Вернутся к фанфику

10. Гефестион

9 октября 2026, 15:57
      Киллиан Парис Берко.         Наш будущий правитель Октавии.          Каков был шанс, что приемный сын Хитклифов, одаренный редчайшим даром извлекательства, мог оказаться никем иным, как тайно выжившим наследником престола?          Какой Готье, выходит, везучий. А говорили, молния дважды в одно место не бьет.          Была ли надежда, что Хитклиф-стало-быть-Берко никогда не узнает о своем происхождении? А если узнает, то отречется от власти? Была ли у него хоть какая-то вероятность прожить обычную, полную легкомысленных чистокровных забот, спокойную жизнь?          Наверное, нет. Но отчего-то, я все равно не мог перестать об этом думать.         В последнюю нашу встречу Хитклиф рассказал мне о своем происхождении. Слова Готье естественным образом легли на мои знания о его усыновлении и все рассказанные Люмьером истории о перевороте. Тем не менее, вначале я все равно ему не поверил. Такой бред было сложно воспринимать всерьез.          Отрицая происходящее, я все ждал, когда по лицу Хитклифа начнет расплываться глумливая ухмылка. К моему разочарованию, он оставался непоколебимо серьезен, выжидающе глядя мне в глаза до тех пор, пока до меня не дошло, что он не шутит. Наверное, даже когда я задыхался от материи, мне не было так жутко, как стало тогда.          Наивно, но первым проскользнувшим в моей голове, после ступора и внутреннего протеста, была надежда, что Готье не планирует воспользоваться информацией о своей родословной. За тот короткий миг после осознания его слов я даже умудрился убедить себя, что он выболтал все по глупости. И снова мне, ведь больше некому. Он всегда находил привлекательной идею — трезвонить о самом ценном рандомному низшему.          Ну и пусть! Я был готов тащить на себе такой груз, если был первым и единственным, с кем Хитклиф решил поделиться сокровенным. Как же я тогда желал, чтобы так оно и оказалось. Он просто сдурил, с кем не бывает?! Глупый, глупый Хитклиф, который разбалтывает свои чудовищные секреты направо и налево, но ведь… это еще было поправимо?!          Меня подозрительно потряхивало от удушающего чувства страха, но на долю секунды мне правда удалось блаженно поверить, что все еще можно исправить, вразумить Хитклифа и убедить никогда и ни при каких обстоятельствах больше не рассказывать никому о том, чей он на самом деле сын. До момента, когда Готье неоправданно уверенно намекнул, что у него есть план по свержению Совета Старейшин, до реализации которого осталось несколько месяцев, и даже имеются преданные, влиятельные союзники, рвущиеся ему в этом помочь.          Я был удивлен, что вообще смог расслышать чужие слова за оглушающим звоном в ушах.         Мне не надо было быть гением, чтобы догадаться, что отправной точкой восстания станет день совершеннолетия Хитклифа. Слишком уж естественно сходились временные рамки.          Поняв, насколько далеко все зашло и что Хитклиф совсем не понимает размаха происходящего, меня будто окатило ледяной водой. А может, сразу кипятком — это больше не имело никакого значения. В груди вдруг что-то резко оборвалось и все кругом почудилось игрушечным и бутафорным. На короткий миг мне показалось, что все мы играли роли в какой-то пьесе. Только вот, мне забыли выдать сценарий и теперь я, карикатурно схватившись за голову, мельтешу по сцене, пытаясь разгадать, что за дурдом творится вокруг, пока остальные, уверенно и артистично, отыгрывают своих трагических героев.          Я чувствовал, что во мне что-то умерло в тот вечер, пускай еще не был способен постичь масштабы трагедии. Зато теперь, прожив несколько последних недель в состоянии перманентного ужаса, я осознавал их пугающе хорошо.         Все, о чем бы я ни начинал думать в контексте революции, казалось мне плачевно безнадежным. Причем, со стороны любого ее участника.          Я был не в том состоянии, чтобы понять, считал ли так всегда или революционные планы Скэриэла в моей голове посыпались только после признания Хитклифа, но с каждой секундой задуманное им все больше разваливалось на части, словно кто-то толкнул первую костяшку и все домино посыпалось, деталь за деталью.         