Вернутся к фанфику

8. Веснушки

18 июля 2026, 23:27
      Намыливая посуду в раковине, я услышал, как Люмьер включил старую джазовую мелодию на фон. Кажется, это был Фрэнк Синатра. Люмьер любил его.       — Потанцуем?       — Что? — переспросил я. Музыка играла тихо, но из-за шума воды мне показалось, что я неправильно расслышал. Люмьер подошел ко мне из-за спины и, выключив кран, медленно вытянул у меня тарелку, добавляя в стопку к уже вымытым.       Я с боем отвоевывал право на минимальные домашние хлопоты у Люмьера. Он считал достаточным вкладом в наше общение то, что я позволяю водить себя по подземному переходу, но я был в корне с этим не согласен. Пускай, я попусту тратил совместное время и в моем порыве намывать тарелки не было никакой необходимости, но мне хотелось хоть немного поухаживать за ним и проявить какое-то уважение к его дому. Иногда, а может, часто, мне нравилось делать вид, что все нормально и мы можем позволить себе симулировать подобие отношений.       Квартира Люмьера не была для него обычным перевалочным пунктом, он действительно сильно её любил, обустраивая под себя и продумывая малейшую мелочь. С каждым моим новым визитом я умудрялся натыкаться на что-то новое, раз за разом поражаясь его продуманности и находчивости. Это место было для Люмьера настоящим пристанищем, его крепостью и убежищем. Мне казалось, для человека, прожившего большую часть жизни в чужом доме, по его словам, с ощущением “неприкаянности”, это было большой ценностью.       — Потанцуй со мной, Джером. — попросил Люмьер, мягко поглаживая большим пальцем мое слегка влажное запястье.       Я тянул время, медля с ответом и стараясь придумать причину, по которой нам не стоит этого делать. Танцевальным изяществом, мягко говоря, я не отличался, а точнее — был ужасным танцором и позориться перед Люмьером мне не хотелось.       — Не хочу смущать тебя своими умениями. — скромно попытался вывернуться я.       — Думаешь, начну завидовать? — улыбнулся Люмьер мне в волосы перед тем, как взял за плечи и легко развернул к себе. Уставившись на него, я растерянно мотнул головой.       — Не хочу в очередной раз ущемить твой дух соперничества. — я хотел бросить фразу с вызовом, но позорно сдулся, уже предвкушая свое унижение.       В последнюю нашу встречу с Люмьером мы стреляли по банкам в лесу из рогатки, сделанной мной из подручных материалов. Мне нравилось, что у Люмьера никак не получалось меня обыграть — он всегда отставал минимум на одну сбитую банку. Было забавно наблюдать, как его восхищенный моими успехами взгляд боролся и перемежался с униженным соревновательным духом, от чего он смешно хмурился и раздувал ноздри.       — Ты недооцениваешь мой дух соперничества. — настаивал Люмьер. К моему разочарованию, он был настроен решительно.       — А ты переоцениваешь мои танцевальные навыки. — столкнувшись с ним взглядом, я почувствовал, как к лицу прилила кровь. Поняв, что он не отстанет, я обреченно вздохнул, поддаваясь и позволяя взять себя за талию, становясь в позицию, которая казалась мне правильной. Люмьер благодарно улыбнулся и, ловко подхватывая мою вторую ладонь, легонько сжал, притягивая меня еще ближе. Его лицо оказалось так близко, что я мог рассмотреть темные крапинки в его серых глазах.       — Уверен, все не так плохо, как ты думаешь. Я буду вести. — он начал плавно покачиваться в такт мелодии, утягивая меня за собой и запуская теплую шероховатую ладонь под мою футболку. Люмьер редко упускал возможность пробраться под мою одежду.       Слегка отстранившись и потупив взгляд, я уставился на наши ноги, пытаясь подражать движениям Люмьера. Почувствовал, что от волнения у меня вспотела ладонь. Я неуклюже путался в ватных ногах, не успевая понять, как мне стоит их поставить, то и дело наступая на Люмьера, пока он двигался плавно и непринужденно, будто танцы были для него чем-то естественным.       — Просто расслабься. — тихо посоветовал Люмьер мне на ухо. Не удержавшись, я закатил глаза от бессмысленности его до прозаичности чистокровного совета. Легко ему, наверняка обученному танцам с пеленок, раздавать такие наставления.       — Доволен? — ворчливо пробубнил я в ответ на мимолетно скривившееся лицо Люмьера, когда в очередной раз нехило прошелся по его ноге.       — Вообще-то да. — одобрительно кивнул он.       Люмьер доблестно игнорировал мою косолапость, изредка мимолетно жмурясь. Он успокаивающе водил ладонью по моей спине и в какой-то момент я все-таки начал расслабляться, пуская ситуацию на самотек. Заметив это, Люмьер принялся постепенно увеличивать площадь наших шагов, продолжая двигаться по кругу. Я скромно положил подбородок на его плечо, прижимаясь к нему грудью, смиряясь, что отдавлю ему все ноги. Сам виноват.       Спустя пару минут наших танцев я все-таки более-менее понял, как нужно двигаться и даже начал получать удовольствие, прислушиваясь к приглушенному, слегка тоскливому джазу. Мне казалось, эта музыка о чем-то красивом.       Люмьер любил и умел занимать пространство и рядом с ним мне тоже передавалась часть его внутренней уверенности. Мне нравилось, каким я становился рядом с ним, нравилось, что расслабляюсь и дурачусь. Стоило мне переступить порог его дома, как мои плечи, словно по волшебству, расправлялись и я переставал сутулиться, не пытаясь стать незаметным. Первым на это обратил внимание Люмьер, а я, скорее, чувствовал это на каком-то подсознательном уровне.       Что мне не нравилось, так это то, что я уносил эту беззаботность и в свою повседневную жизнь. Нередко я ловил себя на дурацких, совершенно неуместных улыбках и манерах поведения, присущих Люмьеру. Я стал больше жестикулировать руками и чаще подмигивать, при том, что это не было для меня характерно; поправлял волосы, как он, хотя у нас были разные стрижки. Обычно такие действия проявлялись в моменты глубокой задумчивости и я старался их отслеживать и искоренять. Люмьера это тоже не обошло стороной, но он, почему-то, перенимал мои худшие привычки, вроде кусания губ, от которого я сам хотел бы избавиться. Пару раз я видел, как он шмыгал носом точь-в-точь как я. Наверное, это были мелочи, но моя паранойя нашептывала мне, что, стоит кому-то постороннему что-то заподозрить и сопоставить такие детали, наша связь стала бы очевидной.       Стоило мне освоиться, как Люмьер нашел новый способ вогнать меня в краску, плавным движением заставив прогнуться в пояснице. Как же ему нравилось меня смущать. Нависнув над полом, я рефлекторно вцепился в его плечо. На секунду испугался, что упаду, но он крепко меня держал.       — Ты знал, что в Пажеском корпусе я иногда играл на корнами? — неожиданно похвастался Люмьер, склонившись ко мне.       — Что это? — слово было таким странным, что мне казалось, он его только что выдумал. Я запрокинул голову, разглядывая пол кухни с непривычно близкого ракурса.       — Что-то вроде волынки.       Что такое “волынка”, кроме того, что музыкальный инструмент, я тоже представлял смутно, но решил не развивать эту тему.       — Я думал, у тебя нет музыкального слуха. — сдавленно сообщил я, пытаясь вернуться в вертикальное положение, но Люмьер, которого, видимо, забавляла моя зависимая от него ситуация, опустил меня еще ниже.       — Вообще-то есть. — гордо сообщил Люмьер.       — Тогда почему ты не попадаешь в слова, когда поешь? — подозрительно прищурившись, недоумевал я.       Резво потянув на себя, Люмьер наконец-то поставил меня на ноги. На секунду у меня зашумело в ушах от прилившей к голове крови и я, пользуясь возможностью, практически повис на Люмьере.       — Чтобы тебя побесить. — расплывшись в улыбке, Люмьер, как ни в чем не бывало, продолжил медленно нас кружить. — Смотри. — он набрал полные легкие воздуха, намереваясь продемонстрировать мне свои умения, но я шустро закрыл ему рот рукой. Может, слух у него и был, но голоса точно нет.       — Поверю на слово. — поспешно заверил я, решительно кивнув.       Люмьер, лукаво прищурившись, в отместку лизнул мою ладонь, не оставляя мне другого выбора, как вытереть руку о его футболку. Мы оба знали, какое наказание неизбежно следует за его слюнявыми играми, но он из раза в раз продолжал наступать на те же грабли.       Когда началась следующая песня, я сконфуженно признался:       — Я чувствую себя глупо. — я понимал, что не могу впечатлять Люмьера каждым своим новым действием, особенно учитывая, как ловко он замечал мои слабые места. Мне хотелось показывать ему только лучшие свои стороны, в число которых танцы, увы, не входили. Несмотря на его придурковатую манеру поведения по жизни, я чувствовал, что он образованнее и эрудированнее меня, даже когда старается не демонстрировать этого в открытую. Люмьера, казалось, не сильно заботила моя малообразованность, но, иногда, в моменте, я ощущал себя неполноценным, и боялся, что он тоже это рассмотрит.       — У меня тоже не с первого раза начало получаться. — скромно поддержал меня Люмьер. Он редко переставал придуриваться так легко. Наверное, я выглядел совсем уж жалко.       — Не верю. — честно признался я.       Люмьер задумчиво посмотрел куда-то в потолок, словно что-то вспоминал:       — Вообще, наверное, среди всех моих приятелей, изначальных проблем с хореографией не было только у Гедеона.       — С ним ты тоже танцуешь? — уточнил я.       Мне не нравилось, когда Люмьер упоминал Гедеона, я чувствовал, что на мою территорию кто-то посягает, но и игнорировать его существование у меня не получалось. Каждый раз, прощупывая почву, я начинал задавать дополнительные вопросы о их дружбе.       — Только когда у него хорошее настроение. — согласно кивнул Люмьер. — Чрезвычайно редкое явление.       Проводя время с Люмьером, существуя в оторванном от реальной жизни вакууме, я привык, что его внимание целиком и полностью принадлежит мне. Осознавать, что существует кто-то посторонний, чьего интереса жаждет Люмьер и кому я проигрывал по всем, по моему мнению, важным для него параметрам, мне не нравилось.       Люмьер говорил, что они хорошие друзья и, тем не менее, я переживал, что он рассмотрит в Гедеоне что-то большее, чем просто товарища, предпочтя его мне. Я все еще старался отсекать любые размышления о наших совместных с Люмьером перспективах, понимая всю обреченность положения и стараясь радоваться каждому совместному моменту, зная, что он может стать последним, но и мысль о том, что я могу его потерять, меня ужасала, растекаясь под кожей пронизывающим холодом и заставляя внутренности болезненно сжаться.       По моим наблюдениям, среди всего окружения в Академии, а может и за её пределами, Гедеон был для Люмьера самым близким другом. Конечно, у него оставались и другие приятели, например Оскар Вотермил, которому он долгое время придумывал дурацкие прозвища, пока я сам не догадался, о ком речь. О Оскаре Люмьер говорил совсем мало, вкладывая какие-то странные, противоречивые эмоции, словно сам не определился, как к нему относится. Если читать между строк слова Люмьера, становилось ясно, что Вотермил был еще одним человеком, чьего внимания он отчаянно жаждал, но не так явно, как расположения Гедеона. Почему-то на счет Оскара мое внутреннее чутье было более-менее спокойно — по крайней мере, до тех пор, пока он не обращал на Уолдина желаемого интереса.       Я не исключал, что существуют и те приятели, кого Люмьер и вовсе не упоминал при мне. В конце концов со всей этой конспирацией я часто путался, теряясь в его рассказах.       Был еще Готье. По воле кураторства Люмьера они должны были часто общаться, но я никак не мог понять, в каких они отношениях — Люмьер всегда как-то аккуратно обходил эту тему, даже когда я напрямую задавал вопросы о его наставничестве. Возможно, он боялся, что я донесу эту невероятно важную информацию Скэриэлу, а может, они не были достаточно близки, сохраняя между собой официальные, менторские отношения, и рассказывать там было нечего. Да и я, испугавшись, что Люмьер заподозрит в моих расспросах что-то помимо простого любопытства, быстро перестал лезть в тему его академического опекунства. Почему-то обсуждение Готье, даже если отбросить наше с ним около-сотрудничество, казалось мне по-особенному скользкой темой для обсуждения с Люмьером.       О Гедеоне же Люмьер, вопреки моим надеждам, говорил охотно. Было что-то особенное в том, с какой теплотой и душевностью Люмьер отзывался о нем. Имя Гедеона, одно из немногих, цензуре не подвергалось, не замещаясь выдуманными аналогами, и причина была не только в его родственной связи со Скэриэлом, из-за чего он автоматически считался нашим общим знакомым.       Люмьер рассказывал о своей рутине в Академии Святых и Великих, желая поделиться со мной частью своей реальной жизни, подпуская меня ближе к себе и открываясь с новой, моментами какой-то капризной и мелочной стороны. Иногда, упоминая Гедеона вместе с какими-то другими патрициями из Академии, в его словах сквозили нотки мимолетной детской ревности и обиды. В этих историях Люмьер демонстрировал те самые чистокровные избалованные мысли и повадки, которые я и ожидал встретить от него с самого начала нашего общения.       Почему-то, вместо того, чтобы ужаснуться его инфантильности, в которой он, как мне казалось, не до конца отдает себе отчет, я удивлялся, каким разным он умеет быть в зависимости от собеседника, ведь со мной он практически никогда так себя не вел. Я становился совершенно дурным рядом с Люмьером и часто мне приходилось себя одергивать, пытаясь оценивать его поведение трезво, не принимая автоматически его сторону и не оправдывая каждое его действие из-за моей влюбленности.       Очень быстро я заметил, что все рассказы Люмьера с участием Гедеона не были актуальными, а грустная пауза, неизбежно следующая за каждой такой историей, наводила на мысли, что в их дружбе случился какой-то разлад. Насколько я мог судить, они все еще общались, но дистанцированно и, как мне казалось, Люмьеру не хватало Гедеона. Я не мог себе представить, что могла не поделить между собой тепличная, изнеженная элита Октавии. В любом случае, вникать в разборки чистокровных, один из которых являлся родным братом Скэриэла, противоречило моему инстинкту самосохранения, да и Люмьер не горел желанием со мной делиться.       Несмотря на тоску Люмьера, я был рад их отдалению друг от друга. Гедеон был опасен по многим причинам, не только из-за моей ревности к нему. По рассказам Скэриэла, он рисовался мне агрессивным и неуравновешенным человеком, которого стоит остерегаться. Это шло вразрез с описанием Люмьера, но кое-какие схожести в виде его вспыльчивости и ревнивости все равно проскальзывали. Чего уж точно мне хотелось как можно меньше в моей жизни, так это импульсивного, взбалмошного и непредсказуемого чистокровного, который регулярно маячил в поле зрения и имел влияние сразу на нескольких приближенных ко мне людей.       Я не был знаком с Гедеоном, но заочно он мне не нравился. Больше всего мое уважение к нему подкосило, как ни странно, снисходительное отношение к дружбе Готье со Скэриэлом. Мне хотелось верить, что Гедеону хватает здравого смысла держать их как можно дальше друг от друга, но, учитывая, с какой периодичностью я появлялся дома у Люмьера — а самой безапелляционной причиной протащить меня через тоннель обычно была озабоченность Скэриэла Готье — он не справлялся даже с этим. Гедеон казался мне никудышным старшим братом, причем, сразу для них обоих.       