Вернутся к фанфику

9. В другой жизни

23 июля 2026, 16:02
      Мы стали редко видеться. Я заметил это не сразу: у меня не было времени из-за планов Скэриэла, набирающих обороты, из-за которых нам приходилось проводить много времени вместе, разъезжая по всей Октавии. Да и Люмьер, видимо, был чем-то занят, но посвящать меня в курс своих дел не собирался, безмолвно пропадая с радаров моей видимости.       Люмьер стал каким-то нервным. Этого не было заметно в переписке, но в жизни его движения стали нетипично дерганными для него, он заламывал свои пальцы и часто хмурился. Что-то явно его тревожило. Ему требовалось время, чтобы вспомнить, что он находится со мной и может развеяться, перестав постоянно метаться взглядом во все стороны, как шуганый зверек. Я не знал, в чем может быть причина его поведения, здравый смысл подсказывал, что дело вряд ли было в планах Скэриэла. Люмьер догадывался с самого начала, что Скэриэл мутит воду, и ничего кардинально нового или опасного пока еще не изменилось, так что это явно не было причиной его состояния.       Мы пришли к Люмьеру домой совсем недавно, но уже лежали бок о бок на кровати в одном нижнем белье — на улице было слишком жарко и мне, как бы я ни настаивал на домашней одежде, пришлось сдаться, а Люмьеру лишний повод раздеться был не нужен. Мы открыли нараспашку все окна, из которых доносилось непрерывное стрекотание сверчков, и ночной, только-только остывающий воздух, стал окутывать квартиру, наконец-то утихомиривая мою разыгравшуюся из-за духоты головную боль.       Радуясь долгожданному свежему воздуху, я нерасторопно водил пальцами по ладони Люмьера, в ожидании, когда он придет в себя и расслабится. Лежа на боку, он задумчиво разглядывал мой профиль. Я был готов пролежать так всю ночь, дождаться, пока Люмьер уснет и просто смотреть на его сонное, безмятежное лицо, пока не придет время возвращаться. В последние дни я сильно скучал по нему и сейчас мне хотелось просто побыть с ним рядом.       — Ты знаешь, что у тебя очень длинная линия жизни? — тихо спросил я, проверяя, не заснул ли еще Люмьер. Линия практически доходила до запястья, я такого еще не видел.       Никогда не думал, что начну разбираться в таких глупостях до недавнего времени. Я даже не знал, что у этих линий есть значение. Дети из Дома Спасения иногда оказываются неожиданно разносторонне подкованными. Мне было по-настоящему интересно с ними общаться, замечать, как, переставая бояться, они раскрываются с совершенно непредвиденных и по-детски очаровательных сторон.       Недавно одна полукровка лет девяти позвала меня посмотреть, как сплавляет в путешествие по луже на кораблике из бумаги дождевого червя. Я отказался, но слышал, круиз прошел успешно. Я так и не смог заснуть в ту ночь. Стоило закрыть глаза, как передо мной рисовалось её мертвое маленькое тело, растрепанные во все стороны темные волосы, неестественно вывернутые ноги, а рядом — бумажный кораблик.       Вероятно, эта девочка, когда Скэриэл посчитает нужным, пойдет в первых рядах его освободительного штурма, погрязающей в репрессиях, нуждающейся в переменах Октавии. Что не сделаешь, ради будущего. Правда, не конкретно этого ребенка. Наверное, её гроб будет очень красивым.       — Это которая? — оживился Люмьер. Все-таки не уснул. Он отрицал, видимо, считая это слишком “девчачьей” чертой, но, вообще-то, ему нравилось слушать про судьбу, про предназначение свыше и прочую оккультно-шарлатанскую лабуду. Вряд ли он в это верил, но таинственность и мистицизм, как мне казалось, его привлекали.       — Вот эта. — провел я пальцем по его раскрытой ладони.       — А у тебя какая? — он придвинулся поближе и я отчетливо услышал аромат его одеколона. Этот запах уже успел закрепиться на уровне подсознания как что-то родное и безопасное.       — Короткая. — я показал ему свою руку, на которой линия жизни доходила чуть дальше середины ладони.       — Тогда это все глупости.       — Мне кажется, твое мнение предвзято. — скромно улыбнулся я, повернув голову в его сторону. Его лицо было так близко, мы почти уткнулись друг в друга носами.       — Ты проживешь долгую жизнь, Джером.       — Ты так думаешь или просто меня утешаешь?       — Я в этом уверен. — твердо сообщил Люмьер. Его непоколебимой убежденности оставалось только позавидовать, я вот в этом сильно сомневался.       Смотря Люмьеру в глаза, я вдумчиво приложился губами к его ладони, потом к костяшкам, в конечном итоге бережно прижимая его руку к груди. Мне многое хотелось ему сказать, но я не мог. Помимо очевидных причин, что это все усложняет, дело было еще в том, что я не умел выразить такие эмоции в слова, они все казались мне неподходящими и недостойными.       Люмьер завис, глядя на меня каким-то странным, неописуемым взглядом. Спустя пару секунд он вытянул свою руку и, облизнув губы, взял меня за подбородок.       — Моя очередь. — он коротко поцеловал меня в губы, а потом ниже, где у меня располагалась родинка. Люмьер часто целовал ее и к этому я даже успел привыкнуть, не рассчитывая на продолжение, пока он не принялся спускаться ниже, целуя где-то у основания ключицы, переходя на плечо, на сгиб локтя, а потом сразу на грудь. Замерев, я растерянно нахмурился, не понимая, что он делает. Его прикосновения были слишком невесомыми, локальными и хаотичными, чтобы быть частью прелюдии.       