Сколько лет было Скэриэлу, когда он всерьез начал затевать революцию? Четырнадцать? Тринадцать? Как я вообще умудрился поверить в его пубертатные идеалистические идеи, не имеющие ни одного адекватного шанса на реализацию?          Я совсем не понимал, каким образом Скэриэл собирается удержать теоретически захваченную власть. Возможно, мои опасения были продиктованы отчаянием и беспросветным чувством обреченности, но я сомневался, что и сам Скэриэл имеет представление о том, какая жизнь ожидает его на троне.          Может, Скэриэлу объединиться с Хитклифом?          Я осознал абсурдность этой мысли еще до того, как она окончательно оформилась у меня в голове. Это не было выгодно ни одному из них. Народ не примет полукровку рядом с полноправным правителем, как и Скэриэл не потерпит рядом с собой кого бы то ни было, включая Хитклифа.         Я не верил в план революции и свержения власти ни одного из них. Честно говоря, я пребывал в полной уверенности, что все мы умрем так и не добившись ничего, кроме кровавой и бессмысленной бойни. Они все казались мне маленькими детьми, играющими с непомерно большими и опасными игрушками.         Я не помнил, когда спал в последний раз дольше нескольких часов. Стоило закрыть глаза, как передо мной вставала жуткая картина душераздирающе кричащих, тонущих в крови людей. Стоны боли, изуродованные инвалиды и маленькие дети, навсегда оставшиеся сиротами, разъедали меня изнутри, не оставляя и шанса на спасительную передышку.          Меня мучила совесть за то, чего еще не произошло и за всех, кого я не смогу спасти. Я был так глубоко разочарован собой, практически перестав разбирать, за что я вообще борюсь и чего добиваюсь. Все вокруг больше не имело никакого смысла. И во мне его тоже больше не было.         Мне не удалось спасти и Скэриэла. Забавно, что я осознал это еще при его жизни. Он ведь, так же как и я, так же как и мы все, тоже был обречен.         На фоне сознания мелькали досадные, липкие вопросы: куда смотрел Эдвард? Он знал и понимал Скэриэла лучше, чем кто-либо другой, включая меня, но не сумел рассмотреть неутешительные перспективы подростка, шагающего напролом к своим утопичным целям? Неужели он действительно верил в план Скэриэла? Смешно. В него больше не верил даже я.          Думать об Эдварде всегда было больно, и по возможности я избегал морально-нравственного разбора его поступков, оставляя их в прошлом. Если не получалось не думать о нем вообще, то концентрировался на общих теплых моментах, его забавных бытовых привычках и вечном нравоучении.          Его гибель сделала мои воспоминания о нем неприкосновенными и не поддающимися критике, и сейчас, из-за своих рассуждений, я чувствовал, будто предаю что-то фундаментально ценное. Я убеждал себя, что из-за его смерти не имею морального права злиться на Эдварда, но уже ничего не мог поделать — скорбное чувство утраты и ностальгии все-таки перекрылось логичными вопросами, вызывающими у меня докучливое раздражение от того, что не получается их игнорировать.          Эдвард совсем не был таким идеальным, каким мне запомнился. Он, как и мы со Скэриэлом, являлся жертвой режима и жил в безысходности Запретных Земель, желая справедливости и равноправия для полукровок и низших. Разница была в том, что Эдвард, единственный из нас троих, был взрослым и мог трезво оценить ситуацию со стороны, понимая, что желание искоренить дискриминацию не должно перекрывать его нажитое критическое мышление.          Неужели дешевые обещания, подростковый, неоформленный максимализм Скэриэла и его мировоззрение, делящее жителей Октавии на “черное” и “белое” — как иронично, в прямом смысле слова — смогли одурачить Эдварда так же легко, как и меня в свое время?          Я не знал точно, когда именно они познакомились, но Скэриэл был тогда очень юным. Несмотря на то, что он выплатил чужие долги и, формально, “принял” к себе в команду, Эдвард приходился ему отцовской фигурой, к которой Скэриэл прислушивался.          