие и презрение, которые никак не удавалось стереть.       — Он живой? — осторожно интересуется Риндо.       Ран беззлобно усмехается.       — Ты не о том брате переживаешь.       — Не неси херню. Я переживаю о том, как бы всё не вышло из-под контроля, — Риндо глубоко затягивается, смакуя во рту едкий дым и украдкой поглядывая на брата. — Пару часов назад в один из наших офисов заявилась какая-то сошка из «Кагуцути». Втирал какую-то чушь о том, что кто-то из нашей организации похитил сестру одного из их членов.       — Он ещё жив? — Ран сквозь боль выдавливает ухмылку. Порез на боку нещадно ныл, а дома ни одной таблетки обезболивающего.       Риндо недобро прищуривается.       — Не прикидывайся. Ты не хуже меня знаешь, что суки с «Кагуцути» поддерживают партнёрские отношения с «Ямагути-гуми». Сам полгода назад вёл с ними переговоры о поставках оружия. Если бы мы без веских оснований пришили одного из их членов…       Он замолкает, вновь затягиваясь и стреляя взглядом в окно, где за кухонным столом Валейна усердно выписывала определение в тетрадь. Внутри что-то неприятно колет.       Жалость.       — Суть не в этом, — продолжает негромко. — Такие голословные заявления просто так не делаются, тем более, прилюдно. А учитывая вашу ситуацию и твои слова о прошлом старшего Новака…       — Старший Новак состоял в обычной уличной банде Киото. Он не может иметь никакого отношения к организации такого масштаба, как «Кагуцути».       Риндо вздёргивает бровь.       — Уверен? «Кагуцути» раньше базировалась в Киото. Только была намного мельче и менее влиятельна.       — Да.       Нет. Ран не был уверен. Несмотря на известные ему факты, под коркой всё равно скреблось какое-то несоответствие, а чутьё ещё никогда его не подводило.       — Надо потрясти Каташи, — всё-таки решает он, туша окурок об дно пепельницы. — В прошлый раз этот придурок обмолвился, что учился с Новаком в одной школе в Киото. Должен что-то знать про него.       Ответом ему служит молчаливый кивок. Уже цепляясь за балконную ручку, старший Хайтани слышит приглушённое, но требовательное:       — Отпусти её, Ран. Пока ситуация не приняла дурной оборот и не обернулась трагедией. Если информация о Новаке подтвердится…       Риндо на секунду запинается, сверля затылок брата тяжёлым взглядом.       — Майки самолично тебе пулю в лоб пустит, если ты развяжешь войну с «Кагуцути». Она этого не стоит.       «Она этого не заслуживает», — мысленно заканчивает он, замечая, как каменеют плечи Валейны от скрипа двери.       Она вся сжимается при появлении Рана. Прячет руки под стол и наклоняется ниже — непослушные кудри падают на бледные щёки, пряча её от окружающего мира. Пряча от него самого.       Риндо старшему брату никогда не перечил. По юности его немного уязвляло, что Ран во многом превосходит его. Хитрее. Умнее. Влиятельнее. Хладнокровнее. Он брал с него пример и старался во всём соответствовать — не отступать ни на шаг, потому что любил, дорожил и уважал.       Но сейчас… Глядя на его изломанного и измученного соулмейта — соулмейта, которого Риндо очень ждал, выискивая в толпе прохожих и иногда воображая то, какой она будет, — он впервые не знал, как поступить: откреститься от происходящего и продолжить следовать за братом или…

… сделать уже хоть что-нибудь, пока Ран не уничтожил их обоих.