Когда Люмьер прижался губами к моим ребрам, я догадался, что он намеревается поцеловать все мои родинки, даже самые мелкие. По телу вдруг прошелся жар, хотя я только-только начал остывать от пекла на улице. Он будто соединял все особенности моей кожи в какое-то созвездие, известное только нам двоим.       — Люмьер… — сдавленно прошептал я, напрягшись, когда он принялся целовать шрамы на животе. Это было актом какого-то радикального, полного принятия, которого я совсем не ожидал. У меня щемило что-то в груди от его почти неощутимых касаний. Испытывал ли Люмьер то же самое, когда я прикасался к его шраму на спине?       — Тише, Джером. — еле слышно утешил меня Люмьер, быстро приблизившись, оставляя мимолетный поцелуй на моей щеке и вновь опускаясь к животу.       Меня непроизвольно затрясло, видимо, от выброса адреналина. Я закрыл глаза, прикрывая ладонью рот, на всякий случай сильно прикусывая губу. Мне казалось, не сделай я этого — закричу или, может, развалюсь на кусочки. Я чувствовал себя до помрачения уязвимым и беззащитным, будто мое тело превратилось в один сплошной нерв. Все в моей жизни учило меня держать контроль и оставаться сильным, но рядом с Люмьером моя слабость меня не пугала и в какой-то степени была естественной. Я чувствовал, что могу быть небезупречным рядом с ним и меня все равно будет достаточно. Знал, что он меня поддержит и поймет, потому что Люмьер сам был таким же. Мы с ним через многое прошли и открыли друг другу немало личного, чтобы такой уровень близости между нами вообще оказался возможным.       Голову прошибло воспоминаниями, как, после похорон Эдварда, на одну из этих ран, которые так нежно сейчас покрывал поцелуями Люмьер, Скэриэл надавил коленом и у меня начали расходиться швы. Мне казалось таким гадким и отравляющим, что он пролез в мои мысли даже сейчас.       Почувствовав мое отдаление, Скэриэл поменял подход ко мне. Теперь он бросался громкими фразами о том, как я ему дорог, волновался о самочувствии и ходил за мной по пятам, словно нашкодивший котенок. Были ли его угрызения совести искренними или очередной игрой, я не знал, да уже и не хотел. Я устал играть в его игры и служить для него моральным костылем. Его спонтанные душевные взлеты и падения, не имеющие под собой никаких оснований, внезапные всплески разноплановых эмоций, вытекающие в импульсивные действия, стали настолько скучными и предсказуемыми, что наблюдать за его спектаклем надоело даже мне.       Я точно знал, что, стоит мне проявить толику былой слепой привязанности, наша круговерть зависимости начнется снова. Я буду рядом, я пойду за ним, и, если будет нужно, я умру, но на своих правах и не в качестве той марионетки, которой хочет видеть меня Скэриэл. Я не держал на него зла, но и забыть все, что происходило между нами: его вранье, игры моими чувствами, иррациональные побеги к Хитклифу, из-за которых он ставил под угрозу все наши планы, физические срывы и угрозы убийств, не мог. Да, это все было в прошлом, нас связывал долг, Скэриэл был моей семьей и все еще дорогим человеком, но я больше его не любил той безусловной, чистой любовью и, как бы ни сложилась моя жизнь дальше, от этого факта я чувствовал себя опьяняюще свободным.       Люмьер отыскал родинку даже на моей щиколотке. У меня появилось смутное подозрение, что он действовал больше по памяти, словно просто знал, выучил, где находится большая часть отметин на моей коже.       Когда места для поцелуев на передней части моего тела закончились, он мягко потянул меня за плечо, вынуждая перевернуться на живот, тут же прижимаясь губами к уже новым родникам, о некоторых из которых не знал даже я. Его горячее дыхание обожгло мою шею и я почти рефлекторно выгнулся навстречу. Мне хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне ладонями, погладил, сжал, но он лишь невесомо касался губами моей кожи, вежливо нависая сверху, хотя я слышал, как его дыхание потяжелело, а поцелуи стали более торопливыми.       Когда Люмьер стал выцеловывать мои бедра, я, не выдерживая захлестывающих чувств, вновь перевернулся на спину, перекидывая через него ногу и, цепляясь за чужие волосы, шустро притянул к себе. Я сходу впился в него губами, проскальзывая языком внутрь. Обвив Люмьера ногами, прижал к себе, соприкасаясь с ним членами через ткань белья. Его кожа была такой горячей, что у меня перехватило дыхание. Мы оба были возбуждены, но не от плотского желания, скорее, от бивших через край эмоций, которые хотелось выплеснуть друг на друге. Он был мне так дорог.       Люмьер бережно водил по моему лицу подушечками пальцев, иногда уводя в волосы и гладя меня по голове. Когда мы целовались, я терял счет времени, в целом, как и ощущение пространства. Я переставал понимать, где заканчивается мое тело и начинается чужое. По моему нескромному мнению, у нас хорошо получалось целоваться друг с другом. На секунду приоткрыв глаза, я столкнулся с его искренним, открытым взглядом: он наблюдал за мной. Я вдруг четко осознал, что так, как целовал меня Люмьер, целуют тех, кого любят.       