Сейчас мне казалось очевидным и правильным, таким простым, что Эдвард должен был остановить Скэриэла, а не пассивно поддерживать его импульсивные самоубийственные порывы изменить страну кровавой и деспотичной резней. У Эдварда был авторитет и, что еще важнее, время, чтобы спасти Скэриэла от самого себя, раскрыть его потенциал и направить неуемные амбиции в эффективное русло. Осознанно или нет, Эдвард не воспользовался этой возможностью.          Интересно, как на это смотрел сам Эдвард, как оценивал собственную роль в наших жизнях, и поддавалось ли это вообще каким-то категориям и классификациям? Считал ли, что несет за нас ментальную, наставническую ответственность, или рассматривал себя исключительно как нашего союзника?         Безучастность Эдварда казалась мне сейчас халатной и инфантильной, совсем не похожей на привязанность и опеку, словно он оказался обычным попутчиком, а не нашим нравственным компасом и опорой, каким я считал его все это время. Мне стало физически больно от этих мыслей — я чувствовал, что оскорбляю ими память об Эдварде.         При подходящих условиях и наличии надежного ментального ориентира рядом, Скэриэл смог бы стать прекрасным политиком, проделав тот же путь с поступлением в Академию Святых и Великих. Первый полукровка, получивший диплом политологии лучшего учебного заведения Октавии, подумать только! Он смог бы менять страну, как и мечтал изначально. Это стало бы прорывом и, при этом, подъемными переменами для Октавии и самого Скэриэла.          Но он ведь… мечтал совсем не об этом? Скэриэл хотел возмездия и власти, а не справедливости. Все, куда ни плюнь, казалось таким кромешно безнадежным.         — Ты мне больше не пишешь. — задумчиво прервал наше затянувшееся молчание Люмьер, оперевшись поясницей о бетонный подоконник и поднося уже третью по счету сигарету к губам. Он их не докуривал. Я подозревал, что ему просто нравилось кидать тлеющие угольки вниз со второго этажа заброшенного здания, в котором мы договорились встретиться. — Совсем, Джером. — холодно добавил он, будто это могло стать неожиданным и независящим от меня сюрпризом.          Погода стояла ужасная. Ливень нещадно хлестал в широкое разбитое окно, обливая волосы и спину Люмьера, но он не обращал на ледяной душ никакого внимания. Смутно я задумался, что ему стоило бы натянуть шапку, чтобы не заболеть, но, кажется, снял он ее специально.          Было не так уж и поздно, но из-за туч на небе казалось, будто на все вокруг наложили серый фильтр. Нахлобучив капюшон до самого носа, я заныкался в углу, прячась от холодной воды и ветра. Все покорно ждал, когда Люмьер скажет что-нибудь еще, но он гнетуще молчал, смотря куда-то в пол и делая затяжку за затяжкой. На меня он так и не взглянул с момента, как стал у этого окна. Я не мог его в этом осуждать — мне тоже не хотелось сейчас на него смотреть.         Мой взгляд совершенно неуместно скользил по разбросанному по полу мелкому мусору, кирпичам и потрепанным грязным тряпкам, до тех пор, пока я не сосредоточил свое рассеянное внимание на дальней стене, изрисованной граффити. Я все никак не мог разобрать, что там написано ярко-красными, размазанными буквами. То ли “правил нет”, то ли “правых нет”. Почему-то мое сознание нашло расшифровку этой Богом забытой надписи жизненно необходимым.          Как же мне хотелось отмотать время вспять.         — Даже на сообщения мои практически не отвечаешь. — закончил наконец Люмьер свою мысль, постукивая указательным пальцем о сигарету и стряхивая пепел за окно.          Наверное, все-таки “правил”.         Утопая в рассуждениях о будущем нашей страны, я свел наше общение с Уолдином к минимуму. Вероятно, причиной тому было подсознательное понимание, что Люмьер сыграл во всей этой истории с Берко не последнюю роль.         