***

      Спустя неделю Валейна впервые выходит из дома. Разумеется, не в одиночестве — Ран отчего-то предлагает ей прокатиться, но она слишком воодушевлена возможностью покинуть эту проклятую квартиру, чтобы задавать лишние вопросы.       Её потряхивает от нетерпения, пока они на большой скорости несутся по трассе. Она даже приоткрывает окно, желая всей грудью вдохнуть драгоценный запах свободы. На то, что воздух пропитан выхлопными газами и промышленным смогом, ей плевать — главное, что не среди четырёх стен и мебели, узоры которой Валейна уже успела выучить наизусть.       Вопросы появляются тогда, когда спустя час машина тормозит возле двухэтажного особняка, что возвышался над зеркальной гладью озера. И всё бы ничего, если бы вокруг не распластались лишь глухой лес да пара подобных особняков по периметру озера.       — Зачем мы приехали сюда? — недоумённо интересуется Валейна, останавливаясь в паре метров от террасы.       Однако дом красив. Современен. С мансардой, арочными окнами и кирпичного цвета черепицей, устилавшей двухскатную крышу — он напоминал типичный европейский домик, где по всем традициям должна жить семья с двумя детьми и золотистым ретривером.       — Хороший дом, правда? — Ран оглядывается сквозь приспущенные солнцезащитные очки. — Я купил его незадолго до твоего побега. Хотел сделать сюрприз, но…       Не считая нужным договаривать, он равняется с ней и проводит пальцами по пыльной поверхности балюстрады — Валейна замечает, как на тёмном дереве остаются неровные полосы.       — Он теперь наш. На неделе сюда перевезут все вещи. Что скажешь?       Ничего. Она молчаливо пялится на довольное лицо Хайтани и не знает, плакать ей или смеяться. Предвкушение от предстоящей прогулки медленно истаивает, на смену радости приходит разочарование и уже знакомое ощущение горечи на языке. В голове вертится одно единственное слово.       Наш.       В нынешних реалиях это звучит, как самая настоящая издёвка, тогда как пришедшая на ум мысль о семье с двумя детьми и ретривером — жестокой насмешкой.       — Мило, — выдавливает Валейна. — Только, как я буду добираться до университета?       Вопрос на засыпку — понимает она, когда замечает проблески неудовольствия в глазах Рана. Он практически не меняется в лице — малознакомый человек вряд ли обратит внимание, но ей не составляет никакого труда уловить тень раздражения.       — Думаю, мы решим это вопрос, — уголки его губ дёргаются в фальшивой полуулыбке.       Он запечатлевает на её лбу поцелуй, а после поднимается на террасу. Среди трели соловьёв и скрипа деревьев раздаётся звон ключей. Валейна так и остаётся стоять перед ступеньками лестницы. Взгляд привлекает полуразвалившийся помост на берегу озера. С подобного они со Стефаном и отцом рыбачили в детстве. Было весело, но по ощущениям будто бы из другой жизни.       Дом не становится ей домом.       Если в квартире Хайтани хотелось удавиться от того, как всё там дышало ими, то каждый дюйм нового дома пропитан пустотой. Интерьер не менее уютен и в тех же пастельных тонах, однако Валейна не испытывает ничего, пока в отсутствие Рана готовит себе завтраки на просторной кухне или дремлет у камина в гостиной.       Её не трогают ни свежий воздух, ни сад на заднем дворе — даже великолепный вид на озеро не интересует, ведь лицезрит она его преимущественно в тот момент, когда желает отвлечься от очередного унижения в кровати.       Это место становится для неё новой клеткой. Разве что теперь хозяин позволяет выпорхнуть чуть дальше, но в остальном — ничего не меняется: всё те же глухие стены, та же тоска, то же чувство безысходности. И пока в городе зацветает сакура, а воздух наполняется весенним теплом, Валейна медленно увядает от одиночества и со скуки перечитывает одни и те же параграфы в учебниках.       — Мне нужно вернуться в университет, — не выдерживает она одним вечером. — Со следующей недели начнётся новый учебный год. Меня отчислят, если продолжу прогуливать.       Развалившись в кресле и покручивая в руке стакан с виски, Ран самодовольно заявляет:       — Мне казалось, я заплатил ректору достаточно, чтобы в твоём табеле не числилось ни одного пропуска.       Валейна досадно поджимает губы. Об этом ей известно, как и том, что он проплатил всю её зимнюю сессию. Не будь Хайтани тем, кто он есть, она бы решила, что ему важна её учёба… Но после всего того, что между ними было, она понятия не имеет, зачем ему это нужно. Не проще ли плюнуть и позволить университету отчислить её, чем отдавать баснословные деньги за обучение?       — Ты мог бы этого не делать, если бы я посещала занятия. Я хочу видеть что-то, кроме дома и…       Приглушённое «тебя» теряется где-то между треском поленьев в камине и шумом ветра за окнами. Откинув голову на спинку кресла, Ран некоторые время разглядывает её из-под опущенных ресниц. Пристально. Вдумчиво. Среди мрака гостиной и высоких потолков он напоминает Валейне чудовище из той самой сказки про замок и розу в колбе.       Вот только она не та, кто способен снять с него проклятье — ей остаётся лишь оттягивать рукава белого свитера и сцеплять пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь от предчувствия чего-то нехорошего.       — Подойди ко мне, — сухой приказ звучит подобно удару хлыста.       Она повинуется, обходя журнальный столик и замирая в полушаге от него. В воздухе сгущается напряжение, оседая внизу живота тяжёлым комом.       — На колени.       Требование действует на неё прямо противоположно. Валейна застывает — даже дыхание затаивает от того, как всё в ней заходится протестом и подстрекает огрызнуться. Язык уже дёргает ядовитая провокация — собака она ему, что ли, чтобы падать вниз при одном слове?       — Зачем? — вырывается вместо грязных ругательств.       Ран одаривает её ласковым взглядом.       — Потому что мне так хочется, — он отпивает немного виски. — В чём дело, Лейна? Ты же уже делала это.       Воспоминания о позоре, где она давилась его членом, а после горько рыдала на полу, ошпаривают спину кипятком.       — Нет, — она отрицательно качает головой. — Я не буду. Больше этого никогда не повторится.       Валейне дорога свобода, но не та, ради которой она должна сидеть перед Раном Хайтани на коленях и позволять ему ещё больше осквернять её.       Ответом ей служит вздох, полный величайшего разочарования.       — Вот поэтому ты до сих пор не посещаешь университет, — назидательным тоном произносит Ран.       Он залпом допивает виски и поднимается с кресла. Тянется к ней, чтобы заправить выбившуюся из пучка прядь — Валейна опускает глаза в пол, чувствуя, как в горле набухает ком.       — Пожалуйста, Ран, — шепчет едва слышно, словно сама боится услышать эти унизительные мольбы. — Я же дала обещание, что никогда больше не сбегу. Это же просто университет. Ты можешь сам отвозить и забирать меня…       — У меня нет столько свободного времени.       — Тогда хотя бы в город, — не сдаётся она, намеренная выпросить хоть что-то, пока глаза наполняются едкими слезами. От собственного раболепия начинает тошнить. — Я же и так делаю всё, что тебе хочется.       «Неужели тебе этого недостаточно, Ран? Неужели тебе мало того, что я уже с трудом узнаю саму себя в зеркале?»       — Дело не в том, что ты всё делаешь, — он подталкивает её к столу и усаживает на край, словно тряпичную куклу. — А в том, как ты это делаешь. Ты же помнишь условия нашей сделки, Лейна? Выполняй их, как следует — и получишь всё, чего пожелаешь.       Валейна содрогается всем телом, когда его пальцы подцепляют края свитера и неторопливо стягивают. Голодный взгляд Рана мажет по обнажённым плечам вместе с холодом из приоткрытого окна — желание закрыться, свернуться в клубок выворачивает наизнанку, но вопреки этому она тянется к ремню на его брюках и шире раздвигает ноги.       Боли давно нет. Ощущения, со временем ставшие привычными, стягивают низ живота томительной истомой и дарят слабые отголоски удовольствия. Но и те Валейна старательно душит, вонзая ногти в плечи Хайтани и сильнее сжимая ногами его таз.       — Ты ведь купил этот дом не для того, чтобы сделать из нас счастливую семью, — сорвано шепчет она ему куда-то в шею. — Ты просто хочешь запереть меня где-нибудь подальше от мира. И как бы я ни старалась выполнять условия нашей сделки…       Валейна отклоняется, упираясь рукой в стол и заглядывая в глаза, полные огня и похоти.       — Ты никогда не выпустишь меня отсюда.