Легонько толкнув ладонью в грудь, я заставил его отстраниться, приподнимаясь и вытягивая смазку из тумбочки. Люмьер, пользуясь перерывом, успел стянуть с меня нижнее белье, когда я утянул его в новый, глубокий поцелуй, довольно обвивая конечностями и прижимая вплотную к себе.       Решив, что время пришло, не разрывая поцелуй, я вылил немного жидкости на пальцы. Люмьер, следящий краем глаза за моими действиями, довольно ухмыльнулся мне в губы, хотя вряд ли догадывался, что я собираюсь сделать.       Смотря Люмьеру прямо в глаза, для приличия робко погладил себя пару раз по члену, перед тем, как проскользнуть ниже, неуверенно начиная вводить в себя палец. Я никогда не делал этого раньше самостоятельно, и мне даже было немного любопытно, хотя я догадывался, что особого восторга это у меня не вызовет. Пытаясь расслабиться, я судорожно втянул воздух, и, застенчиво прикусив губу, успел застать тот момент во взгляде Люмьера, когда он догадался, что происходит. Его зрачки расширились, на секунду он удивленно приоткрыл рот, а потом расплылся в изумленной ухмылке и я, не удержавшись, улыбнулся в ответ.       Неуверенно ерзая в попытках привыкнуть, ввел в себя палец до основания, практически сразу начиная вводить второй. У моего представления была конечная цель и мне не хотелось терять время на такие глупости, как долгая подготовка. Это было привилегией таких чувствительных, нежных чистокровных снежинок, как Люмьер, с которого действительно стоило сдувать пылинки, чтобы не сделать ему больно.       Люмьер слегка отстранился, открывая мне пространство для маневра, покрывая поцелуями мое лицо, видимо, в качестве поддержки моей инициативы. Где-то за окном взвыл ночной ветер, через секунду проникая в квартиру и обдувая прохладным воздухом наши разгоряченные тела. От этого контраста температур по моей коже то и дело пробегали мурашки. Несмотря на мандраж, я чувствовал, что все должно происходить именно так. Прикрыв глаза, второй рукой я начал медленно водить по телу, выгибаясь под собственные ласки. Представлял, как бы Люмьер хотел, чтобы это выглядело, но сам не заметил, как увлекся и влился в процесс, издавая тихий, целомудренный стон, на пару секунд даже позабыв, что нахожусь тут не один.       Вообще-то я не мог найти правильный угол и нащупать простату, из-за чего ощущения были не такими приятными, как в прошлый раз, когда пальцы были чужими, но Люмьеру об этом было знать не обязательно.       — Джером… — зачарованно прошептал он, и я, смущенно улыбнувшись, на секунду приоткрыл один глаз, игриво подглядывая. Его проницательный, восхищенный взгляд придавал мне уверенности, и я чувствовал, что со стороны выгляжу сейчас соблазнительно.       Было странно осознавать, что Люмьер, помимо всего прочего, считает меня сексуальным. Я никогда не рассматривал себя с этой стороны, считая это прерогативой других, более открытых, раскованных и природно одаренных людей, подсознательно решив, что мне не “дано”, да и не надо. Может, я ошибался, а может, с Люмьером во мне открылось что-то новое. В любом случае, лежать перед ним обнаженным и чувствовать себя желанным, мне нравилось.       Когда мне показалось, что я готов, я проникновенно заглянул ему в глаза и, достав пальцы, настойчиво обхватил его запястье перепачканной в смазке рукой. Сглотнув, я сделал глубокий, задумчивый вдох:       — Я хочу попробовать сегодня.       Люмьер лукаво прищурился, будто все было очевидно и своим молчаливым поощрением моей мастурбации он и так давал мне свое согласие.       — Я тоже. — приблизившись, он медленно, тягуче меня поцеловал.       Я надеялся, что мы сразу перейдем к сути дела, но Люмьер слишком любил растягивать удовольствие, а может, действовать мне на нервы. Ловко, и, по моему непредвзятому мнению, слишком аккуратно и недоверчиво, он ввел в меня два пальца, словно проверял, чем я там занимался до него. С моих губ сорвался совсем не скромный стон и, зажмурившись, я непроизвольно выгнулся, вцепившись в его плечи, когда проворным, уверенным движением он нащупал простату. Я даже успел соскучиться по этому прошибающему до самых костей чувству.       Люмьер, сведя брови, на секунду прикрыл глаза, судорожно выдыхая, словно старался держать себя в руках. Светлые волосы на его предплечьях встали дыбом. Проведя ладонью по его члену через ткань белья, не без удовольствия я отметил, что ему тоже не терпелось, когда он рефлекторно, желая снять напряжение, толкнулся в мою руку. Он так хотел меня, что его желание было почти материальным. Убедившись в расслабленности мышц, он практически сразу стал проталкивать третий палец, который ощущался каким-то серьезным и ответственным. Он был гарантией, словно сейчас мы подписали какой-то договор.       — Мне кажется, уже пора. — предпринял я попытку как-то ускорить процесс. Люмьер слишком медлил, забывая, что я не изнеженный чистокровный мальчик, который распадется на атомы, стоит на него не так подуть. Мне казалось, я останусь вечным девственником из-за его неторопливости.       — Тебе кажется. — отрезал Люмьер, проказливо надавливая на простату, видимо, чтобы я заткнулся. Мне пришлось укусить его за плечо. Не столько желая заглушить стон и не разбудить малочисленных соседей Люмьера, сколько из вредности и разрастающегося чувства сексуальной неудовлетворенности.       