Скэриэл упоминал, что Готье боится Гедеона, не замечая его опеки и заботы. Это было давно, возможно, многое с того времени поменялось, но что-то мне подсказывало, что, если все, чего Гедеон добился за столько лет от безнадежно легковерного кому ни попадя младшего Хитклифа, это страх, то большой пласт их доверительно-родственных отношений уже упущен.       Противоречия словам Скэриэла о Гедеоне сыпались на мою голову, как только я начинал размышлять о его дружбе с Готье. Я не понимал, о какой заботе и защите Гедеона шла речь, когда он долгое время позволял Скэриэлу буквально жить в их доме. Пускай, без прямого одобрения, но все же не пресекал их общение с Хитклифом на корню, давая им как ментальное, так и физическое пространство для сближения. Я знал, что Скэриэл, не удостаиваясь открытого гостеприимства Хитклифов, пробирался в дом через окно прямиком в комнату Готье. Значит, ныкался он, скорее всего, там же, как, следовательно, и спал. Как ни старался, я не смог рассмотреть в этом опеки Гедеона, зато проследил попустительское отношение к постороннему проблемному полукровке, который спит, а может, и не только, в одной постели с его младшим братом.       Чем был занят их отец тоже оставалось для меня загадкой, он ведь входил в Состав Старейшин и должен был понимать все риски посторонних у них дома, особенно после такой загадочной и скоропостижной потери жены. На некоторое, первоначальное время, можно было сделать поблажку вседозволенности Хитклифов из-за потери матери семейства. Вероятно, это стало для них сильным ударом и в трауре каждый член семьи ушел в себя, не обращая внимания на другого. Наверняка этой лазейкой Скэриэл и воспользовался, что было вполне в его стиле. Но неужели никого из них не смущал незнакомый неприкаянный ребенок, который мог спокойно перерезать кому-нибудь из них, а может, и всем, глотку во сне? А как же их маленькая и беззащитная Габриэлла Хитклиф?       В моей жизненной парадигме их поведение было странным, а бездействие вызывало вопросы начиная уже с фундаментальных, базовых соображений безопасности. Может, для высокородных представителей Октавии, которые не смотрят дальше собственного носа, такая беспечность была нормальным явлением, а мое недоумение было вызвано пониманием планов Скэриэла на Хитклифов, но их семейка казалась мне поистине чистокровной.       Со Скэриэлом же, на мой взгляд, ошибка Гедеона была в диаметрально противоположной причине — он им проникся. Я понимал, что Скэриэл умеет располагать к себе, и, вдобавок к этому, как бы ни пытался этого скрыть, он искал внимания и одобрения старшего брата, но я наивно полагал, что рассудительный и осторожный, по словам Люмьера, Гедеон, не падет перед его чарами. Тем не менее, став наставником и постепенно сближаясь со Скэриэлом, он не смог соблюсти баланс и сохранить четкие границы, хотя, по моему мнению, сложившемуся из чужих историй, единственным, что Гедеон умел делать хорошо в межличностных отношениях, это держать дистанцию.       Это все вообще не было моей проблемой. Гедеон не должен был оправдывать моих ожиданий, но я все равно был разочарован. Меня злило, что, вместо того, чтобы радоваться встречам с Люмьером, я все равно иногда возвращался к этим мыслям, чувствуя себя виноватым за то, что хотя бы Уолдин, как наставник, не присматривает в это время за Готье. Оставалось надеяться, что роль друга Гедеон играл лучше, чем брата.       — У меня есть одна постыдная история, связанная с танцами. Рассказать? — добродушно предложил Люмьер. — Это мой большой-большой секрет, о котором, я надеюсь, за пределами Септентриона никто не знает.       Я поспешно закивал, не в силах не согласиться на его неожиданную инициативу. Как бы мы ни старались не затрагивать реальную жизнь, обозначая безопасные темы, все равно то и дело пересекали созданные нами же рамки, жадно впитывая любую личную информацию друг о друге.       Люмьер, прикусив губу, посмотрел куда-то вверх, видимо, собираясь с мыслями, чем только еще больше подогрел мой интерес. Наконец, немного нервно побарабанив пальцами по моей спине, он начал:       — В Септентрионе с раннего подросткового возраста тебя начинают водить по балам. Первые серьезные выходы в свет, что-то вроде репетиции будущих смотрин. — пояснил Люмьер. — В свой первый раз я так перенервничал, что запутался в движениях. Моя малолетняя, — он закатил глаза. — о-о-очень серьезная партнерша и, к моему детскому ужасу, дочь влиятельного магистрата, споткнулась об меня, нелепо упала, распластавшись на земле, и отколола себе кусочек зуба. Я тогда думал, что на этом моя жизнь кончена и мне никогда-никогда не отмыться от этого позора.       Я расплылся в изумленной улыбке, представляя эту картину и Люмьер несколько раз кивнул мне в подтверждение своих слов, мол, так и было.       — К моему счастью, зуб был еще молочный. — Люмьер зажмурился и, выпустив мою ладонь, потер переносицу, заливаясь стыдливым румянцем. Вновь подхватив мою ладонь, он продолжил наш комичный танец. — Её светло-розовое платье задралось, оголяя кружевные панталоны на обозрение всему залу. Я там чуть сквозь землю от стыда не провалился. Я серьезно. — улыбнулся Люмьер, когда я, не удержавшись, хихикнул. — Паршивее всего для меня было то, что этот юношеский крах засвидетельствовал мой дядя и, что еще хуже, двоюродный брат. Бесконечная почва для идиотских подтруниваний. До сих пор удивляюсь, что за столько лет Макс так и не обмолвился об этой истории Гедеону. — Люмьер поднял наши сцепленные ладони вверх, вынуждая меня несколько раз покрутиться вокруг своей оси. — Ты еще чувствуешь себя глупо?       Он был прав, теперь наступать на чужие ноги стало не так позорно и я чувствовал себя гораздо увереннее, даже если он только что на ходу выдумал эту историю.       — Ты мне почти не рассказывал про своих родственников, с которыми жил. — напомнил я, возвращая руку на его плечо.       — Нечего рассказывать. — пожал плечами Люмьер. — Мы никогда не ладили.       — А я бы послушал.       Из обрывков воспоминаний Люмьера, которыми он со мной делился, я догадывался, что у него были прохладные отношения с родней. Все больше складывалось впечатление, что Уолдины оказались для него совсем чужими людьми, с которыми ему пришлось провести детство и юность. О своей жизни в Септентрионе, как и о родственниках там, Люмьер говорил мало, всегда как-то отстраненно и разочарованно.       Мне хотелось увидеть всю картину целиком: узнать контекст, в котором рос Люмьер, понять, какие люди его окружали и кого он подпускает к себе сейчас, считая доверенными лицами. Это казалось мне важным для понимания его личности, поэтому я был рад любым проблескам откровенности, собирая по крупицам картину его прошлого и настоящего.       Единственными близкими, помимо Гедеона, о которых любил рассказывать Люмьер, оказались его погибшие родители. Практически все его воспоминания о них сводились ко дню переворота, но это не мешало ему восхищаться и гордиться ими, особенно отцом. Я заглядывался на его увлеченные, горящие глаза и летающие во все стороны от эмоций руки, когда он предавался историям об их молодости, которые услышал от каких-то безымянных и наверняка неизвестных мне чистокровных.       Не успев узнать своих родителей, увидеть недостатки и естественным образом разочароваться в неидеальности, Люмьер был буквально очарован их образом. Я быстро понял, что он равнялся на своего отца, стремясь дотянуться до заведомо недосягаемого, воображаемого идеала и приписывая ему те качества, которые хотел бы в нем видеть.       В самом факте его восхищения я не видел ничего плохого, но мимолетно сквозящие крайности, где он словно вычитает из уравнения ценность собственной личности, меня настораживали. Меня волновало бремя образа, который Люмьер на себя навесил, рискуя прожить чужую жизнь в погоне за собственными фантазиями. Я видел в нем намного больше, чем тень человека, которого он почти не знал. В любом случае, я был рад, что он открывается мне, делясь чем-то дорогим и сокровенным.       