Стоило задуматься о Люмьере, как психика словно выталкивала меня из моей же головы, выстраивая плотный барьер и защищая связанные с ним воспоминания. Пробираться сквозь эти ментальные дебри было противно и страшно — я боялся увидеть, что снова позволил себя одурачить, и боялся рассмотреть, с кем именно делил постель все это время.          Я чувствовал себя беспросветным идиотом — Люмьер ведь никогда не скрывал от меня своей маниакальной фанатичности. Более того, он открыто демонстрировал ее через свои нескончаемые исторические учения, центральной фигурой которых в половине случаев оказывалась монархия в Октавии. Просто я предпочитал не смотреть на его зацикленность, списывая чужую ярую одержимость Берко на странную и затянувшуюся детскую гиперфиксацию.         Поведение Люмьера, когда он, как заведенный, начинал проповедовать исторические учения, вызывало у меня настороженность, но, в сущности, что в нем было такого удивительного? Люмьер пережил роковую травму в непростительно раннем возрасте и закрывать на это глаза было бы как минимум некорректно, как максимум — недопустимо.          Все это время я чувствовал, что причины заинтересованности Уолдина монархией ограничивались не только судьбоносным днем переворота, но каждый раз рациональная часть сознания одерживала верх и моя встревоженная бдительность притуплялась внутренними аргументами. Я убеждал себя, что причина моих подозрений во мне. Что оказавшись не в силах совладать со своими личными комплексами и травмами, я беспочвенно придираюсь к Люмьеру, избегая нашей нарастающей близости. Образ мыслей и действий Уолдина, с натяжкой, но вписывался для меня в рамки нормы, учитывая обстоятельства его взросления.         После встречи с Хитклифом в моей голове что-то перещелкнуло, а пазлы стали складываться в жуткую картину. Я вдруг осознал, как сильно Люмьер был похож на Скэриэла.          От этого открытия в груди, словно склизкая змея, свернулся тошнотворный жгучий узел, от которого за все это время у меня так и не получилось избавиться.         Тенденция почти религиозного, прогрессирующего помешательства Скэриэла на радикальных переменах в стране совсем не казалась мне утешительной. То, что я видел такую же изувеченную одержимость и в Люмьере, заставляло встать дыбом волосы на загривке. Они оба казались мне помешанными на своих утопичных политических фантазиях и грезах об Октавии. Люмьер, подобно Скэриэлу, тоже играл свою роль. Разве что, вместо трагичного революционера он выбрал образ отважного и благородного рыцаря.          Идеализируя образ родителей и трагичные обстоятельства их гибели, Люмьер, без малого, возвел Берко в культ. Мне казалось, что, почитая Берко как неприкосновенное божество, Люмьер в какой-то степени оживлял своих родственников, предавая их жертве величественный, возвышенный смысл. Пока жив последний представитель династии Берко, жива и память о Розали и Маркусе Уолдине.          Своим существованием Хитклиф, возможно, сам того не желая, стал объектом чужого преклонения.          Вряд ли Люмьер видел личностную ценность в Хитклифе. Готье был для него принцем, будущим правителем, но, в первую очередь, священным мерилом чести и недосягаемой доблести. В самую же последнюю — маленьким напуганным ребенком, которому пытаются взвалить на плечи неподъемный груз. Люмьер выберет Киллиана, потому что тот Берко — живая реликвия и физическое воплощение божественности. Выберет его вместо меня, вместо Гедеона, и даже вместо собственного счастья, ведь в служении императорской династии он видит высшую миссию и собственную правильную ценность.         Была еще одна причина, почему я оттягивал встречу с Уолдином до последнего. Я боялся его. Я не знал, что можно ожидать от человека, который видит в себе лишь бездушную функцию “хранить верность и отстаивать честь короны”. Я больше не знал, на что способен Люмьер и сильно сомневался, что захочу это проверять.         Я так отчаянно бежал от одного монстра, что пропустил момент, когда оказался в объятиях другого, не менее опасного и непредсказуемого. Кажется, я совсем не умел учиться на своих ошибках.         