На короткий миг я испугался, что Люмьер в последний момент сдаст назад, когда, медленно вытянув пальцы и невинно клюнув меня в щеку, он потянулся к тумбочке, вытягивая такую ненавистную мной блестящую квадратную упаковку. Презерватив… мой коварный и заклятый враг, который никак не оставит меня в покое.       — Дай-ка сюда. — попросил я. Люмьер, ничего не подозревая, протянул мне презерватив и я от всего сердца запустил его через всю комнату, провожая его полет счастливым взглядом и удовлетворенно кивая вдогонку. — Ой. Я случайно. — невинно признался я, возвращая взгляд к Люмьеру, не собираясь больше никогда в жизни чувствовать эту искусственную стесняющую помеху ни внутри, ни снаружи своего тела.       Люмьер насмешливо вскинул брови:       — Сейчас сам за ним пойдешь.       — Я хочу тебя чувствовать, а этот тупой кусок резины мне мешает. — пояснил я, уперто скрещивая руки на груди.       Люмьер, к моему удивлению, понимающе кивнул, хотя по нему было видно, что он, в отличие от меня, никаких стеснений по этому поводу не испытывает.       — Еще пожелания? — поинтересовался он, невесомо целуя мое плечо.       Вообще-то, у меня были. Я оттянул его от своей кожи, заглядывая в глаза — мне нужно было видеть честную реакцию, я не хотел его принуждать только потому, что это мой первый раз.       — Хочу, чтобы ты в меня кончил. — мне казалось это романтичным, я хотел, чтобы он оставил физическое доказательство нашей близости во мне. К своему облегчению, никакого сопротивления в его взгляде я не увидел, Люмьер лишь согласно кивнул, утягивая меня в последний, подготовительный поцелуй. Я, как мог, стянул с него своими силами нижнее белье и он, не отрываясь от моих губ, изящным движением скинул его на пол.       Люмьер отстранился, нависнув надо мной на одной руке, второй вновь открывая тюбик смазки. Я приподнялся на локтях, завороженно наблюдая за его движениями, как вдруг его член резко показался мне каких-то колоссальных, непомерных размеров. В голове пронеслась пугающая мысль, что он действительно собирается засунуть эту огромную штуку в меня. Как она вообще должна там поместиться? Мы просто будем делать вид, что это нормально? Откуда во мне, по его мнению, столько места? Я надеялся, что все эти сомнения не отражались сейчас на моем лице.       — Передумал? — подняв на меня взгляд, озадаченно спросил Люмьер, слегка прищурившись.       Видимо, отражались.       — Нет! — поспешно заверил я, мотая головой, боясь, что он воспримет мой испуг за отказ.       — Испугался? — участливо улыбнулся он, забавно наклоняя голову вбок.       Помедлив, я потупил взгляд и неуверенно кивнул, чувствуя, как к лицу прилила кровь. Я так долго этого ждал, а теперь позорно струсил.       — Мне тоже было страшно. — неожиданно признался Люмьер. По нему совсем этого не было заметно, разве что, на долю секунды.       — Правда?       — Не то слово. — усмехнулся Люмьер. Поняв, что этот разговор надолго, он практически улегся на меня, разбрасывая нерасторопные поцелуи по моему телу между словами: — Ты член свой видел? Я думал, ты меня им убьешь. — оценивающе заглянув в мои глаза, он повержено выдохнул: — Если хочешь, сделаем это в другой раз.       Я поспешно замотал головой, продолжая смотреть куда угодно, лишь бы не на Люмьера. Я хотел сейчас. Вообще желал бы избежать этого разговора, но Люмьер оказался слишком внимательным. Поняв, что отступать я не планирую, он сменил стратегию утешения, обхватывая мое лицо ладонями, заставляя посмотреть на него.       — Знаешь, я… — Люмьер как-то мечтательно усмехнулся. Он показался мне каким-то безосновательно счастливым и беззаботным, будто все его жизненные тяготы ограничивались моей тревогой по поводу нашего почти-состоявшегося секса. Сейчас это был совсем не тот напряженный человек, каким он стал в последнее время, — никому не открывался настолько, как тебе. Ты такой драгоценный для меня, Джером. Если бы ты увидел себя моими глазами, ты бы сразу все понял. — он, будто зачарованный, провел большим пальцем по моей нижней губе, слегка оттягивая ее. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо.       Наши мысли иногда были так похожи, почти слово-в-слово, что это даже пугало. Я думал про него то же самое, но озвучивать это вслух было слишком больно.       Люмьер ведь, так же как и я, никогда не был ничьим первым выбором. Вряд ли ему давались просто такие личные признания, но он делал это ради меня и, как мне казалось, это то, что делало нашу привязанность друг к другу такой глубокой и исключительной. Меня искренне поражало, сколько переплетений и параллелей было в наших, казалось бы, таких разных жизнях; сколько моих личных терзаний, которые я носил в себе годами, а некоторые, десятилетиями, которые Люмьер смог понять и разделить, в ответ делясь своими. Может, из-за влюбленности я слишком возвышал и романтизировал эти взаимоотношения, но наша связь с Люмьером была для меня уникальной. Возможно, сложись все иначе, у нас действительно могло бы все получиться.       — Поцелуй меня. — практически взмолился я.       