В конечном итоге, устав наступать на чужие ноги, я обвил шею Люмьера, вставая на тыльную сторону его стоп, в надежде, что мы остановимся. Вместо этого, прижимая меня вплотную к себе, он начал нерасторопно топтаться на месте вместе со мной. Он так долго блуждал нечитаемым взглядом по моему лицу, что я, неожиданно для себя самого, провалился в размышления уже о своих родителях, о наших с Люмьером семейных параллелях и различиях.       Я тоже рано потерял семью и понимал, почему в памяти Люмьера родители запечатлелись как идеальная мифическая фигура, в которой он искал спасение, опору и поддержку. В особо тяжелые дни в приюте я представлял, как мама утешающе гладит меня по голове. Помню, что на тыльной стороне ее ладоней была россыпь мелких веснушек, по которым я любил водить пальцем, пытаясь соединить все за раз.       У меня не было четкого понимания, какая семья считается хорошей, но моя казалась мне дружной и сплоченной, даже по моим, не до конца оформленным и размытым меркам. Я был слишком мал, чтобы трезво оценить ситуацию, но все обрывочные воспоминания, которые сохранились у меня, были счастливыми. Мои родители часто смеялись на кухне, когда думали, что я уже сплю, папа регулярно дарил цветы, а мама то и дело напевала веселые песни. Я не знал, что можно голодать и замерзать от холода по ночам. Все изменилось, когда погиб мой отец.       Мама просто не выдержала. Она сильно любила его и груз ответственности, разом свалившийся на плечи, вперемешку со скорбью от потери, сломили ее. Низшим в Запретных Землях жилось несладко, и, лишившись кормильца, став в одночасье одинокой женщиной с малолетним ребенком на руках, она брала себе билет в один конец. Вопрос о её проституции был временным и, честно говоря, дошло ли до нее, знать мне не хотелось. Потеряв мужа, она долго не продержалась, вскоре уйдя вслед за ним. Она умерла вместе с моим отцом, пускай какое-то время ее сердце еще продолжало биться.       Мне повезло не родиться женщиной. Скорее всего, судьба не была бы ко мне так благосклонна и я бы умер от разрывов внутренних органов где-то на обочине, оставшись неопознанным и похороненным в братской могиле, бок о бок с местными бомжами и десятками других таких же несчастных детей. В лучшем случае, закончил бы как наши девушки из “Ямы”. Конечно, юных мальчиков такая судьба дорогой тоже не обходила, так что, как бы иронично не звучало, оставалось только радоваться, что, хотя бы на самые опасные малолетние годы, я попал в приют.       Забавно, но в детстве у меня никогда не было времени позлиться на маму за то, какую жизненную дорогу она в итоге выбрала, оставив меня одного, бросая на произвол непредсказуемых жизненных обстоятельств. Попав в детский дом, пребывая в шоке от того, что остался без родных, мне нужно было быстро приспособиться к новым условиям, суровым дворовым понятиям практически беспризорных детей и еще более безжалостным и необоснованным порядкам руководства приюта.       Познакомившись со Скэриэлом, отсутствие семьи которого, как у практически всех воспитанников, было слабым местом, я тактично сдерживал свои порывы поделиться с ним предшествующими событиями моей жизни, даже когда истории казались мне интересными. В приюте, очевидно, из зависти, не очень жаловали ребят, изначально имевших хотя бы одного родителя, так что друзей у меня особо не было и потерять новоприобретенного приятеля, бередя его больные раны, мне не хотелось.       Со временем мои воспоминания о родителях стали смазываться и забываться. К моменту побега из детского дома я практически не вспоминал о них, приняв смерть как данность и смирившись с потерей. Мне было жаль, что отец не вернулся тогда домой, что мама сдалась, что я почти не помнил их лиц, но, так уж вышло, что у меня совсем не было времени гадать, как могла бы сложиться моя судьба.       Мне казалось, это то, что различало нас с Люмьером. Наше общение началось с его предложения о сделке об обмене информацией. Он искал связи в Запретных Землях, по его словам, для того, чтобы выйти на заказчика покушения на его жизнь, желая поквитаться с обидчиками давно минувших дней. Возможно, да и наверняка, поиск заказчика был только предлогом и недосказанностью — с Люмьером никогда и ни в чем нельзя было быть уверенным — однако, узнавая его ближе, я понял, что его действительно сильно и до сих пор волнуют роковые события двадцатилетней давности. Я понимал, это личное и вопрос долга, его принципиальность даже вызывала во мне какое-то уважение, но тащить на себе груз прошлого столько лет казалось мне непомерным и бессмысленным.       Люмьер долго молчал, я уже было решил, что тема закрыта, когда, тяжело вздохнув, он тихо и вдумчиво, чеканя каждое слово, произнес:       — Мой дядя был суровым и тяжелым человеком. — Люмьер грустно улыбнулся, наконец останавливаясь. Я слез с чужих ног, пытаясь поймать его взгляд, но Люмьер упорно глядел куда-то в пол и я оставил эту затею. Он как-то поник плечами и будто стал меньше. Было видно, что ему тяжело дается это признание и он делает над собой усилие. На фоне, как назло, заиграла новая, трагичная песня. — Они не были близки с моим отцом, но это никогда не мешало ему нас сравнивать и, как ты мог догадаться, я не “дотягивал”.       Я действительно догадывался, что желание Люмьера “соответствовать” не было продиктовано лишь его детским идеализмом и тоской по родителям. Он никогда не озвучивал это прямым текстом до сегодняшнего дня, но его истории сквозили мимолетными намеками, что Мартиан Уолдин сыграл в этом не последнюю роль, влияя на неокрепший ум ребенка и загоняя его под чужие рамки. Возможно, он делал это с благими намерениями, задавая своими действиями эталон для подражания, но его методы воспитания казались мне жестокими.       — Я оказался для него обузой, неожиданно свалившейся на голову, которую придется тянуть на себе из чувства долга. Не существовало сценария, где он оказывался на моей стороне, даже когда моя правота была очевидна. Я…— Люмьер, хмурясь, несмело глянул на меня. Я чувствовал, как за моей спиной он теребит подол футболки. Он выглядел сейчас таким уязвимым и не по годам юным. Не удержавшись, я обхватил его лицо ладонями, пытаясь как-то поддержать. — все время чувствовал, что он меня терпит. Я долго пытался расположить его к себе и заслужить одобрения, но у меня так и не получилось этого сделать. В конечном итоге, поняв, что соответствовать его требованиям не выйдет, из протеста решил наглядно продемонстрировать, что значит не оправдывать чужих ожиданий. — он задумчиво усмехнулся. — Зло, будь благом для меня*. — загадочно подытожил Люмьер. Он знал, что я не разбираюсь в его отсылках и цитатах, делая их редко и, казалось, больше для себя, чем меня.       Прикусив губу, Люмьер сделал паузу перед тем, как признаться:       — Вдобавок ко всему, я не ладил с его сыном. Мы с Максимилианом невзлюбили друг друга с той секунды, как я переступил порог их дома. Мы постоянно соревновались и подставляли друг друга.       — Почему? — осторожно поинтересовался я, когда Люмьер снова замолчал. Мне казалось, что ему было нужно проговорить все это вслух.       — Макс считал, что я посягаю на “его” территорию, отбираю и так редкое внимание отца и создаю лишние хлопоты. В какой-то степени так и было. — он тяжело вздохнул и, проморгавшись, посмотрел по сторонам, словно забыл, где вообще находится. — Что-то меня понесло. — заторможенно констатировал он. Я почти физически почувствовал, как чары спали и Люмьер снова спрятался за свою беззаботную маску придурка-весельчака, но я все равно был благодарен, что он, пускай и ненадолго, впустил меня в свою голову. — Я собирался сказать, что у Макса совершенно идиотский взрывной характер и твердолобое стремление к соперничеству…       — Семейная черта? — беззлобно улыбнулся я, вновь обвивая его шею.       