***

      Деревянный помост тянулся на десяток метров от берега. Он был скрипуч и трухляв. Прогнившие балки у самого края постепенно уходили под воду. Снедаемая скукой, Валейна иногда позволяла себе прогуляться по нему — исключительно в отсутствие Рана, потому что он запретил ей приближаться к помосту.       Ей нравилось пускать «блинчики» по воде и наблюдать за тем, как по озёрной глади расходятся круги. На той стороне изредка рыбачил старик — она тоже подумывала выпросить у Хайтани удочку и снасти, но не решалась.       Так и продолжала тоскливо бродить по утопающего помосту, пока одним днём не провалилась под воду.       Всё происходит стремительно. Валейна даже не успевает осознать происходящее — она лишь подходит к краю, чтобы запустить очередной камушек по воде, как под ногами раздается треск, а вымокшие балки заходятся ходуном. Конструкция приходит в движение. Последнее, что ей удаётся увидеть, прежде чем холод парализовал тело — машину Хайтани, резко заворачивающую к берегу.       Плеск воды эхом разносится по округе. Озёрная тишь расходится рябью. Из камышей упархивает цапля и взмывает в ясное голубое небо. На мгновение наступает тишина, а за ней скрип гравия под колёсами затормозившего автомобиля и оглушительный хлопок дверцы.       С немыслимой скоростью Ран выскакивает из салона и несётся к полуразвалившемуся помосту. Скидывает на ходу пальто и пиджак. Позади слышится ещё один хлопок дверцы — Риндо вылетает следом, но остаётся на берегу и невидящим взглядом следит за тем, как брат наперегонки со смертью перепрыгивает через дыры между балками и ныряет в воду.       В одночасье мир Рана сереет и покрывается той же рябью, что и поверхность озера. Картина того, как щуплая фигура его соулмейта исчезает под толщей воды, напрочь вышибает все мысли из головы.       Он не чувствует ни холода, ни оглушающего звона в ушах — остаётся только громкое и ужасающее в своей истине: «Она не умеет плавать».       Для Риндо проходят долгие мучительные секунды, прежде чем брат с хриплым выдохом появляется на поверхности вместе с телом Валейны на руках; для Рана — самые страшные часы в жизни, пока пальцы не улавливают светлую ткань платья и со всей силы не дёргают на себя.       Коснувшись её шеи на берегу, он не нащупывает пульса — и посеревший мир разбивается на осколки. Окружающая обстановка сливается в разноцветные пятна, заволакивается плотным туманом, перед глазами застывают посиневшие от холода губы и обескровленные щёки.       В какой-то момент Риндо касается его плеча и предостерегающе произносит:       — Ты ей сейчас грудную клетку проломишь, — но Ран и самого себя не слышит, продолжая пытаться вернуть её к жизни.       Разбившийся на осколки мир вновь собирается воедино, когда из груди Валейны вырывается лающий кашель вперемешку с потоком воды. Ран делает вдох вместе с ней — в лёгких растекается жгучая боль, словно он сам впервые задышал с тех пор, как нырнул в озеро.       Она начинает хрипеть какой-то бред про спокойствие и тишину, протестующе дёргается в его руках — и на смену облегчению тут же приходит ярость, сметая пошатнувшийся самоконтроль в щепки.       — Что я тебе говорил?! — его крик эхом разносится по местности, пугая птиц на деревьях.       Не дождавшись никакой реакции, Ран впивается в её дрожащие плечи и встряхивает, как мешок с соломой.       — Что я тебе говорил про этот помост?! Что из предупреждения о том, как на нём опасно, было непонятно?! Или ты уже успела отупеть от свежего воздуха и забыть о том, что не умеешь плавать?!       — Ран, прекрати, — одёргивает его Риндо. — Дай ей прийти в себя.       Он кладёт руку на плечо брата, но тот отмахивается и поднимается на ноги. Трясущиеся пальцы зарываются в волосы, тянут до ноющей боли у корней. В ботинках мерзко хлюпает. С промокших брюк струится вода. Такая же промокшая рубашка липнет к телу и просвечивает извилистые линии татуировки.       Рану на эти неудобства абсолютно посрать. Он бешеным взглядом смотрит на белого как полотно соулмейта и постепенно начинает осмысливать случившееся.       — А если бы я не успел? — шипит не своим голосом. Осознание обрушивается на него ушатом воды. — Если бы опоздал хоть на минуту? Ты головой вообще думала перед тем, как лезть туда?!       — Лучше бы ты не успел…       Тихо брошенная фраза заставляет его дёрнуться всем телом.       — Что ты сказала?       Воцаряется молчание — зловещее и густое. Губы Рана поджимаются в тонкую полосу, аметистовые глаза сужаются в хищном прищуре — он весь вытягивается, словно зверь перед смертоносным прыжком.       Риндо, знакомый с этим состоянием — состоянием, когда градус бешенства старшего Хайтани достигает критической точки и проливается кровь, — незаметно делает шаг по направлению к Валейне. Он не собирался встревать в их ссору, но и молчаливо наблюдать за тем, как Ран срывается на своей жене, не мог.       — Лучше бы ты опоздал и дал мне утонуть.       — Заткнись, нахуй! — гаркает Ран.       — А то что? — вдруг с вызовом вопрошает она. — Снова запрёшь меня в доме и изнасилуешь? Или посадишь на цепь, как своенравную суку, которой нужна хорошая дрессировка?       Валейна горько усмехается, поднимаясь на дрожащие ноги. В глазах на мгновение темнеет. Лёгкое платье облепляет её исхудавшее тело, просвечивает белое бельё — Риндо тактично отводит взгляд, тогда как Ран впивается в неё холодно и зло.       — Что ещё ты можешь сделать, Ран, если худшее ты уже сделал? — устало роняет она. — Может, убьёшь всю мою семью? Ты же этого хочешь? Чтобы у меня не осталось никого, кроме тебя, чтобы я осталась рядом и жила лишь одним тобой?! Боже, да это… Да ты же…       Валейна ловит губами воздух, задыхаясь от подступающих рыданий. Её плечи начинают нервно трястись, колени дрожать — и вся она будто бы скукоживается под гнётом обрушивших тягот.       После пережитого у неё начинается самая настоящая истерика.       — Ты же мне всю жизнь поломал, Ран. Уничтожил всё то хорошее, что было в ней — ты меня уничтожил, — из груди вырывается первый всхлип, по мокрым от воды щекам скатываются слёзы. — Лишил выбора и свободы, издевался день ото дня, а теперь удивляешься тому, почему я не желаю жить?       Она качает головой, едва отдавая отчёт самой себе. Случившееся на помосте — досадная случайность, но долгожданное освобождение ещё ни разу не казалось таким близким. Нужно было лишь открыть рот, сделать вдох и…       И Валейна вдохнула.       Она не предприняла ни одной попытки к спасению, заглатывая воду и постепенно погружаясь во тьму, но проклятый Ран Хайтани готов был силками тащить её из объятий смерти.       — Ты не способен ни на любовь, ни на доброту, ни на сострадание — бездушный монстр, который наслаждается чужими мучениями и жаждет заполучить в этом мире всё. И я… я ненавижу тебя, Ран. Ненавижу за то, что ты появился на пороге моей квартиры и даже не попытался начать всё по-другому. Ненавижу за то, что растоптал все мечты в этой жизни. Хотя нет, подожди… Одна всё-таки осталась. Знаешь какая?       Хайтани плотнее сжимает челюсти, мрачным взглядом даёт понять, что лучше бы ей и правда заткнуться.       — Что одним днём твой брат, — её глаза пробегаются по Риндо, смотрящему на неё в ответ с болью и предостережением, — придёт и скажет, что тебя прибили на очередной сделке.       Размахнувшись, Ран отвешивает ей звонкую пощёчину — такую сильную, что Валейна не удерживается на ногах и неуклюже валится на землю.       Удивительно, но среди жгучей боли и всепоглощающего чувства унижения она обращает внимание лишь на то, как ослепительно вспыхивает его обручальное кольцо на солнце — оно же рассекает ей щёку и губу до крови.       — Ран! — возмущенный окрик Риндо с трудом пробивается сквозь звон в ушах.       Он в один шаг преодолевает расстояние и оказывается между ними.       — Пошла в дом. Немедленно, — цедит Ран, прошивая Валейну свирепым взглядом поверх плеча брата.

***

      — Промокни ещё здесь, — Риндо указывает на лопнувший уголок её губы и протягивает ватку, смоченную в антисептике.       — Спасибо за помощь. Но тебе не обязательно…       — Рану сейчас лучше побыть одному, — обрывает он, мельком глядя в окно, за которым у террасы курил старший Хайтани.       Тот уже успел переодеться в сухую одежду, тогда как Валейна по-прежнему сидела в мокром платье. Только полотенце на плечи накинула, но и то уже успело впитать в себя всю влагу и теперь роняло на кухонный пол капли воды.       Она понуро кивает и забирает у него ватку. Вся правая сторона лица пульсирует от боли — ноют даже дёсна, а во рту цветёт привкус крови. Неплохо приложил. Десять из десяти. Сравнить, конечно, не с чем, потому что её никогда не били, но ощущения не из приятных.       Как там любят говорить? Довела? Сама виновата? Нечего было рот раскрывать? Что же, пусть так, но и молчать уже никаких сил не хватало.       Признаться честно, Валейна ждала этого. После всех издевательств Рану оставалось только начать бить её, словно упрямую кобылу. С чем он блестяще справился — вокруг ссадины уже наливался синяк, растекаясь от скулы до челюсти. Спасибо, что зубы не выбил и нос не сломал.       — Мне жаль, что так получилось, — сочувственно произносит Риндо. — Я не успел среагировать.       — Всё в порядке, — лжёт она. — Ты и не должен.       Он вздыхает. Должен. Риндо Хайтани такой же бездушный монстр, как и его брат, потому что на пару с ним рушит чужие судьбы и топчет надежды. Он не испытывает жалости к врагам и засыпает без тени вины после того, как спустит курок перед очередным предателем. Он пытает, ломает, уничтожает — точно так же, как и Ран, — но в отличие от него всё ещё помнит слова о том, что семья превыше всего.       Валейна Новак часть их семьи. Она вошла в круг дорогих людей Риндо, как соулмейт его старшего брата и жена, а значит, он должен защищать её до последнего вздоха.       Пусть она не умеет держать язык за зубами и склонна ко лжи, излишне упрямая и гордая — последнее, на его взгляд, самая прекрасная и ужасная черта её личности. Потому что проще и безопаснее подчиниться Рану, чем справляться с его давлением — и в то же время нужно обладать немыслимой силой духа, чтобы так долго противостоять тому, кому почти нет равных в психологическом насилии.       Но любые недостатки Валейны Новак меркнут на фоне того, что она соулмейт Рана. Только этого достаточно для того, чтобы броситься на её защиту, даже если палачом выступает его горячо любимый старший брат.       — Стефан ищет тебя, — говорит Риндо после недолгого молчания. — Привлекает все свои связи для того, чтобы помочь.       И без того серое лицо Валейны лишается всех красок.       — «Кагуцути», — безжизненно выдыхает она.       Он кивает.       — До нас дошла информация, что твой брат состоял в её рядах, когда она ещё была мелкой уличной бандой, но ушёл после того, как «Кагуцути» набрала влияние и превратилась в преступную группировку.       — Да. Папа поставил ему ультиматум, сказав, что либо Стефан уезжает в Польшу, где его ждёт место в университете и хорошее жильё, либо он собирает свои вещи, уходит жить на улицу и больше никогда не заявляется на порог нашего дома. Заявил, что в этом случае отрекается от него и вычёркивает из всех завещаний, а также лишает пакета акций в компании.       Риндо поднимается с корточек и прячет руки в карманы брюк. Взгляд неустанно возвращается к окну, всё время натыкаясь на напряжённую спину Рана.       — Как его смогли так легко отпустить из группировки? — интересуется он, не понаслышке зная, что из подобных мест выбираются лишь в пакете по частям.       Валейна невозмутимо пожимает плечами.       — Я думала, что основателям не нужно разрешение, чтобы уйти.       — Основателям? — он поворачивается к ней и удивлённо вздёргивает брови. — Твой брат был тем, кто основал «Кагуцути»?       — Не только он. Их было пятеро или шестеро. Я не вдавалась в подробности, но знаю, что именно Стефан дал банде это название. Ваши источники не нашли эту информацию?       Вместе с последним вопросом в её голосе проскальзывает презрение, но Риндо ничуть не обижается. На самом деле, ему даже приятно — это куда лучше, чем бесцветный и дрожащий шёпот. Ведь если злится, значит, приходит в себя — значит, ещё не сломлена.       — Нет.