На самом деле мне до сих пор иногда казалось, что я раздуваю глубину ментальной покалеченности Люмьера до искаженных масштабов. Проблема была в том, что в другие дни я находил его личность полностью раздробленной, поломанной и, в самые тяжелые минуты, безумной. Я понимал, что быть объективным, как только в логические рассуждения вмешивался Люмьер, у меня не выходит — меня мотало из крайности в крайность.         Мне казалось, будь у меня больше времени на рефлексию, я пришел бы к завершенности и единственно-правильному мнению о Уолдине, но в глубине души знал, что это не так. Более того, погрязая в своих размышлениях, я только еще больше запутывался, уже совсем перестав различать домыслы от истины.          Считал ли Люмьер, что станет достоин памяти и одобрения своего отца, посадив Киллиана на трон? Или его заслуг и индивидуальности никогда не будет достаточно? Сохранит ли уникальность или постепенно сотрет свою личность, заменяя и подстраивая собственные черты характера до тех пор, пока не впишется в иллюзорный золотой стандарт? Понимает ли свои перспективы, если не остановится? Смог ли бы я уберечь Люмьера хоть от чего-нибудь, если бы доверился своему предостерегающему предчувствию раньше?         Это все уже не было важно. Я мог проникнуться мотивами Люмьера, более-менее отследить жизненные координаты и до посинения теряться в бесконечных догадках о спасении его души, но какой в этом всем толк сейчас?          Меня злило, что я все еще старался понять и оправдать его поступки, видя в Люмьере близкого мне человека, а не одержимого фанатика. Ведь он, вероятно, все это время им и был.         Я тяжело вздохнул, нехотя отрываясь от разглядывания неоправданно манящей надписи на стене. Смотря на Люмьера в упор, нарочито-сухо поинтересовался:         — Ты об этом хотел поговорить? О том, что я тебе не пишу?! Я думал, это важно. — из-за шума ветра приходилось говорить громко. От моих слов на лице Люмьера не дрогнул ни один мускул и я засомневался, что меня вообще слышно. — Мы не можем здесь просто простаивать, обсуждая такие глупости. У меня нет на это времени. — я все еще тайно лелеял надежду, что мы встретились сегодня не из-за нашего личного общения.          Я не был готов сейчас разговаривать с Люмьером, но и не был уверен, что такой момент наступит вообще. Вдобавок, Скэриэл должен был вернуться сегодня из Академии, так что момент был совсем неудачным. Возможно, он уже был дома и дожидался меня. Я старался убедить себя, что причина моей спешки в этом. В противном случае пришлось бы признать, что мне тяжело здесь находиться.         Люмьер выглядел измученным. Он часто непроизвольно подносил руки к лицу, нервно теребя волосы или трогая переносицу, словно что-то его гложило. У него залегли синяки под глазами, будто последний раз он спал на прошлой неделе, и стабильно летящие вниз окурки один за другим тоже совсем не обнадеживали. Он казался психически нестабильным и дерганным, каким-то совсем потерянным. Смотреть на него сейчас, зная, что это далеко не его естественное состояние, было больно.          Мне казалось, Люмьера стоит обнять, но я не мог сдвинуться с места, недоверчиво всматриваясь в чужое напряженное лицо. Никогда прежде я не замечал от него такого скорбного и при этом взвинченного поведения. Люмьер напоминал мне затравленного зверя и, одновременно с этим, самого охотника, загнавшего свою жертву в тупик.         У меня совсем не выходило понять, насколько накаленность ситуации между нами была игрой моего воображения. Я доверял себе сейчас едва ли больше, чем Люмьеру, и с удовольствием перенес бы нашу встречу на другой, призрачно-неопределенный день, который никогда не наступит.         По Уолдину было видно, что последние недели, да и месяцы, прошли для него тяжело. Я пришел к выводу, что причиной чужой напряженной измотанности стало надвигающееся свержение Совета Старейшин, из-за которого, вероятно, он так часто и исчезал из моего поля зрения. Слишком уж многое стояло на кону, здесь кто угодно бы нервничал, а Люмьер, будучи по своей натуре человеком тревожным и склонным к гиперконтролю, и подавно.         