Люмьер, улыбнувшись в ответ, игриво ущипнул меня за бок:       —... из-за которых он постоянно нарывался на драки и дуэли со мной. — Люмьер гордо приосанился, будто самец какой-то птицы, готовившийся исполнить брачный танец. — Я, конечно же, всегда выходил победителем. — саркастично вскинув брови, он покачал головой из стороны в сторону. — Надеялся, что хотя бы твердой физической силой смогу вдолбить ему мозги.       — Помогли твои праведные тумаки? — подыграл я.       — Увы, некоторых только могила исправит. — обреченно выдохнул Люмьер.       — Думаешь, твоего дядю исправила? — не удержался я.       — Джером… — улыбнулся он, осуждающе вскинув брови.       — Я со всем уважением. — положив руку на грудь, серьезно признался я. — Спасибо, что поделился. Я правда это ценю.       — Тебе сложно отказать, мистер Большие глазки. — я театрально похлопал глазами, когда Люмьер игриво взял меня за подбородок, покрутив мое лицо из стороны в сторону.       Потянув за ладонь, он снова принялся кружить меня на месте. Я почувствовал, что у меня закружилась голова от танцев и уже пора заканчивать, когда Люмьер, схватив за талию, подкинул меня в воздух, подхватывая под ягодицы. Я инстинктивно обвил его ногами, попутно обнимая голову и зарываясь пальцами в волосы.       — Попался. — довольно заключил Люмьер, счастливо глядя на меня снизу-вверх. Он так легко удерживал меня, будто это совсем не доставляло ему дискомфорта.       — А все танцы так заканчиваются? — я старался сохранять невозмутимое выражение лица, делая вид, что находиться так высоко над землей было для меня привычным делом.       — А ты не знал? — игриво поинтересовался Люмьер, попутно шагая в сторону музыки и выключая ее.       — Ты поднял меня, чтобы я перестал топтаться по твоим ногам? — догадался я.       — Испугался, что ты превзойдешь мое хореографическое мастерство. Кстати, это твоя единственная возможность посмотреть на меня сверху-вниз. Наслаждайся видом, пока можешь.       Я цокнул, закатывая глаза:       — Ты делаешь из мухи слона, причем, буквально. У нас всего пару сантиметров разницы в росте.       — Ощущается, как все двадцать.       — Ты охренел? — я оскорбленно вскинул брови.       — Молчи, мелочь. — гордо закомандовал Люмьер, довольно ухмыляясь.       Я, пользуясь привилегиями своего положения и занятостью его рук, ущипнул Люмьера за нос, на что он лишь беспомощно поморщился.       — Как высокомерно. — я начал соскальзывать с Люмьера и он подкинул меня еще раз, фиксируя на месте.       — У мальчика-с-пальчика игривое настроение? — слегка покачиваясь, он направился к кровати.       — Думаю, тебе пора спуститься с небес на землю, каланча.       Шумно выдохнув, к моему ликованию, выдавая, что не так уж ему и легко, как он показывал, далась такая ноша, Люмьер уронил нас обоих на матрас.       — С твоей стороны как-то низко отпускать такие шутки, коротышка. — немного запыханно сообщил он.       — Да тебе там наверху голову продуло! — смеялся я.       Люмьер, прижавшись губами к моей шее, со всей дури подул в кожу. Дурацкий смешной звук разнесся на всю квартиру, вдобавок это было очень щекотно. Я завизжал, пытаясь его оттолкнуть и вывернуться, но Люмьер отстранился, только когда в его легких закончился воздух.       Потянувшись к тумбочке, он включил лампу и, нависнув надо мной, счастливо заглянул в глаза. Несколько минут мы молча разглядывали друг друга, его взгляд хаотично блуждал по моему лицу и я точно знал, что он думал о том, как я ему дорог, потому что в моей голове было то же самое.       Я выучил его лицо, как свое собственное, запомнив каждую складку и родинку, но этого все еще было недостаточно. Я мог бы смотреть на него часами, каждый раз подмечая что-то новое или любуясь старым: гладкой, почти прозрачной кожей, через которую проступали сосуды; утонченными чертами лица и мягкими, нежными губами. Удивительно, как он умудрялся сочетать в себе такие типично-чистокровные особенности, совмещая с мозолями на ладонях, внимательным, хитрым взглядом и дисциплинированной, вымуштрованной военной выправкой, которая не давала сбоев даже в моменты его сильной усталости. Он был таким невыносимым, а я беспросветно, издевательски влюбленным.       Я так хотел его себе. Со всеми минусами и дуростями, похабными несмешными шутками и странной одержимостью вымершими императорскими династиями. Я излучал детское, беспрекословное требование ко вселенной, жизненный ультиматум и уверенность, что он должен быть моим. Это было так же логично и правильно, как “дважды два — четыре”, но, почему-то, в моей жизни правильным ответом оставалось “пять”. Оглядываясь назад, я и подумать не мог, что все зайдет так далеко.       В голове промелькнула мысль, что у нас нет ни одной совместной фотографии, а мне бы хотелось запечатлеть Люмьера рядом с собой, пока мы такие молодые и пока мы вместе. Как говорится, “на память”, потому что, в конечном итоге, память — это единственное, что останется у нас друг от друга.       — Ты знаешь, что у тебя появились веснушки? — вырвал меня из забытья Люмьер. — Их не было зимой. — я молчал, мне хотелось никогда-никогда не вставать с этой кровати. Я знал, что легко загораю на солнце, но не думал, что когда-нибудь это рассмотрит кто-нибудь другой. Внимание Люмьера почему-то перескочило на мои волосы и, потянувшись к ним, он принялся пропускать пряди сквозь пальцы. — Кажется, краска вымылась… Совсем ничего не вижу. — он столкнулся со мной взглядом. — Красиво. — вынес он вердикт.       — Я думал, тебе и раньше нравилось. — заторможенно отозвался я, вспомнив, что он сделал комплимент моим волосам, когда только мы со Скэриэлом их покрасили.       Люмьер задумчиво кивнул перед тем, как пояснить:       — Нравилось, пока я думал, что решение покрасить волосы было твоим. — его глаза светились восхищением и мне казалось таким невероятным, что причина тому — я. — Тебе идет быть собой. Я правда иногда не могу тобой налюбоваться. — у меня перехватило дыхание от его слов и той легкости, с которой они слетели с его губ. Мне захотелось отдать, подарить ему что-то ценное, выразить благодарность за все, что он сделал для меня, что показал и чему научил. Мне казалось, что мое тело не было приспособлено для таких эмоций и, если он не замолчит, я взорвусь. Люмьер, заметив мою реакцию, лишь обезоруживающе улыбнулся, будто все и так было очевидно. — Например, сейчас. — прошептал он в самые губы перед тем, как мягко накрыть их своими.       Обвив его руками, я тут же прижал его к себе, жадно проскальзывая языком внутрь. Моей выдержки не хватало, мне хотелось разорвать Люмьера, содрать с него кожу, я был уверен, что только так смогу объяснить, что чувствую и насколько он особенный для меня. Я приложил все свои силы на то, чтобы замедлиться, решив, что сегодня вести будет Люмьер.       Проскальзывая пальцами под домашнюю одежду, он целовал меня тягуче, медленно сминая губы, наслаждаясь моментом, будто впереди у нас была целая жизнь бок о бок. Будто через несколько часов нам не придется неизменно пробираться через давно заброшенный тоннель, вдыхая споры и распугивая крыс. Будто мы точно знаем, что обязательно увидим друг друга завтра и торопиться некуда. Иногда, на пару призрачных секунд, лишь на короткое ускользающее мгновение, я позволял себе в это поверить. Представлял, что я кто-то другой: кто-то не низший, кто не погряз в кровавых, жестоких и все еще непонятных планах революции, кто-то… с будущим, и когда-нибудь я увижу, как Люмьер состарится рядом со мной. Каждый раз от этих мыслей мне становилось невыносимо больно. То, что я испытывал к Люмьеру, было по-настоящему страшно и, вдобавок, неуместно за пределами его дома. Но как же влюбленно он меня целовал.       — Люмьер. — прошептал я в поцелуй, открывая глаза. Не собирался ничего говорить, вырвалось само. Я любил крутить его имя на языке, оно казалось мне очень красивым.       Люмьер, отстранившись, слизнул нитку слюны между нами. Он игриво потерся своим кончиком носа о мой, сипло прошептав:       — Что?       Глубоко вдохнув, я заклинающе глянул на него из-под полуопущенных век, собираясь с духом.       — Я хочу, чтобы ты засунул в меня пальцы. — у меня были большие планы на этот вечер и я решил, что время для предложения пришло. Запутавшись в чужих волосах, я наклонил его голову, оставляя горячие поцелуи на шее, задевая носом и обжигая горячим дыханием его ухо. — Хорошо?       Он повернул голову ко мне, и, шумно выдохнув, несколько раз кивнул, принимаясь размазывать поцелуи по моему лицу. Я успел заметить, как завороженно сверкают его глаза, перед тем, как он поймал мои губы своими, глубоко целуя. Я чувствовал, что он тоже хочет пойти “дальше” со мной, возможно, даже больше, чем я.       Не знаю, чем мы с ним занимались, слово “секс” не подходило и ощущалось каким-то осквернительным.       Наконец, отстранившись, Люмьер быстро стянул с себя футболку через голову. Его волосы разлохматились, они вообще только и делали, что ерошились рядом со мной и я искренне не понимал, зачем он продолжает их укладывать на наши встречи, когда ему так идет быть растрепанным. Заметив, что я разглядываю его полуголое тело, Люмьер поиграл грудными мышцами, лукаво ухмыльнувшись. Я закатил глаза. Позорник.       Вытянув из тумбочки смазку, он быстро облизнул губы перед тем, как прижаться ими к моей шее. Я выгнулся навстречу его размеренным ласкам, чувствуя, как по коже побежали густые мурашки, почему-то только по той стороне тела, где он ронял свои поцелуи. Я практически моментально переставал соображать, когда он целовал шею — это было моей большой слабостью, как и сам Люмьер. Неожиданно я почувствовал себя каким-то маленьким, почти крошечным и хрупким под ним. Мне нравился вес его тела, прижимающий меня к кровати, из-за него я не мог никуда сбежать, да и не хотел. Расслабившись, я подставлялся под прикосновения, водя по торсу и спине Люмьера в предвкушении новых впечатлений.       Я нежно провел подушечками пальцев по его шраму на спине. За время, проведенное рядом с Люмьером, я научился безошибочно определять его местоположение даже не глядя. Мне казалось чем-то очень личным, признаком глубокого доверия, что он так открыто демонстрирует его мне.       Люмьер постепенно опускался ниже, гладя и сжимая мою кожу под одеждой, в конечном итоге стягивая с меня дурацкую ткань. Сложив мою одежду — он складывал её по моей просьбе, свою он всегда скидывал на пол одной кучей — он столкнулся со мной пронизывающим взглядом и, приблизившись, глубоко поцеловал, запутываясь в волосах. Меня прошибло осознанием, что ни с кем другим у меня так не получится. Я готов был заплатить любую цену, лишь бы пронести эти воспоминания через всю жизнь и не забыть его лицо. Только не его лицо.       Люмьер старался действовать медленно, но я чувствовал, как тяжело ему дается сдерживаться, что очень меня радовало. Он шумно дышал, покрывая долгими, томными поцелуями мое тело, иногда прижимаясь к нему лицом, словно, не справляясь с эмоциями, пытался пробраться внутрь меня. Под его сильными, надежными руками я чувствовал себя защищенным, будто ничего в этом мире не может причинить мне вред. Мне нравилось, насколько отчаянно он меня хочет. Я хорошо понимал его чувства сейчас, потому что бывал на его месте, желая Люмьера точно так же.       Опыта проникновения у меня не было совсем. Я понятия не имел, как ощущаются пальцы внутри, никогда не интересовался местонахождением собственной простаты и, до недавнего времени, вообще слабо представлял, что это такое. Мне было любопытно и волнительно узнать что-то новое о своем теле и хотелось сделать это именно с Люмьером.       Я выгнулся навстречу, когда Люмьер обхватил головку члена губами. На секунду я приподнялся, разглядывая его лицо: он так красиво и естественно смотрелся с моим членом во рту. В этой картине было что-то умиротворяющее и, даже, поэтичное. Наверное, это то, что я хотел бы увидеть перед смертью. Я улыбнулся глупости этой мысли, когда Люмьер провел подушечками пальцев по мошонке и ниже, и, добравшись до намеченного места, принялся аккуратно поглаживать по кругу нежную кожу, дразня и давая мне время подготовиться, хотя я был готов. Откинувшись на подушку, я прикрыл глаза, стараясь сфокусироваться на ощущениях. Было приятно, почти щекотно.       Послышался щелчок крышки тюбика со смазкой. Этот звук уже успел стать мне каким-то родным. Я надрывно втянул воздух, когда Люмьер легонько толкнул фалангу какого-то из пальцев вперед, продолжая работать ртом на моем члене. У него были тонкие, длинные пальцы, почему-то с такими же сбитыми костяшками, как и у меня, хотя я думал, что махать кулаками у чистокровных не принято.       Я закинул руки за голову, сжимая подушку, знакомясь с новыми, интересными ощущениями. Я знал, что нужно расслабиться и со всех сил старался, но тело все равно рефлекторно сжималось, когда Люмьер начинал аккуратно проталкивать палец вперед. С удивлением отметил, что практически ничего не чувствую, кроме непривычно-дразнящего ощущения, но, наверное, выводы делать было рано.       Люмьер был хорошим, чутким любовником. Я не знал, каким бывает секс с другими людьми, да и не хотел, но мне казалось, что его уровень вовлеченности был особенным. Мне хотелось верить, что, несмотря на его тайный, но, очевидно, богатый сексуальный опыт, таким он был только со мной.       Я все понял, когда, введя палец на достаточную глубину, Люмьер подозрительно легко нащупал простату. Меня будто что-то ударило изнутри слабым, но ощутимым разрядом тока. Возбуждающее и какое-то слегка раздражающее покалывание, будто наконец-то получается почесать то, что давно чесалось. Мое тело само дернулось навстречу, глубоко насаживаясь на его палец, я удивленно распахнул глаза, уставившись в потолок и издавая незапланированный, протяжный стон. Сколько еще всего может испытывать мое тело, о чем я не знал?       Люмьер, выпустив член изо рта, довольно хмыкнул, утыкаясь во внутреннюю сторону моего бедра и пряча ухмылку в коже. Я задумался, что, возможно, для приличия, стоило бы смутиться своей распущенности, но безуспешно. Происходящее казалось мне естественным. Еще более очевидным ощущалось то, что это должно происходить вместе с Люмьером, так что поводов для стеснения я не обнаружил.       Вернувшись к члену, слегка замедлив свой напор, Люмьер начал осторожно вводить второй палец и, внезапно, происходящее перестало ощущаться, как исключительно невинное заигрывание с моей простатой, расплываясь по телу распирающим ощущением наполненности. Я сильно вцепился в подушку за головой, выгибаясь и параллельно пытаясь сжать Люмьера бедрами. Уже лучше понимая, как именно стоит расслабляться, я неспешно и любознательно двигался навстречу его движениям. С двумя пальцами, ритмично давящими на чувствительный орган, ощущения стали глубже и интенсивнее. Чувство чего-то инородного внутри было отчетливым и выраженным, отдаваясь дразнящим покалыванием в члене.       — Нихрена себе... — изумленно вырывалось у меня. Это было намного приятнее, чем мне представлялось. Чувство от внутреннего массажа уже было каким-то самостоятельным, а в сочетании с двойной стимуляцией мне казалось, что у меня сейчас искры из глаз посыпятся. Вдобавок ко всему, волнообразные ощущения, похоже, имели накопительный возбуждающий эффект.       