***

      — Он был одним из основателей «Кагуцути».       — Кто? — спрашивает Ран таким голосом, что сразу становится понятно — ему плевать.       Риндо облокачивается на перила террасы и достаёт пачку сигарет.       — Новак.       Среди шелеста деревьев слышится приглушённое мычание. В голове у Рана сплошная каша и никотиновый смог. Глотку разъедает дым, но он подносит к губам третью по счёту сигарету и глубоко затягивается. Сглатывает вязкую слюну. Смотрит на собственные пальцы — трясутся так, что пепел осыпается.       — Я не отпущу её, — произносит после недолгой паузы.       — Она не принадлежит тебе.       — Она мой соулмейт и жена.       Риндо проглатывает досадный стон.       — Ты ей половину лица рассёк и почти довёл до нервного срыва, а всё то, что происходило до этого… Это ненормально, Ран.       Он слышал много историй о соулмейтах. Счастливых и не очень. Удачных и неудачных. Одни приходят к гармонии с самых первых дней, другие — достигают её годами. Встречаются и те, кто изменяют — даже те, кто бьют, несмотря на предрассудки о том, что связь соулмейтов концентрирует все чувства на истинной и не позволяет причинить ей боль. Очевидно, всё это ложь, иначе Ран…       Иначе всё было бы по-другому.       — Никто не посмотрит на то, что вы соулмейты, если Новак заявится на наш порог вместе с остальным руководством «Кагуцути», — отзывается Риндо, комкая в руках пачку сигарет.       При взгляде на посеревшее лицо старшего Хайтани курить резко расхотелось. Он с трудом удерживался, чтобы не вытянуть из его трясущихся пальцев сигарету.       — Они не осмелятся развязать войну с «Бонтен» из-за какой-то девчонки, даже если она младшая сестра их основателя, — возражает Ран. — Новак уехал из страны три года назад. Кем бы он ни был и какой бы вклад в становление «Кагуцути» ни внёс, он больше не у дел. За это время многое поменялось. Всю эту ситуацию скоро спустят на тормоза и забудут.       Он был больше чем уверен, что та сошка, сделавшая заявление неделю назад, действовала исключительно по приказу старшего Новака, но никак не с позволения остального руководства. Нужно быть самоубийцами, чтобы бросить открытый вызов группировке такого масштаба, как «Бонтен». Скоро всё уляжется. Никто не станет ему помогать.       — А если нет?       Хайтани тушит окурок об перила и щелчком пальцев отправляет его в ближайшие кусты.       — Тогда я убью его, — хмыкает он. — И проблема решится сама собой.