Он медленно прижался ко мне, утягивая в долгий, благодарный поцелуй. По телу прошлась приятная теплая волна, отдаваясь жаром в самых пальцах ног. Я чувствовал себя каким-то заветным подарком, с которого трепетно и неторопливо снимают подарочную упаковку, боясь повредить хрупкое содержимое.       Они все были не правы. Что-то настолько чистое просто не может быть неправильным. Жаль, что правду, как и историю, пишут победители, в число которых я никогда не входил.       — Думаю, я готов. — тихо сообщил я в поцелуй и Люмьер отстранился, разглядывая меня каким-то пьяным взглядом.       — Я буду рядом, Джером. — он протянул мне мизинец и, застенчиво улыбнувшись, я обхватил его своим. — Мы пройдем через это вместе. — я ему верил.       Ловким движением он подложил мне подушку под поясницу и, просунув руку под мою шею, приобнял меня, второй направляя член.       — Расслабься. — одними губами прошептал Люмьер, когда я обвил его шею. — И дыши. — его чуткий, внимательный взгляд был прикован к моему лицу.       Поборов страх неизведанного, я почувствовал, как он начал входить. Легкое, почти невинное давление, вызывающее непроизвольное сжатие, сменилось чувством непривычного, всестороннего внутреннего распирания. Сжав плечо Люмьера, я надрывно втянул воздух, на секунду задерживая дыхание — происходящего было слишком много, идти против рефлекторных реакций тела, осваивая новый навык в первый раз, было сложно. Оказывается, чтобы расслабиться и дышать, тоже надо было прилагать усилия. Чужое горячее дыхание обжигало мое лицо. Забавно, но, единственным, куда я мог и хотел смотреть — были заботливые глаза Люмьера, глядящие на меня в ответ. Он не отрывал взгляд, даже когда прижимался к моему лицу губами, наверное, стараясь меня как-то заземлить, а может, просто потому, что любил на меня смотреть. Я верил и чувствовал, что он не сделает мне больно.       Внизу живота и в пояснице затянуло, резко стало очень жарко. Это было чем-то новым и я пока не мог понять, как относиться к этому ощущению. Люмьер входил легкими, поступательными толчками, давая мне время привыкнуть. Было не больно, скорее, непривычно. Сейчас я был благодарен ему за то, что он столько возился с подготовкой, не ведясь на мои провокации, но это входило в тот внушительный список вещей, которые я не собирался озвучивать.       Я уже был готов сообщить, что, кажется, мое тело не приспособлено для пассивного секса, когда Люмьер положил мне теплую ладонь на живот. Это было не лишним, чувство было не совсем уютным. Я подумал, это случайность или очередной знак его поддержки, когда он прошептал мне в губы:       — Скоро пройдет. — он коротко меня чмокнул. Его ладонь оказывала успокаивающий и расслабляющий эффект, дискомфортное чувство стало утихать, а мышцы, привыкая, перестали так спазмированно сжиматься, и вот я уже вспоминал, как Люмьер валял дурака, жалуясь, что, в пассивной роли, мой член достанет ему до мозга. Моя сентиментальная часть сознания подсказывала, что тут только до сердца.       Я шумно выдохнул, поддаваясь навстречу, когда член Люмьера скользнул около простаты, отчего уже в моем члене забавно закололо, а по телу пробежала дрожь. Немного освоившись, я обвил Люмьера бедрами, прижимая к себе и сокращая расстояние между нами до предела. С моих губ сорвался тихий, незапланированный стон и я все-таки закрыл глаза, запрокидывая голову, когда он полностью вошел в меня. В ушах зашумело от окутывающего, давящего, тугого ощущения. Люмьер был везде: снаружи, покрывая меня поцелуями и придавливая своим весом к кровати, в моих мыслях и фантазиях и, наконец-то под кожей. Для меня происходящее было высочайшим актом близости и привязанности, и долго, неосознанно, я хотел именно этого.       Цепляясь за Люмьера, я непроизвольно весь сжался, даже подгибая пальцы ног. У меня кружилась голова от чувств, от моей привязанности к нему и от понимания, что сейчас такой дорогой, близкий для меня человек, находится во мне. Я скромно скребся ногтями о его плечи, иногда дергая за волосы. Сейчас мне казалось, что все упертые, твердолобые отказы Люмьера в моей пассивной близости, были оправданы. Эта ночь действительно была особенной. Сегодня мне совсем не хотелось шуметь, мои стоны были тихими, я хотел, чтобы происходящее осталось только нашей тайной. Любое гипотетическое постороннее вмешательство, будь то случайно залетевшая в окно птица или разбуженная соседка, ощущалось, как осквернение святыни.       Люмьер сделал несколько легких пробных толчков, проверяя мою реакцию. Чувство внутренней наполненности было самобытно вездесущим и глубоким, вдобавок член не так интенсивно давил на простату, как пальцы, создавая совсем другое настроение. Даже если отбросить укромную интимность между мной и Люмьером, которая была для меня сейчас сакральной, физические ощущения уже сами по себе стали приятными. Мне казалось, я мог бы растекаться так под ним всю ночь. Какой красивый, глубокий оттенок у его глаз, в нем ведь действительно можно утонуть.       У меня руки дрожали и я, желая в этом убедиться, поднес их к своему лицу, разглядывая. Люмьер ловким движением обхватил сразу оба моих запястья, покрывая пальцы поцелуями. Он был таким нежным. Я не мог поверить, что что-то настолько настоящее и честное могло случиться в моей жизни.       — Ты как? — выпустив мои запястья, он поддел мою щеку носом, вырывая меня из полу-эйфории. На секунду я растерялся, вообще забыв, что мы дома у Люмьера. Удивленно проморгавшись, я с трудом сфокусировал взгляд на его лице. В моей голове мы сейчас были на том уровне переплетения сознаний, где слова уже были не нужны.       — Правильно. — честно признался я.       Мне вдруг нестерпимо захотелось увидеть, как все выглядит со стороны.       — Хочу посмотреть. — сообщил я, с невероятным трудом отрывая голову от кровати, она показалась мне какой-то свинцовой.       Люмьер зачем-то повторил за мной, тоже наблюдая, как его член плавно исчезает во мне. Меня потешно покачивало на кровати от его толчков, будто я дрейфовал на волнах. Какое выносливое у меня, оказывается, тело.       Люмьер показательно практически вышел из меня, медленно входя обратно. Вообще, чувство наполненности и давления мне нравилось больше, чем сами фрикции, но, стоило признать, его демонстрация пенетрации выглядела зрелищно. Наверное, это то, что понравилось бы самому Люмьеру и я сделал об этом пометку у себя в голове, мастерски отсекая все вытекающие мысли про будущее. Мне показалось, будто между нами пробежала искра, когда, оторвавшись от завораживающей картины, мы пересеклись взглядами.       — Забавно-о-о. — удовлетворенно протянул я, заваливаясь назад. Я зачем-то покрутил головой из стороны в сторону, будто пытался что-то взболтать внутри. Как я был рад, что это происходит с ним. По телу расплывалось приятное чувство душевной гармонии, сейчас я чувствовал себя совершенно бесстрашным, будто все в этом мире было мне по плечу. Кажется, у меня слезились глаза и почему-то покалывало кончики пальцев. В голове стало совершенно пусто и безмятежно, еще немного и я бы начал беззаботно болтать ногами за его спиной. Люмьер так счастливо расплылся в улыбке, что я улыбнулся ему в ответ, хотя причины его радости так и не понял.       — Обожаю тебя. — подытожил Люмьер, оставляя легкий поцелуй на моем виске. Его взгляд был таким откровенным, наверное, как и мой, потому что, погладив меня по голове, он завороженно произнес: — Я мечтал, чтобы ты смотрел на меня вот так.       Я старался молчать, чувствовал, если открою рот, наговорю много глупостей, о которых потом пожалею. Обхватив его лицо ладонями, я трепетно, но торопливо переплел наши языки — я хотел и любил его целовать, но сейчас мне очень нужно было заткнуть чем-то рот. Мне его не удержать. Ни так, ни как-либо иначе.       Люмьер, соскользнув с моих губ, прижался к шее, оставляя на коже россыпь поцелуев. Отодвигая как можно дальше мысли, что пытаюсь физически удержать его рядом, словно это что-то исправит, я опекающе обнял его голову обеими руками, ероша волосы и мечтая, чтобы эта ночь не заканчивалась как можно дольше. Мои щиколотки скользили по его влажной пояснице, мы оба вспотели от физического напряжения, хотя движения Люмьера были неторопливыми и тягучими. Люмьер тоже тихо постанывал. Мне нравилось, что он издает звуки даже в активной роли, так я чувствовал его вовлеченность в процесс.       В голове пронеслась совершенно бредовая, шальная мысль, что с каждым толчком я оказываюсь все дальше от Бога, хотя я, как низший, и так был от него дальше некуда. Откуда в моей голове вообще такие дурацкие мысли?! Я неуместно расхохотался, в последний момент уткнувшись в плечо Люмьера, пытаясь заглушить смех.       — Ты чего? — растерянно улыбнулся Люмьер мне в плечо, видимо, за компанию.       — Просто… мне хорошо. — я убрал прилипшие ко лбу влажные волосы, отметив, каким горячим сейчас было мое лицо. Наверное, я весь красный. Ветер снова зашумел и, радостно вспомнив, что окна открыты, я повернул голову, вылавливая крупицы прохладного воздуха, которых все равно оказалось недостаточно.       — Я никогда не встречал никого, кому бы шло получать удовольствие больше, чем тебе. — прошептал Люмьер мне на ухо. Я, наблюдая, как забавно покачивалась комната, совсем не ожидал его слов и сильно смутился, покрываясь очередными мурашками. — Какой ты красивый, Джером, это просто невероятно. — я быстро развернул голову, ловя его губы своими. Боялся, что он тоже может наговорить много глупостей.       Отстранившись и присев на кровати, Люмьер надавил на заднюю часть моих бедер под коленями, прижимая ноги к груди. Взъерошенный и румяный, он выглядел сейчас очень по-домашнему. Угол проникновения поменялся, ощущения стали ярче и острее. Сведя брови, я прикусил губу, но у меня все равно вырвался протяжный, распущенный стон, когда Люмьер вошел до упора, невесомо проведя пальцами по моему перевозбужденному члену и размазывая предэякулят по головке. Я закинул руки за голову, сжимая подушку и наблюдая, как Люмьер бессовестно разглядывает мое обнаженное тело. Увидел, как в его глазах сверкнуло и тут же погасло властное “Мой”.       