Я чувствовал себя пьяным и непомерно счастливым от понимания, что Люмьер, пускай и частично, сейчас находится во мне. Это было каким-то иным уровнем доверия для меня и я знал, что он это понимает. Его пальцы бесстыдно хлюпали внутри, он явно не пожалел смазки. Я почему-то начал видеть какие-то разноцветные, размытые пятна перед глазами, которые становились ярче в такт с движениями Люмьера. Все было таким нестерпимо горячим и влажным, что мне казалось, я сейчас расплавлюсь, а фантазия, словно издеваясь, рисовала во мне совсем не пальцы, еще больше ухудшая ситуацию. Мои ноги забавно дрожали, иногда судорожно дергаясь, будто не могли найти подходящую позицию, то как-то рефлекторно подгибаясь, обхватывая Люмьера, то наоборот пытаясь оттолкнуться от кровати.       Я потянул его за волосы, заставляя оторваться от члена и приподняться ко мне, сходу властно впиваясь в его влажные, припухшие губы. Люмьер практически завалился на меня, опираясь на предплечье, ответственно продолжая двигать пальцами внутри. Мы так шумно дышали, что мне казалось, нас слышит весь дом.       Мне хотелось забрать нашими поцелуями у него весь воздух, не оставляя другого выбора, как дышать только мной. Я почти отчитал себя за этот деспотичный порыв, когда Люмьер требовательно надавил на простату, глубоко целуя и собственнически раздвигая губы языком, воруя мой сорвавшийся, исступленный стон. Не только у меня тут были проблемы с посягательством на личные границы. Я провел рукой по его члену через домашние штаны, проскальзывая под резинку чужого нижнего белья. Люмьер благодарно застонал в поцелуй, побуждая меня продолжить.       Оторвавшись от моих губ, он принялся разбрасывать несдержанные поцелуи по моему лицу, шее и плечам, всюду, куда мог дотянуться, пока я дергал его волосы и скребся ногтями о кожу, параллельно двигая рукой в чужих штанах. Не мог понять, то ли движения Люмьера стали менее сдержанными, то ли кровь прилила к органам и все стало ощущаться ярче и чувствительнее. В животе уже давно стянулся тугой горячий узел, тело покрывал тонкий слой пота от затяжного физического напряжения, я чувствовал, что постель под нами уже мокрая.       Я вертел головой в разные стороны, то ли подставляясь под чужие губы, то ли пытаясь как-то справиться с интенсивностью ощущений, сам уже ничего не понимал. С трудом приоткрыв глаза, приятно удивился, столкнувшись с помутненным желанием, порочным взглядом Люмьера, внимательно наблюдающим за моим лицом. Меня вдруг осенило, что он тоже представлял во мне совсем не пальцы. Интересно.       Я толкался навстречу его движениям, желая большего, но Люмьер упорно не понимал меня или делал вид, что не понимает. Я уже был не в силах выносить глубокого внутреннего давления внутри меня, тело требовало разрядки. Было жарко, лицо горело и я обессилено хватал ртом воздух. Мое сознание уплывало, оставляя только низменные, грубые потребности и мелькающие разноцветные вспышки на внутренней стороне век. Меня била сильная дрожь, тело болезненно сжималось, я даже не знал, что можно быть перевозбужденным настолько. Я уже не мог рассуждать здраво, мне было мало пальцев, они ощущались игрушечными, я хотел Люмьера целиком и мне казалось, что, если правильно разыграть карты и надавить на него, он может согласиться.       — Люмьер. — тихо позвал я, кажется потратив на это все свои запасы энергии. Я убрал руку с его члена и Люмьер тоже замедлил свои движения. Мы столкнулись взглядами и я еще раз убедился, что у меня должно получиться.       — Нет. — хрипло отрезал Люмьер, но, заметив трещинку в его броне, сдаваться я уже не собирался.       — Я еще ничего не сказал. — начал я издалека.       — Сомневаюсь, что ты меня удивишь своим предложением. — усмехнулся он, оставляя быстрый поцелуй на моем плече.       Я прикусил губу, моляще глядя на него из-под полуопущенных век, стараясь сообразить, как мне его убедить, но думать было тяжело, я чувствовал, будто мне в голову напихали ваты:       — Ты ведь хочешь меня. — дрожащими губами констатировал я.       — Очень хочу, Джером. — согласно кивнул Люмьер, принимаясь вновь целовать мое лицо. Мне казалось, сейчас он это делал, чтобы не сталкиваться со мной взглядом, поэтому, взяв его за подбородок, я заставил его посмотреть на меня. Я был готов играть грязно, лишь бы получить желаемое.       — Так возьми. — я больше требовал, чем просил, уверенный в своей победе в битве с его синдромом моралиста, когда услышал:       — Не сегодня.       В груди что-то оборвалось от его слов. В голове не осталось ни одной мысли, кроме “С каких таких херов?!”. Я начал закипать от отчаяния и злости.       — Сегодня. — с трудом заявил я, дернув его за подбородок, словно проблема была в том, что он меня не расслышал. Мне казалось просто непостижимым, что ему хватило сил и наглости мне отказывать. — Мы ведь оба этого хотим.       — Хватит тебе впечатлений. — мотнул головой Люмьер и я выпустил его лицо из захвата, перемещая руку на чужое плечо и начиная взыскательно теребить уже его.       — Это нечестно. — только и смог жалобно выдавить я.       — Джером. — вздохнул Люмьер, на секунду прикрыв глаза. — Я сделаю тебе больно в таком состоянии.       — Пожалуйста… — беспомощно взмолился я.       — Ты заслуживаешь лучшего, чем дежурный перепихон.       Как он задрал знать, что для меня лучше.       — Разве тебе не хочется, чтобы я умолял тебя не останавливаться? Терял контроль над собой? — пролепетал я, еле шевеля губами, собирая все свои силы на эти жалкие провокации.       — Замолчи.       В груди поселилась мимолетная надежда, что все еще может получиться и это меня немного взбодрило:       —... Впивался ногтями в твою кожу? Стонал под тобой твое имя? Хочешь послушать? Люмье-е-ер… Люмь… — он грубо закрыл мне рот ладонью, опускаясь вниз.       Я пытался удержать его, требовательно хватая за руки, но он до обидного просто выскальзывал из моих обессиленных захватов. Убрал руку он только после того, как, оказавшись далеко от меня, погрузил член в рот, с удвоенным усердием работая пальцами. Я понимал, почему он отказывает мне: мы оба уже были взвинчены до предела и не могли контролировать ситуацию, ведя себя трезво, но мне было обидно и я чувствовал себя обманутым из-за его двойных стандартов — я-то на его предложение согласился сразу и без “ковровых дорожек”. Наше общение и так было сложным, опасным и проблемным, а своими действиями он усложнял его еще больше.       Я, поняв, что мне ничего не светит, грубо схватил его за волосы, толкаясь в горячий рот. Меня хватило всего лишь на несколько неделикатных толчков. От обиды я надавил Люмьеру на затылок, кончая глубоко внутрь и не оставляя другого выбора, как проглотить, хотя он бы сделал это в любом случае. Оргазм сам по себе был приятным и каким-то завершенным, но чувство обманутости и гнетущей тоски от предательства Люмьера с лихвой все перекрывало. Вдобавок, я уже успел привыкнуть к пальцам внутри и без них, как бы по-идиотски не звучало, я чувствовал щемящую пустоту.       Я почувствовал бедром, как задрожал Люмьер, вероятно, решив справиться со своим возбуждением самостоятельно. Видимо, догадался, что от меня после устроенного им шоу ждать помощи не стоит. Он тоже быстро кончил, уткнувшись лицом во внутреннюю сторону моего бедра и издавая глухой, тихий стон. Спустя пару секунд, отдышавшись и вытерев руку, он приблизился и, оставив скромный поцелуй на моей щеке, прошептал на ухо:       — В следующий раз, Джером. — я, не глядя на Люмьера, оттолкнул его от себя, зло отворачиваясь и накрываясь одеялом. Не важно, что все вокруг было мокрым, что мы не умылись, что Уолдин козел — мной было принято волевое решение уснуть прямо сейчас и хоть мир тресни. Нет у нас никакого “следующего раза”, неужели это так сложно запомнить хотя бы одному из нас?!       — Твое рыцарское благородство вставляет палки в колеса моей сексуальной жизни. — напоследок бросил я вместо “Спокойной ночи”, хотя “Иди нахер” тоже бы подошло. Я грозно потянулся к лампе, когда Уолдин зачем-то открыл рот, еще и выбрав неподходяще-жизнерадостную интонацию:       — Ты обиделся на меня за то, что я тебя не трахнул?       Да. Мне казалось, у меня сейчас пар из ушей пойдет.       — Нет. Я не обиделся.       — А ну-ка покажи, как ты не обиделся. — что его так смешило оставалось только гадать, я вот никаких поводов для веселья не видел. Люмьер взял меня за плечо, мягко разворачивая к себе.       — Отвали, Уолдин. — дернул я плечом, сбрасывая его руку.       — Ой, как мы заговорили! — подливал масло в огонь Люмьер веселым голоском, нависнув надо мной. — А пару минут назад что было?! Люмье-е-ер… Люмье-е-ер… — театрально простонал он.       — Пару минут назад ты потерял привилегию быть Люмьером. — гневно рявкнул я, все-таки разворачиваясь к нему и толкая в плечо. — Я этого хочу, ты этого хочешь, так для кого был этот спектакль? Как ты мог мне отказать?!       — Я отказал, потому что мне на тебя не все равно. — приняв сидячее положение, простодушно пожал плечами Люмьер.       — Как и мне на тебя. — обвинительно отчеканил я, зеркаля его позу и скрещивая руки на груди. — Только вот, что это меняет?!       — Я хочу, чтобы это было чем-то особенным. — перестав веселиться и нахмурившись, он выставил руку, пытаясь меня успокоить, но я уже завелся.       — Ты не был таким романтиком, когда дело касалось тебя…       — Джером. — перебил он.       — …тебе не кажется, что это лицемерно?       — Джером! — он повысил голос и я все-таки осекся. Он никогда еще не разговаривал со мной в таком тоне. — Секс это единственное в твоей жизни, на что я имею влияние. Я хочу сделать все правильно.       — Прости, Люмьер, но у нас нет времени на «правильно». У нас вообще ничего нет. Даже “нас”. — выпалил я прежде, чем успел подумать. Люмьер замер, сжав губы в тонкую нитку. Я видел, что задел его своими словами.       Мне вдруг сделалось невыносимо, душераздирающе тоскливо из-за нашего взаимного бессилия, неизбежно утыкающегося если не в Скэриэла, то в мой статус. Словно, Вселенная, издеваясь, пыталась точно-точно мне показать, что ничего хорошего в моей жизни не будет. Для нашей страны я был бесправным куском пушечного мяса, дармоедом, и просто ни на что ни годным паразитом общества. И это сидело так глубоко в моей голове, что большую часть времени я считал это нормальным.       Я привык быть низшим, привык, что моя жизнь ничего не стоит и завтра я могу не проснуться, потому что так решил Франк Лафар, Скэриэл или Совет Старейшин. Мне не повезло: статус был крестом, пороком и предназначением, определяющим все мое существование. Моя жизнь выглядела так всегда, начиная с самого детства, и готовность к смерти, боли и несправедливым страданиям была моей нормой и рутиной.       Люмьер желал мне лучшего, старался для меня, но глобально это не имело никакого влияния на мою жизнь — я чувствовал, будто кто-то завел будильник на неизвестное мне время, и теперь я прислушиваюсь к беспощадному тканью часов в ожидании отрезвительного сигнала “Просыпайся! Сказка закончилась!”. Люмьер мог хоть до посинения ухаживать за мной весь вечер и ночь, а потом, по пути домой, меня могли безнаказанно пригреть арматурой по голове пьяные полукровки, просто потому, что им померещился мой косой взгляд. И это было бы почти законно, а точнее, косвенно общественно поощряемо.       Доброта и сострадательность Люмьера по отношению ко мне были несуразны и неуместны, но страшнее всего было то, что я считал себя недостойным их. Чистокровный, который готовил мне кофе по утрам, складывал одежду и отдавал мне самые красивые куски пиццы. Один из лучших студентов самого престижного учебного заведения Октавии, который давал мне сжигать шины его автомобиля, лишь бы я повеселился, и раскрывал политические тайны, потому что ему захотелось притащить меня к себе домой. Сын одного из приближенных покойного императора, который считался с моим мнением и так ни разу и не оставил на мне ни одной царапины или кровоподтека, лишь потому, что для меня это было опасно. Так хорошо, что аж смешно.       Я не мог поверить в обоснованность его действий в отношении меня, даже если бы захотел, потому что вне пределов этой квартиры, в “моем” мире, такого понимания, как “справедливость” не существовало. Мне было больно привыкать к его отношению, возвращаясь в свою “низшую” непредсказуемую неизвестность — ему было больно меня в нее отпускать. Наша связь с Люмьером была сплошным круговоротом беспомощности, на которую мы умело закрывали глаза, словно слон в посудной лавке, в нашем случае, выглядел вполне естественно: “Вы только посмотрите, какие смешные у него уши!”.       Я знал, что Люмьер хочет стать политиком и хотел бы, чтобы у него это получилось. Оставалось только гадать, возымеет ли какое-то влияние наш мимолетный бурный роман на будущие законы в ущемлении прав низших. Хотелось верить, что да, но я был практически уверен, что уже не увижу этого. Забавно, но находясь рядом с Люмьером, план революции Скэриэла начинал казаться мне смешным и заведомо провальным, а я начинал размышлять о будущем Октавии уже через призму изменений со стороны Люмьера и таких же чистокровных, как и он.       Внезапно я стал так зол, что услышал скрежет собственных зубов. В моем гневе на Систему не было смысла, он ничего не изменит — пришлось разозлиться на Люмьера. Не знаю, чем он думал, заваривая всю эту кашу между нами. Было таким очевидным и жестоким, что я влюблюсь в него, и все равно из раза в раз он находил для меня время, вылавливал на улице или увозил куда-нибудь подальше от Запретных Земель, продолжая быть таким невозможным и бескорыстным, честным, таким искренним, зная, что я привяжусь к нему как дворовой щенок.       Для него наша история станет одной из многих, для меня — единственной и последней. Он женится на какой-нибудь чистокровной девице, — в конце концов, они все так делали — заведет светлоголовых детишек и умрет в глубокой старости в окружении кучи, таких ненавистных мне сейчас, внуков. В его некрологе будет надпись “Любящий отец и муж, отдавший свое сердце Октавии”. Что останется у меня? Ни одной долбанной общей фотографии.       Я сильно стукнул Люмьера ладонью в грудь, будто во всем происходящем виноват был он. Люмьер и глазом не повел, только печально глядел на меня в ответ. Я не должен был его бить, это было неправильно, но какая, к черту, правильность, когда моя жизнь была беспросветным мраком и единственный свет в ней не был моим?!       — Лучше? — понимающе поинтересовался он спустя пару секунд тишины.       Нет, мне не лучше, сейчас я ненавидел все на свете. Я принялся лупить его по груди, наказывая за чистокровность, за пока-еще-несуществующих внуков, за Систему, из-за которой мы совершенно точно и непоправимо, без “если” и “когда”, не сможем быть вместе; наказывая нас обоих за глупость и недальновидность, за всю боль, которую мы причиняем друг другу и еще причиним. Люмьер дал побуянить мне пару секунд, после чего схватил меня за запястья и, притянув к себе, сгреб в охапку.       — Что мы наделали, Люмьер? — обреченно прошептал я ему на ухо, обвивая его руками, впиваясь ногтями в чужие плечи. Ответа не последовало, он лишь стиснул меня сильнее в своих объятиях. Мое лицо горело, я пытался вскарабкаться, вжаться в Люмьера, царапал его кожу, желая предотвратить неизбежное. Я чувствовал, как бешено бьется его сердце, будто пытаясь пробраться в мою грудную клетку. Я так крепко прижимал его к себе, со всех сил, но все равно чувствовал, как он ускользает от меня.       * “Потерянный рай” — книга четвертая, Джон Мильтон.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!