***

      Спальню озаряет вспышка молнии, подсвечивая гарнитур из светлого дерева и распахнутое настежь окно. Проснувшись от раската грома, Ран переворачивается на бок и взглядом застаёт пустоту на правой стороне кровати. С губ слетает тяжёлый вздох.       Снова ушла спать в гостиную.       Но вопреки ожиданиям, он находит Валейну на кухне. Сидя на краю стола, она бесцельно пялилась в окно и покручивала в руках бутылку с текилой. Открытую.       — Что ты здесь делаешь? — хриплым ото сна голосом интересуется Ран.       Она не вздрагивает — даже головы не поворачивает, словно почувствовала его присутствие задолго до появления. Её рука вдруг взмывает в воздух, демонстрируя чуть меньше четверти выпитого из бутылки.       — Будешь?       — Нет.       — Как хочешь.       Пожав плечами, Валейна подносит горлышко к губам и делает глоток. Морщится, но стоически терпит схватившую горло горечь. По её телу струится шёлковый халат, подчёркивая поясом стройную талию и открывая вид на длинные ноги. В редких всполохах молнии она со своими буйными кудрями и полупрозрачной кожей напоминает ему призрака.       — Как ты встретил меня? — неожиданно вопрошает она.       Ран на секунду теряется, не припоминая, чтобы её хоть когда-нибудь интересовали подробности его жизни.       — Ты выходила из торгового центра, а я стоял на другом конце улицы. Лил дождь, но народу всё равно было много, поэтому ты быстро затерялась в толпе прохожих.       Валейна поджимает губы — она даже не помнит этот день.       — А как нашёл?       Он приваливается к косяку и пожимает плечами.       — Юта отследил тебя по дорожным камерам. Вплоть до подъезда дома и квартиры.       Их встреча вывернула Рана наизнанку и заправила обратно. Когда взгляд по чистой случайности вычленил из толпы кудрявую макушку, у него затряслись поджилки. Увидев её лицо — до одури красивое лицо иностранки, он разлетелся на атомы и вновь собрался воедино. Каждая клетка в его теле потянулась к ней с немыслимой силой, словно в одночасье Рана привязало к Валейне невидимыми путами и рывком дёрнуло вперёд.       Он побежал. Ему сигналили машины и кричали проклятия водители. Пешеходы косо смотрели и неодобрительно цокали, когда он расталкивал людей. Плевать. Всё сузилось до непреодолимого желания поймать Валейну Новак.       Не поймал. Вымок до нитки, а её так и не нашёл.       — Знаешь, когда я упала… — начинает Валейна и вдруг осекается. Делает ещё один глоток. Ран прослеживает за этим движением, замечая, как подрагивают её руки. Пьяна. Впервые при нём. — Там было так спокойно и темно. Я будто парила в небытие и не думала ни о чём: ни о своей жизни, ни об учёбе, ни о тебе. Мне не хотелось всплывать на поверхность и вновь возвращаться сюда.       Она поворачивается к нему — новая вспышка молнии подсвечивает её поддетое хмелью лицо. В фиолетовых глазах сияют осколки разбитой жизни и простая человеческая усталость.       — А потом ты вытащил меня оттуда. И когда я открыла глаза, то мне показалось, что надо мной нависло чудовище, которое хочет забрать моё сердце. Иронично, да?       По её губам ползёт печальная усмешка. Валейна порывается выпить ещё, но Ран в два шага сокращает расстояние между ними и вытягивает из рук бутылку.       — Хватит. Тебе уже достаточно.       — Конечно, — фыркает она. — Запрети мне ещё и это.       Он устало вздыхает и беспрепятственно вклинивается между её ног, а затем, покрутив в руках бутылку, тоже подносит ко рту и делает большой глоток. Алкоголь обжигающей волной скатывается по горлу и оседает тёплым комом в желудке. Хорошо…       Некоторое время между ними царит тишина. За окнами накрапывает дождь, выстукивая по карнизу одну ему известную мелодию. Оперевшись руками об стол, Ран задумчивым взглядом блуждает по лицу Валейны — она же рассматривает его в ответ с той же рассеянностью, не предпринимая никаких попыток отстраниться.       — Я испугался за тебя, — первым нарушает он молчание. Не в силах сдержать себя, подаётся ближе и кончиком носа касается запёкшейся на скуле ссадины. В объятой мраком душе шевелится давно забытое чувство вины. — Сегодня я впервые потерял контроль над собой. В тот момент, когда я не почувствовал твоего пульса… Мне показалось, что моя жизнь оборвалась вместе с твоей. Я думал, что никогда не увижу тебя. Боялся, что не успел и потерял тебя навсегда.       — Я никогда не принадлежала тебе, — повторяет она слова Риндо, — чтобы ты мог меня потерять.       — Ошибаешься. Ты была предначертана мне с самого рождения, Лейна. Ты всегда принадлежала мне. Одна ты это всё никак не поймёшь.       Ран проводит губами по её щеке и замирает над припухшим уголком рта. Валейна рвано выдыхает, обдавая его запахом алкоголя и чего-то сладкого. Карамельные конфеты — обёртки от них валялись по всему столу.       — Скажи, — она поднимает на него полные боли глаза, — почему ты так жесток ко мне, Ран? Чем я заслужила всё это? Я никогда не нарушала закон и никому не желала зла. У меня была хорошая жизнь, правда, хорошая… У меня были друзья, которые поддерживали и помогали мне, учёба в университете… Ты знал, что я третья по успеваемости на потоке?       — Знал. Я узнал о тебе всё.       — А знал, о чём я мечтала? Очевидно, нет, потому что тебя это никогда не интересовало, — с сожалением вздыхает Валейна. — А мечтала я путешествовать. Мне хотелось объездить всю Европу, ведь кроме Польши и Испании я больше нигде не была… А твоё появление всё перечеркнуло. Ты не спросил меня ни о чём — просто взял, потому что посчитал, что тебе это позволено. Почему ты не попытался по-другому, Ран? Почему решил, что похитить и изнасиловать меня гораздо проще, чем попытаться наладить отношения?       — А ты бы дала мне шанс по-другому? — Ран губами ловит одинокую слезинку, скатывающуюся по её щеке.       Она замолкает, не зная ответа. Могло ли у них вообще быть по-другому? По-человечески? Без насилия и его больного стремления власти над ней?       Могло.       Те сны, о которых твердят люди — сны о параллельных жизнях со своим соулмейтом. Валейна видела их. Один ей запомнился особенно хорошо, потому что в нём она защищала его. С Рана ручьём лилась кровь — он едва стоял на ногах, тогда как она с пистолетом в руках и клокочущим в груди страхом закрывала его собой. Словно волчица своего израненного вожака — не подпускала и никому не давала вцепиться ему в глотку.       Во снах мелькало множество разноцветных картинок, где они пили чай на кухне и засыпали вместе на диване; ругались до криков и мирились на ближайшем столе — и в тех жизнях у них не всегда складывалось всё гладко, но они жили.       — Ты тоже видела сны, да? — Ран слабо улыбается, увидев подтверждение своей догадки на её лице.       Он уже давно подозревает, что у неё проявляется связь, иначе она бы не выпила все анальгетики, желая заглушить симптомы.       — Там мы другие.       — Да, — кивает Валейна. — Там я люблю тебя.       Хриплый, пьяный шёпот отзывается дрожью в его позвоночнике. Когда Ран прижимается к её рту сухими губами — впервые не грубо и не жадно, а ласково и даже просяще, — она отвечает, позволяя углубить поцелуй. Но не из-за вспыхнувшего вдруг желания и не от алкоголя, ударившего в голову — нет, ничего подобного.       Валейна просто устала. Она устала сражаться и пытаться отстоять свою честь, которую давно уже истоптали. Она устала защищаться — зачем, если его удары разбивают любую броню и попадают точно в цель? Она устала от постоянных кошмаров и разъедающего чувства безысходности. Она устала верить в спасение и надеяться на лучшую жизнь, которой у неё никогда не будет. Она… всё. Выдохлась.       У неё больше не осталось сил — не тех, которые могли бы одолеть её соулмейта. Как сильно бы в неё ни верил Стефан, говоря о том, что ей всё по плечу, этого недостаточно, чтобы победить Рана Хайтани. Кем вообще нужно быть, чтобы превзойти его во всех этих манипуляциях? Самим Дьяволом?       Но Валейне никогда не стать Дьяволом, поэтому она расслабляется и позволяет Рану делать с ней всё, что ему заблагорассудится. Он стягивает с её плеч халат и укладывает на стол, однако не спешит покрывать ключицы засосами и сминать бёдра до синяков — любуется белоснежным сиянием её кожи во вспышках молний за окном и лихорадочным блеском полуприкрытых глаз.       — Смотри на меня так всегда и, клянусь, я преподнесу весь мир к твоим ногам, — обещает Хайтани, обводя языком контур её обветренных губ и слизывая каплю крови из лопнувшей ранки. Во рту поселяется металлический привкус, мешаясь с горечью текилы и тягучим желанием.       Он знает, что завтра Валейна вновь соберёт себя по частицам и воспрянет из пепла, подобно фениксу; будет сбегать по ночам в гостиную и сцеплять зубы в момент удовольствия — но сегодня…       Сегодня она позволит ему всё — и Ран возьмёт сполна. Не оставит ей ничего, кроме собственного имени на устах и предплечье.       Его ладони ложатся на её талию, пальцы очерчивают плоский живот, опускаются ниже — и разум мутнеет от того, какой влажной и горячей она оказывается там. Первый стон, сорвавшийся с её губ и тут же потонувший в шуме дождя, звучит мелодией для его ушей и отзывается томительной истомой в паху.       Не в силах терпеть, Ран торопливо избавляется от домашних штанов и стаскивает с неё промокшее бельё. Из его рта вырывается сорванный выдох, когда она послушно раздвигает ноги — не от безысходности и страха боли, а от невыносимой нужды ощутить его член внутри себя.       — Скажи, что хочешь меня, — исступлённый шёпот касается щёк. Размазывая головкой смазку по половым губам, Ран прислоняется своим лбом к вспотевшему лбу Валейны и неустанно требует: — Скажи, что я нужен тебе…       … так же сильно, как и ты мне.       Но она молчит. Опьяневшие глаза смотрят на него с жаждой — жаждой, которую он мечтал увидеть не меньше, чем покорность; которая жгла её так же мучительно, как и его самого; которая умоляла его утолить её.       — Три слова, Лейна. Скажи их.       В тишине слышатся шквальные порывы ветра и перестук дождя — снаружи разразилась гроза, оглушая местность раскатами грома, — но за долгие секунды из её рта не вылетело ни единого звука.       И Ран сдаётся, падая в бездну фиалковых глаз.       Он проникает в Валейну до самого основания и не может сдержать удовлетворённого стона при виде того, как искажаются черты её лица в приступе наслаждения. Она вцепляется пальцами в его плечи и запрокидывает голову, открывая доступ к шее. Поддавшись искушению, Ран вцепляется в неё зубами и одновременно с этим начинает двигаться в ней.       Рвано. Грубо. Сминая пальцами бёдра и зализывая укусы. Стол начинает ходить ходуном — на пол сыплется мелкая утварь, стоявшая на краю бутылка текилы опрокидывается и со звоном разбивается об пол.       Щёки Валейны пылают нездоровым румянцем, приоткрытые губы блестят от слюны — распятая на столе и задыхающаяся от мощных толчков, она кажется ему плодом неземного искусства.       — Валейна, — словно непрестанную молитву тянет Ран, зачарованно глядя на то, как призывно выгибается её тело навстречу его движениям.       Плевать. Когда-нибудь она скажет ему, как сильно нуждается в нём, и будет слепо следовать за ним. А пока он уступит ей, позволив вцепиться в свои плечи и притянуть ближе, чтобы завтра одолеть её окончательно.       Валейна кончает с громким криком, чувствуя, как собственное тело распадается на кусочки и окончательно предаёт её. Ведомое ещё слабыми отголосками связи, оно вынуждает уткнуться носом в ключицу Хайтани и впервые ощутить, как сладостная судорога сводит мышцы.