Спустя пару глубоких, тягучих толчков, Люмьер ловко перевернул меня на бок и, даже не выходя, шустро улегся за моей спиной, обнимая за живот и притягивая к себе. Я ощущал себя каким-то пластилиновым, будто у меня совсем не было костей и я могу принять любую форму, какую захочет Люмьер. Оказываясь у него дома, мы часто валялись или спали в такой позе и оба её любили, она казалась мне уютной и безопасной. Вторую руку он просунул под моей шеей, приобнимая за плечо. Я почему-то чувствовал собственный пульс у себя в животе. Несмотря на то, что физически мое тело было напряжено, я испытывал приятное чувство расслабления, наверное, из-за выброса каких-то особых гормонов в кровь. Очутившись в коконе из чужих рук, я слушал его тяжелое дыхание у себя под ухом, чувствуя бешеное сердце, стучащее мне в спину. Я был совсем не удивлен, что ради любви развязывались войны.       Я испытал мимолетное разочарование, почувствовав, что Люмьер сомкнул пальцы на моем члене. Мне совсем не хотелось, чтобы все закончилось так быстро, хотя я понятия не имел, сколько времени прошло. Практически сразу понял, что меня надолго не хватит и, положа руку на ягодицу Люмьера, я стал задавать темп. Мое тело напряглось, я резко выгнулся, вцепившись ногтями в его кожу, когда, за секунду до оргазма, Люмьер вошел до основания. Меня сильно затрясло, я бы наверняка откатился куда-то или, может, вообще упал с кровати, если бы Люмьер не прижимал меня к себе. Я заглушил вырвавшийся стон, утыкаясь лицом в кровать, наконец-то чувствуя, что мой сексуальный и тактильный голод получилось удовлетворить, оргазм ощущался по-особенному полноценным. На секунду мне показалось, что у меня отнялись ноги. Перед глазами плыло, я совсем ничего не понимал сейчас, кроме того, что все в порядке, потому что рядом Люмьер.       Спустя несколько несдержанных толчков, Люмьера пробило на дрожь и он сильно, чуть ли не до треска в костях, сжал меня в своих объятиях, прикусывая мое плечо. Удивительно, но даже сейчас он держал себя в руках, контролируя свои порывы и не оставляя на мне следов. Не уверен, что я бы так смог. С удовлетворением понял, что он все-таки в меня кончил: странное ощущение, я чувствовал, что во мне мокро, но психологически это приносило мне удовольствие. Я обещал себе, что сберегу воспоминания об этой ночи и никогда не позволю им затеряться в недрах моей памяти.       Мы долго лежали в обнимку, остывая и обмениваясь ленивыми поцелуями. Вставать совсем не хотелось и тревожные мысли, что так делать нельзя, меня совсем не пугали. Мне казалось, я могу чувствовать себя таким целостным только не покидая эту постель.       Обхватывая Люмьера конечностями, я старался всеми правдами и неправдами убедить его остаться в постели на подольше, но он все-таки выбрался из моих захватов, вставая напротив кровати и упирая руки в бока. Окинув меня оценивающим, серьезным взглядом, он, к моему ужасу, принялся крутить бедрами, заставляя член вращаться по кругу. Какой позор.       — Да брось, я не верю, что ты так не делал. — весело заподозрил Люмьер в ответ на мои осуждающе вскинутые брови.       Незаметно потянувшись за спину, нащупав угол наволочки, я со всей дури зарядил в него подушкой, все-таки не сдержав улыбку:       — Когда мне было четыре!       Вообще-то, я делал так до сих пор, обычно стоя в душе, но Люмьер нарушал законы вселенной и братского таинства, так бесстыдно демонстрируя коллективный мальчишеский секрет, и его надо было за это осудить.       Поймав подушку, он кинул ее мне в лицо и я еле успел увернуться, в последний момент подгибая голову. Кажется, мой иммунитет обходительности по случаю потери девственности, иссяк. Я завалился на спину, счастливо глядя в потолок и уже распрощавшись с Люмьером, который собирался в душ, когда он проскользнул рукой под моими коленями, второй обхватывая за спину и отрывая меня от кровати. Я рефлекторно обвил его шею, чтобы не упасть, догадавшись, что мыться мы будем вместе. В других обстоятельствах взаимное таскание друг друга на руках и совместный душ после секса могли бы стать нашей традицией.       — Какой увесистый мальчик. — заключил Люмьер, как на базаре, шагая в ванную и слегка пошатываясь.       После душа мы снова завалилась на кровать, в этот раз уже полностью голые. У нас оставалось совсем мало времени, ложиться спать уже не было смысла. Люмьер по-рыцарски вызвался поменять постельное белье, хотя он ненавидел возиться с пододеяльником, а мне было несложно ему помочь. Мне все было интересно, чем он стирает белье, что оно так хорошо пахнет, но он не признавался, посылая мне таинственные ухмылочки в ответ на мои расспросы.       Он притащил мороженое, которое мы почему-то ели с одной ложки, передавая ее друг другу по очереди, хотя нехваткой столовых приборов его дом не отличался. Вообще-то я не очень любил мороженое, как и в целом несоленую еду и напитки, но мне нравились наши традиции, как и составлять компанию Люмьеру, который сладкое любил.       — Я бы хотел съездить с тобой куда-нибудь. — сообщил Люмьер, передавая мне ложку. Лежа на животе Люмьера, поперек кровати, я повернул голову в его сторону, окидывая взглядом чужое задумчивое лицо. Его сердцебиение ударило мне прямо в ухо, но я был не против.       — Мы ведь ездили куда-то под Тритикум. — напомнил я, забирая ложку и зачерпывая мороженое. Люмьер разглядывал что-то на потолке, не глядя на меня.       — Я не про Октавию.       — Я не могу выезжать из страны. — обреченно выдохнул я.       