Наверняка в пошатнувшемся психическом равновесии Люмьера была и часть моей вины тоже и, на фоне всего остального, я чувствовал себя виноватым за это перед ним.          Я хотел бы, чтобы все сложилось по-другому.         — Для тебя это глупости? — отрешенно уточнил Уолдин.          Его вопрос вызвал у меня досадливое раздражение. Я хотел бы списать его на идиотизм нашей беседы, но слишком отчетливо понимал, что чужие слова стали очередным напоминанием, что между нами все кончено. Думать об этом было настолько больно, что я просто старался этого не делать, желая как можно скорее закончить наш разговор.          — Ты прекрасно знаешь, что моя отстраненность — недостаточная причина для того, чтобы лишний раз рисковать. — тяжело выдохнул я.         — Раз ты так занят, может объяснишь мне по-быстрому, что происходит? — Люмьер вопросительно вскинул брови. — Что такого у тебя стряслось, что ты потерял ко мне интерес?          Зажав сигарету в зубах, он протянул мне в немом предложении раскрытый портсигар. У него оставалось не так уж много сигарет — больше половины уже улетело за окно.          Курить хотелось дико, но, потупив взгляд, я отрицательно мотнул головой, на что Люмьер понимающе кивнул, захлопывая футляр с грустным щелчком и ловким движением отправляя его в карман. У меня промелькнула мысль, что не пройдет и пары минут, как я увижу его вновь.         Боковым зрением я заметил за окном вспышку света, а спустя пару секунд прогремел гром.         — Все нормально. — соврал я, заталкивая начинающие коченеть руки поглубже в карманы куртки. Хоть мы и стояли в более-менее герметичном помещении, я уже порядком замерз. — Если причина нашей встречи в моем отдалении от тебя, то оно того не стоило. У меня просто много дел.         — Уверен? — щеки Люмьера раскраснелись от холода, совсем неуместно покрывшись девственно-чистым румянцем. — Что все нормально? ​ ​      Я видел, что он не повелся на мое вранье, но все равно продолжил как ни в чем не бывало, стараясь держать убедительное выражение лица: ​ ​      — Да.         — Интересно… — усмехнулся Люмьер, делая глубокую затяжку. Задумчиво разглядывая сигарету он медленно выпустил дым через рот, тут же втягивая назад носом.          Мне показалось, что он тянет время, все еще давая мне возможность оправдаться, но вариант «сказать правду» я даже не рассматривал. Я все еще плохо понимал, в каких отношениях с Люмьером, помимо очевидно-деловых, находится Готье-который-Киллиан. Возможно Люмьер не в курсе о нашей с Хитклифом беседе и своим признанием я подставлю кого-то из них, а так рисковать я не собирался.         Уставившись на чужие руки, отрешенно я задумался, что Люмьер был сейчас в тех самых перчатках, которые скрипели между нашими сцепленными пальцами каждый раз, когда мы пересекали подземный переход.          Как давно это все было.          — Твое “все нормально” понятие весьма и весьма растяжимое, Джером. — потерев переносицу, разочарованно продолжил Люмьер, догадавшись, что никакой повинной от меня ждать не стоит. — Возможно, это значит, что тебя снова подстрелили. — ловким щелчком отправив окурок в разбитое окно, он принялся показательно загибать пальцы, мечтательно глядя вверх. С каждым словом он говорил все медленнее, загадочно растягивая паузы, словно смаковал собственную речь, пробуя слова на вкус: — Или ты просто занят… — у меня перехватило дыхание. Подсознательно заподозрив неладное, я запаниковал, прижимаясь покрепче к стене. Вообще не знал, чего сейчас ожидать от Люмьера. Воздух между нами ощущался таким плотным, что, казалось, еще немного, и он начнет оседать на коже липким, вязким слоем. — Или узнал политически бесценную информацию про выжившего наследника целой империи. — прикусив губу, он окинул меня медленным, оценивающим взглядом, продолжив будничным тоном, будто говорил о погоде: — Хочешь сказать, твое отдаление никак не связано с тем, что ты узнал правду о Киллиане?         