***

      Следующим днём на порог заявляется Риндо. Мучаясь от похмелья, Валейна колоссальными усилиями добирается до двери и щёлкает замком. Она не утруждает себя вопросами о том, кто там мог припереться — даже в глазок не смотрит, зная, что кроме младшего Хайтани сюда никто не мог заявиться.       — Рана дома нет. Если ты… — начинает она, но Риндо жестом перебивает её и ступает за порог.       — Я в курсе, поэтому и приехал.       — Зачем? — Валейна вздёргивает бровь. Под рёбрами начинает скрести надежда. — Что-то случилось?       — Нет, — он хмуро оглядывает зияющий синяк на её щеке и надетый наизнанку свитер. — По крайней мере, не то, чего ты всегда ожидаешь. Сделаешь кофе?       Недолго думая, она кивает и порывается проводить его на кухню, но с досадой вспоминает, что с прошлой ночи та похожа на побоище — и ведёт в гостиную. Риндо не задаёт лишних вопросов, но его брови ползут вверх, когда из коридора он углядывает разбитую бутылку текилы и валявшийся халат с бельём в углу.       Валейна на скорую руку варит кофе и ставит на журнальный столик две чашки. Её руки немного подрагивают — волнуется, потому что с младшим Хайтани они оставались наедине в очень редких случаях и не больше получаса, пока Ран отходил по делам.       Он никогда не приезжал исключительно к ней.       — Ты хочешь о чём-то поговорить? — догадывается она, усевшись в кресло напротив него.       Не желая тратить время на положенные прелюдии, Риндо вытаскивает из внутреннего кармана пиджака конверт и кладёт на стол.       — Внутри паспорт на имя Вайноны Томпсон, урождённой американки из штата Пенсильвания, билеты на самолёт и все необходимые миграционные документы.       Он воочию видит, как на тусклом лице Валейны мелькает сначала тень недопонимания, а спустя пару секунд тишины — величайшее в мире изумление.       — В следующий четверг Ран уедет на несколько дней в Кавагути, чтобы заключить сделку с потенциальными партнёрами. В пятницу я заеду за тобой и отвезу к твоему брату. Уедете из Японии навсегда.       Долгие минуты между ними властвует тишина. Риндо откидывается на спинку кресла, давая ей время осмыслить услышанное, тогда как сама Валейна невидящим взглядом пялится на белоснежный конверт. И без того трещащая по швам голова начинает гудеть от роя мыслей и самых различных предположений.       Он что… предлагает ей… бежать? Свободу?       — Если это какая-то шутка, — слова застревают в горле вместе с выпитым ранее кофе, — или проверка на верность от Рана…       — Ран понятия не имеет о том, что я здесь. Всё абсолютно серьёзно.       — Тогда, — она вскидывает голову, впиваясь глазами в его невозмутимое и до боли похожее на старшего брата лицо, — зачем? Почему ты мне помогаешь? Разве…       Разве Риндо Хайтани не всегда стоит на стороне Рана? Разве не он помог ему найти её в прошлый раз? Разве ему есть до неё дело?       — Потому что так будет лучше для всех, — отвечает он и мысленно добавляет: «Потому что ты этого не заслуживаешь».       Риндо Хайтани не благородный рыцарь, который желает спасти принцессу от ужасного чудовища. Он отпетый ублюдок и преступник, который и пальцем бы не пошевелил, случись подобная ситуация с соулмейтом Санзу или Какуче — не помог бы, даже если бы у него в ногах ползали, умоляя о спасении, — ведь до других ему нет никакого дела.       Валейна Новак не умоляла. Она ни разу не пожаловалась ему, даже не намекнула, продолжая прятать запятнанное тело под мешковатой одеждой и предполагать, что не дождётся ни помощи, ни сострадания.       Однако ему было жаль её, но сильнее жалости Риндо снедал страх. Потому что если из его жизни исчезнет Валейна Новак, он поскорбит и смирится, но если что-то случится с Раном…       Риндо не уверен, что сможет существовать в этом мире без него. А Ран вряд ли сможет существовать без Валейны, ведь когда-нибудь она не выдержит — такого никто не выдержит. Безусловно, её силе можно позавидовать, но даже сильные рано или поздно ломаются.       Кто-то должен был разорвать этот замкнутый круг.       — Он никогда не простит тебя, — качает головой Валейна.       В ответ Риндо лишь пожимает плечами. Пусть так. С его ненавистью он уж как-нибудь справится.       — В пятницу будь готова к двенадцати. Собери всё только самое необходимое, — уже в прихожей даёт ей указание. К кофе он даже не притрагивается, хоть и знает, что варит она его отменно.       Валейна кивает, по привычке оттягивая рукава свитера. В груди вновь пылает вера — так ярко, что от предвкушения она с трудом может устоять на ногах.       — И, Лейна… — Риндо на секунду запинается, вновь пробегаясь взглядом по её фигуре.       — Да?       — У тебя свитер наизнанку.