Покинуть Октавию, не будучи чистокровным, могли только полукровки, но с разрешением и сопровождающим, берущим тебя под свою ответственность. Расклада, при котором низший может легально покинуть страну, просто не существовало. Были вещи, касающиеся разделения по статусу, о которых Люмьер не знал. Конечно, вряд ли мое отсутствие паспорта в них входило, такую мелочь было сложно пропустить, но иногда он умудрялся меня удивлять и мне приходилось вводить его в курс дела, как маленького ребенка. Он даже не думал о том, что я, как низший, должен сойти с дороги, если навстречу шел чистокровный; что я не имею права владеть личной недвижимостью; что в некоторых заведениях общественного питания для нас были отдельные столовые приборы. Ударяясь в унизительное объяснение таких, как мне казалось, элементарных вещей, я чувствовал себя пристыженным, но я надеялся, что когда-нибудь Люмьер, пускай только поверхностно поняв масштабы происходящего, хотя бы немного сможет повлиять и изменить ситуацию.       — … Мне кажется, тебе идет солнце. Жалко, что в Октавии почти всегда плохая погода. И вода тебе тоже идет. Ты умеешь плавать? Я бы столько всего хотел тебе показать. — продолжил он, даже не услышав ответ на свой вопрос, все ускоряя темп речи, будто пытался заговорить зубы и мысли сразу нам обоим.       Мне было больно смотреть, как Люмьер забывался, предаваясь фантазиям, которым не суждено сбыться. Он так долго говорил, в красках описывая наше путешествие, что мне стало жутко. Он будто пытался прикрыть открытую рану подорожником и свято верил, что это поможет. Уже вот-вот, уже видно, как края раны стягиваются, надо просто верить и, желательно, не смотреть на нее.       — Это ведь все гипотетически? — перебил я, больше не в силах это слушать.       Тишина, повисшая в воздухе на секунду, дала мне четкое понимание, что нет.       — Конечно, Джером. — он посмотрел на меня полным надежды взглядом. Я думал, что хуже быть уже не может, когда он продолжил: — Может, сбежим?       Иногда, раз в несколько лет, до меня долетали слухи о отчаявшихся низших, которые пытались пересечь границу Октавии. В основном вплавь, через Бискайский залив. В теории план был хорошим — почти беспрепятственный путь отхода из Октавии, ориентирование по звездам и такое же беззатейное прибытие к берегам Испании или Франции. На практике же — водный патруль, переменчивая погода и местами бешеное течение, с которым справится не каждый опытный моряк.       Некоторые отважные смельчаки выбирали другой путь, напрямик через границу: лестницы через ограждение и кусачки на колючую проволоку. Пару лет назад группа молодых низших пыталась таким способом пробраться в Испанию. Слышал, им даже удалось застрелить чистокровного военного перед тем, как их поймали. Казнь была показательно жестокой: их головы посадили на пики перед забором в той части границы, где они были схвачены. Возможно, черепа этих низших до сих пор там висят. Их группе дали сатирическое название — Орден Икара, в честь легенды. Кто бросает вызов солнцу — теряет крылья.       Наверняка были и те, кому удалось сбежать, я не верил, что таких везунчиков не было, но оглашать эти случаи Совету Старейшин было невыгодно, наглядно демонстрируя головами на пиках, где именно находится место низших в Октавии. В нашей стране стремление к свободе ценилось только у чистокровных, как иронично, эту свободу и имевших.       — А ты со мной побежишь? — грустно спросил я. Люмьер молчал, мы оба знали, что нет, он совершенно точно не побежит со мной. Его будущее, как и мое, в Октавии. Его вопрос был вызван импульсивным отчаянием и нежеланием смотреть фактам в лицо. — Может, в другой жизни, Люмьер. — обреченно выдохнул я, засовывая ложку в рот. Мороженое показалось каким-то горьким, почти тошнотворным. Какой отвратительный, приторный вкус.       Люмьер вытянул ложку из моих пальцев, когда мой телефон, лежавший на тумбочке, зловеще завибрировал. Я подорвался, как ошпаренный, испугавшись, что это Скэриэл. Лихорадочно перебирая в голове более-менее убедительные объяснения, где нахожусь, я рефлекторно повернулся так, чтобы Люмьер не смог заглянуть в мой телефон. Писал всего лишь Хитклиф, прося о встрече, но сердце все равно уже вовсю тарабанило по грудной клетке. Мы встречались и раньше, всегда с его инициативы — он все еще пытался разобраться в той истории с Вотермилом, неосознанно копая под Скэриэла, а может, на самом деле Хитклиф просто искал предлог, чтобы повидаться со мной. Кто его знает, Хитклиф был странным. Что-то в его сообщении меня насторожило, но, пробежавшись еще раз по тексту на экране, я так и не понял, что именно. Интересно, как бы отреагировал Люмьер, узнай он, что мне написывает его подопечный?       — Все нормально? — обеспокоенно позвал Люмьер из-за моей спины.       Я глянул на него через плечо, окидывая взглядом чужое обнаженное тело. В груди неприятно давило, будто внутри меня был огромный синяк. У меня было тревожное, необоснованное предчувствие, которое я пытался списать на рассказ Люмьера о нашем путешествии, но у меня все равно никак не получалось отделаться от ощущения, что мы прощаемся. Люмьер выжидающе глядел на меня и на долю секунды мне показалось, что он тоже это чувствует.       — Да. — соврал я.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!