***

      Неделя тянется мучительно медленно. Валейне с трудом удаётся держать себя в руках и оставаться такой же безразличной ко всему, чтобы не вызвать и малейших подозрений. Ей всё кажется, что Ран видит её насквозь — даже рядовые вопросы о том, чем она планирует заниматься в его отсутствие, звучат с подвохом и вызывают нервную дрожь.       Одна мысль о том, что он может догадаться или найти конверт, который Валейна каждый день перепрятывает и даже жалеет, что не отдала его обратно Риндо — вселяет в неё первобытный ужас.       Любая ошибка, любая оплошность может всё испортить — и она до последнего дня не может поверить в то, что желание Риндо помочь ей не плод больного воображения.       В вечер четверга она, по обычаю, провожает Рана до двери и позволяет ему запечатлеть поцелуй на её лбу, но ещё долго стоит у окна и смотрит вслед унёсшейся прочь иномарке. Росшая день за днём связь заходится воплем и скручивает тело мучительным спазмом — чувствует, что они больше никогда не увидятся.       Валейна проглатывает три таблетки анальгетиков и уходит в гостиную, где половину ночи лежит без сна, невольно воскрешая в памяти минувшие месяцы. На мгновение удивляется тому, как ей удалось сохранить рассудок и пережить случившееся, а потом просыпается от кошмара под утро и понимает, что ничего не удалось. Она треснула, и разверзшуюся пропасть внутри неё ничто не способно залатать.       К половине двенадцатого Валейна уже сидит в холле, сминая потными пальцами конверт и напряжённо пялясь в зеркало. Собственное отражение смотрит на неё шальным взглядом — предвкушение свободы заставляет кровь закипать в жилах.       Когда за стенами слышится скрип гравия под колёсами автомобиля и последующий хлопок дверцы, она вскакивает с кушетки и распахивает дверь с полной уверенностью, что за ней Риндо, но… сталкивается нос к носу с Раном.       И душа у неё падает в пятки.       — Лейна? — не ожидавший, Хайтани удивлённо вздёргивает бровь и проходится взглядом по её обескровленному лицу. Замирает на спортивной сумке в руках.       Ему хватает доли секунды, чтобы всё понять и столь же быстро совладать с эмоциями, в то время как Валейна застывает, словно жертва перед хищником.       — Куда собралась? — бесцветность его тона заставляет её спину покрыться холодным потом и отступить на полшага назад.       Она приоткрывает губы, силясь выдать хоть какое-то оправдание — только зачем, если он уже всё осознал? — но вылетает лишь сдавленное:       — Ран…       Конверт выпадает из её окаменевших пальцев и с тихим стуком приземляется на пол. Солнце приветливо светит на улице, лёгкий ветерок колышет зеленеющую траву и призраком проскальзывает между ними, но ничего из этого она не видит, уставившись на одетого во всё чёрное Хайтани.       Как в их первую встречу в квартире.       Это было больно. Больнее, чем изнасилование и пощёчина. Больнее любых обидных слов. Больнее, чем всё то, что Валейна когда-либо переживала. Ей вдруг захотелось ударить его, а потом расплакаться — так горько и по-детски, чтобы в приступе безудержных рыданий заглушить боль от очередной неудачи.       Ран поднимает конверт и переступает порог дома. Но открывать не спешит. Он снимает обувь, вешает пиджак на крючок — в полной тишине, не говоря ни слова. Вжавшись всем телом в шкаф, Валейна неотрывно следит за каждым действием и зажмуривается при его приближении. Ждёт удара — даже зубы сцепляет, веря, что в этот раз он точно не пожалеет и что-нибудь сломает ей, — но Хайтани лишь проходит мимо и в гостиной, бросив кобуру на стол, устало падает в кресло. Раздаётся шелест бумаги.       — Жизнь тебя ничему не учит, да? — спрашивает он, мельком оглядывая билеты и хватаясь за поддельный паспорт. — Вайнона Томпсон. Тебе подходит. Такое… романтичное, мечтательное. Иди сюда, хватит стены обтирать. Я ничего тебе не сделаю.       Но Валейна не верит. У Рана на лбу вена от бешенства пульсирует. Остановившись перед журнальным столиком, она замечает в его глазах непроглядный мрак и желание придушить её собственными руками. Становится дурно.       — А я всё гадал, чего же ты всю неделю такая покладистая и услужливая, — усмехается он. — Уж было решил, что та ночь смогла что-то изменить между нами, раз ты так тепло провожала меня на работу каждый день.       — Та ночь была просто… — она осекается, не узнавая собственный голос — тусклый, безжизненный. — Она ничего не значила. Это была…       Передышка. Минутная слабость. Желание забыться и почувствовать хоть толику жизненного тепла, даже если её мог дать тот, кто это тепло когда-то и отобрал.       — Между нами никогда ничего не изменится. Я говорила, что всегда буду ненавидеть тебя и не смогу смириться. Я никогда не полюблю…       Звук рвущейся бумаги заставляет Валейну умолкнуть. Не отрывая взгляда от её лица, Ран начинает неспешно вырывать страницы из паспорта: одна за другой, они сыпятся ему в ноги — точно так же, как и её вновь разрушенная вера в спасение.       — Ты нарушила условия нашей сделки, — беспечно произносит он, принимаясь за билеты. — Стало быть, ничего не мешает нарушить и мне.       Непрозрачный намёк на убийство Стефана сковывает её тело холодом. Взгляд отчего-то падает на пистолет, торчавший из кобуры. Сжав руки в кулаки, Валейна опускает глаза в пол и отчаянно шепчет:       — Я не могу больше так жить, Ран. То, что ты делаешь со мной… Отпусти меня. Я не пойду в полицию и не буду пытаться посадить тебя в тюрьму — вообще никому не скажу о том, что здесь было. Только дай уехать. Пожалуйста.       — Нет.       — Пожалуйста, — повторяет вновь и вновь, словно заводная кукла. — Даже если связь проявится, она не сотрёт того, что ты со мной сделал. У нас нет будущего — ничего нет и не будет. Не в этой жизни.       На последних словах Ран отбрасывает от себя оставшиеся бумажки и поднимается с кресла. Сокращает расстояние в два шага — Валейна в страхе сжимается и вздрагивает, чувствуя прикосновение холодной ладони к шее.       — Ты никогда отсюда не уйдешь, — тихо, глядя ей в глаза, произносит он. — Можешь ненавидеть меня сколько душе угодно и столько же сопротивляться, но я никогда не позволю тебе покинуть ни этот дом, ни этот город, ни меня.       Из её горла вырывается невнятный звук, похожий на предсмертный стон. Колени подкашиваются. Хайтани сильнее смыкает пальцы на её шее и продолжает говорить, но слов она не разбирает. Вместо них в ушах застывает яростное биение сердца и душераздирающий треск.       «Наверное, с таким звуком умирает надежда и ломаются люди», — проносится в голове, пока Валейна затуманенным взглядом следит за тем, как двигаются его губы.       — Я никогда не отпущу тебя, Валейна, — по слогам припечатывает Ран. — Ты будешь рядом со мной до самой смерти.       Его пальцы разжимаются, и она безвольно сползает вниз, приземляясь на колени подле его ног. Её голова понуро опускается, кудри рассыпаются по дрожащим плечам. Остекленевшие глаза безжизненно смотрят в полосы паркетного пола.       Дом окутывает глухое безмолвие.       Удовлетворённо хмыкнув, Ран разворачивается, чтобы уйти, но застывает в проёме, когда слышит шорох и следом за ним щелчок. Его губы сковывает усмешка — этот звук он не мог спутать ни с чем, потому что слышал его едва ли не чаще приветствий.       — Ты не выстрелишь, — уверенно заявляет. — Не трать ни моё, ни своё время.       — В тебя нет.       Он зависим от неё. Валейне всегда казалось, что ему важно лишь покорить её, а после он потеряет интерес и избавится от неё, как от наскучившей игрушки. Но в день, когда она чуть не утонула, поняла — это не так. Мертвенно бледное лицо, бешеные глаза, дрожавший голос — Ран Хайтани выглядел так, словно сам находился на волосок от смерти. Той же ночью он сам признал, что зависим от неё, тем самым дав в руки величайшую власть.       Власть над ним.       И когда Ран оборачивается, видя приставленный к её груди пистолет; когда напряжение одолевает всё его тело; когда на лицо наползает животный ужас, Валейна лишний раз убеждается — сильнее желания обладать внутри него только страх потерять её.       Потому что он хронически болен ею. Потому что её смерть уничтожит его до основания.       — Положи обратно на стол, Лейна, — излишне беспечно тянет. — Там всё равно нет патронов.       Она качает головой, не веря ни единому слову.       — Уйди с дороги, Ран. Иначе я убью себя.       Валейне не хочется умирать. Честно, не хочется. Ей страшно прижимать к своей груди пистолет, а ещё страшнее промахнуться и не попасть в сердце. Наверное, это чертовски мучительно — умирать от кровопотери и понимать, что до смерти осталось совсем чуть-чуть.       Валейне не хочется умирать, зная, что где-то там счастливые родители ждут её новых сообщений и фотографий, а Стефан ждёт её в оговоренном месте.       Валейне не хочется умирать, потому что на жизнь у неё столько планов и целей — она же до сих пор не попробовала кофе с перцем! И не посмотрела всю Европу! И не запустила монету в фонтан Треви!       Валейне не хочется умирать, но… но она больше не может так жить. У неё закончилось всё, что могло хоть как-то подстегнуть идти дальше. Ей просто нужен покой.       И Ран усматривает это — не на её удивительно спокойном лице, а будто в ней самой что-то меняется.       — Опусти пистолет, — не своим голосом требует он, делая шаг к ней. Она тут же плотнее прижимает дуло к груди, ощущая холод стали даже через водолазку. — Я отпущу тебя. Уедешь туда, куда захочешь.       На её прекрасных фиалковых глазах набухают слёзы.       — Поклянись. Поклянись, что не будешь искать меня. Дашь мне свободу.       Он отвечает, не колеблясь:       — Клянусь, — и это становится его ошибкой, потому что в глазах у него горит совсем иное.       Ты будешь со мной до самой смерти.       По лицу Валейны вдруг скользит мягкая улыбка, преображая черты осунувшегося лица и настораживая Хайтани.       — Пожалуй, ты прав, дорогой муж, — произносит ласково. — До самой смерти.       Она кладёт трясущийся палец на курок. Побелев до неузнаваемости, Ран срывается с места. Он успевает — успевает накрыть её руки своими, прежде чем стены сотрясает выстрел.

***

      Риндо чувствует неладное ещё на подъезде к дому. Несмотря на солнечную погоду и окружавший местность лес, вокруг стоит абсолютная тишина — не слышно даже привычного щебета птиц, словно нечто спугнуло всё живое около дома.       Увидев припаркованную у входа машину Рана, он плотнее стискивает руль. Ему уже известно, что его сделка сорвалась, однако сообщили об этом слишком поздно, чтобы успеть предпринять хоть что-то.       Внутри дома стоит гробовая тишина. Чувство тревоги пронизывает его до самых пят, когда внимание привлекает валявшаяся в коридоре спортивная сумка. Но всё это меркнет, стоит Риндо зайти в гостиную и увидеть своего брата с Валейной на руках. Мёртвой.       — Я не успел, — хриплый шёпот пробирает его до самых костей. — Опоздал всего на долю секунды.       От голоса брата у Риндо по позвоночнику бегут мурашки, а от сгорбленного и просто-таки никакого вида — подгибаются колени. Вымазанный в крови от скул и до самых ног, Ран выглядит жалко — увидь кто-то из врагов его отрешённый взгляд и лишённое всех человеческих эмоций лицо, тут же пристрелит, потому что ещё никогда старший Хайтани не выглядел так уязвимо.       — Что произошло? — зачем-то спрашивает Риндо.       Ему хочется что-то сказать — необходимо, — чтобы заглушить эту давящую тишину и не позволить брату молчать, иначе начинает казаться, будто в доме не один труп, а два.       Но Ран не отвечает. Тогда Риндо порывается подойти, но замирает в двух шагах, поняв, что не может оторвать взгляд от влажных от крови кудрей и ещё розоватых губ.       В окровавленных руках своего соулмейта Валейна Новак напоминает фарфоровую куклу. Её слипшиеся от слёз ресницы отбрасывают тени на гладкие щёки — на секунду кажется, что она откроет глаза и взглянет на мир двумя безднами, окрашенными в яркий фиолетовый цвет. Невыносимо яркий — Риндо всегда удивлялся тому, как её глаза потрясающе контрастировали с белизной кожи и пухлыми губами.       Он присаживается неподалёку — в полуметре от лужи крови — и достаёт пачку сигарет. Но едва поднеся к губам, слышит монотонное:       — Знаешь, что она сказала в последние секунды?       — Что?       Видят боги, Риндо не желает знать ответа. И лицезреть это изломанное тело на руках Рана тоже не хочет. Его вдруг одолевает невыносимое желание схватить брата за шкирку, вытащить из дома и сжечь здесь всё к чёртовой матери.       — Ты можешь сколько угодно принуждать меня и держать при себе, но тебе никогда не заполучить моего сердца, — произносит он спустя долгие минуты. — В этой битве тебе не выиграть, Хайтани.       Ран вдруг усмехается каким-то своим мыслям и подцепляет пальцами кудрявую прядь. И без того дёрганая ухмылка начинает кривиться, будто её наспех прибили к губам ржавыми гвоздями. Он опускает голову и зажмуривается — в какой-то момент кажется, что он сейчас закричит во всю глотку. Риндо и сам зажмуривается, готовясь к тому, как его собственное сердце разобьётся тысячью осколков.       Но ничего не происходит.       Младший Хайтани докуривает сигарету. Тут же поджигает вторую. В голову закрадывается мысль о том, что это к лучшему. Валейна Новак ему нравилась. Он искренне желал ей помочь, но глубоко в душе понимал, что спасти её может только смерть. Потому что Ран бы не успокоился — всю жизнь бы потратил, но отыскал.       А так… Возможно, ему удастся смириться.       Миллионы людей теряют соулмейтов, и не всем удаётся это пережить, но и его старший брат далеко «не все».       Они справятся. Осталось только решить вопрос с Новаком.

Три месяца спустя.

      Букет пушистых розовых пионов бесшумно приземляется на разогретую солнцем землю. Ран Хайтани отходит на два шага назад, безучастным взглядом пробегаясь по мраморному надгробию. Серое. Невзрачное. Отвратительное в своём существовании — до боли знакомые инициалы на нём выглядят ещё отвратительнее.       С каждой проведённой секундой и новым дуновением ветра ему всё меньше хочется здесь находиться. Внутри жжёт острое желание разнести всё к херам собачьим: и сожжённые благовония, и затёртого плюшевого дракона, и ещё два свежих букета — не оставить и камня на камне.       Не должно быть здесь никаких надгробий, благовоний и блядских букетов — её здесь быть не должно.       — А я всё гадал, когда же ты соизволишь вылезти из своей пещеры и явиться сюда, — раздаётся за спиной знакомый голос. — Ещё и в день её рождения. У тебя хоть капля совести есть, Хайтани?       — Новак, — Ран не удосуживается ни кивнуть, ни повернуться. — Не могу сказать, что рад встрече с тобой.       — Язвишь? Повернись.       Вздохнув, он разворачивается и никак не меняется в лице при виде наставленного на него пистолета. Всё внимание забирают такие похожие на Валейну черты чужого лица и пружинистые кудри у скул. Впервые за три месяца между рёбер что-то шевелится, оживляя загнившее и засохшее нутро, но одного взгляда в серые глаза достаточно, чтобы всё вновь затихло.       Не то. Не соулмейт.       — Смотрю, жизнь тебя потрепала, — Стефан злорадно улыбается, заметив, следы усталости и разбитости на лице Хайтани. — Ничего не хочешь сказать? Может, как тебе жаль, что ты убил мою сестру? Или извинишься перед нашими родителями, вместо того, чтобы таскать эти бесполезные букеты и жечь благовония? Какое, к слову, право ты вообще имеешь это делать?       — Тебе нужны мои извинения?       Нет. Никакие извинения в мире не вернут сестру к жизни. Он бы мог долго распинаться и кидаться обвинениями в этого сукиного сына, но никакого смысла в этом не видит. Такому монстру, как Ран Хайтани, не понять, каково это — лишиться самого близкого человека в мире, оттого и все слова будут лишними.       Стефану нужно только одно — исполнить данное Валейне обещание.       — Передавай «привет» чертям, Хайтани.