Я рефлекторно зажмурился, готовясь к удару. Уже фантомно чувствовал, как меня резко отбрасывает в сторону и я, не успев сгруппироваться, врезаюсь в какую-нибудь дальнюю поверхность, болезненно скатываясь на пол и хватаясь за ушибленные части тела.          Вездесущее сковывающее ощущение темной материи, которая мучительно медленно растекается по организму убийственным густым туманом, казалось настолько реальным, что до меня не сразу дошло, что наяву ничего не происходит.         Нерешительно распахнув глаза, я уставился на Люмьера, который с любопытством разглядывал меня в ответ.          — Ты в порядке? — я заторможено проморгался, стараясь незаметно выровнять сбившееся дыхание, пока Люмьер глядел на меня с недоверчивым прищуром: — Выглядишь напуганным.         — Ага. — с трудом выдавил я, принудительно заставляя тело расслабиться. Сам не заметил, как ссутулился и стиснул кулаки, готовясь к заведомо проигрышной для меня чужой атаке.          — Ты решил, что я тебя ударю. — констатировал Люмьер, обиженно поджав губы. Мне показалось, что на секунду в его взгляде промелькнуло разочарование.         Я почувствовал себя глупо. Наверное, моя реакция была не совсем обоснованной. И все-таки, пускай Люмьер и не был похож на человека, готового поднять на меня руку, он оставался чистокровным, владеющим темной материей и боевыми навыками на высоком уровне, и, перейди я ему дорогу, он превратился бы для меня в откровенную физическую угрозу.         — Нет. — соврал я. По глазам понял, что Люмьер мне не поверил. Мне всегда не нравилось то, что он видел меня насквозь. — Так ты в курсе всего? — поспешил я сменить тему, заговорчески прошептав: — О Киллиане?          В сущности, в том, что Хитклиф рассказал обо мне Люмьеру не было ничего удивительного, но я все равно не ожидал, что Готье его просветит. Почему-то продолжал всех мерять по примеру Скэриэла, который не делился всеми деталями своих планов даже со мной. Совсем забывал учитывать, что у Хитклифа язык, как помело. А что?! Вполне подходящая черта для будущего императора.         — Еще бы. — оживился Люмьер, не сводя с меня внимательного взгляда. — Откуда, ты думаешь, он сам узнал о своем происхождении?         — От тебя? — искренне удивился я, на что Люмьер одобрительно хмыкнул. — Это был ты. — нахмурившись, неверяще повторил я, еле шевеля губами.          — Я думал, он тебе рассказал. — Люмьер беззаботно пожал плечами, по-мальчишески невинно пиная мелкий кусок бетона в мою сторону. — Формально, Киллиан подслушал нашу с Гедеоном беседу.         Как же много людей, учитывая секретность политического статуса Готье, оказывается, были в курсе происходящего. Я надеялся, что влиятельными союзниками, о которых говорил Хитклиф, были не только Люмьер с Гедеоном. Иначе все было еще хуже, чем я предполагал.         — Зачем вы обсуждали настолько важную информацию, зная, что он в доме? — недоумевал я.         — Я хотел, чтобы Киллиан услышал наш разговор. — беспечно признался Люмьер.          Я опешил от его слов и, видимо, потерял лицо, потому что Люмьер удивленно вскинул брови от моей растерянной реакции. Почему-то я наивно полагал или хотел верить, что Хитклиф узнал обо всем случайно, чуть ли не мифически-непорочным образом или воздушно-капельным путем, а Люмьер, в это время, никоим образом не имел к этому отношения.          — Вы это спланировали? — услышал я на фоне собственный голос. Сам не знал, зачем спрашивал. Чужой ответ уже ничего не изменит, но мне хотелось наконец-то закрыть пробелы в моих знаниях.         Настороженно помедлив, Люмьер, явно нехотя, уточнил:          — Гедеон не знал, что Киллиан был тогда в комнате.         — Но знал ты. — незапланированно резко упрекнул я, на что Люмьер укоризненно вскинул брови. — Ты все подстроил. Ты его подставил. — сам не знал, говорю сейчас о Готье или Гедеоне. Люмьер подгадил им обоим.         — Гедеон… — утомленно прикрыв глаза, выдохнул Люмьер, — он поймет. Возможно не сейчас. — он коротко кивнул в подтверждение своих слов. — Но я знаю, что он меня поймет.         — Ты в это не веришь. — сурово заключил я. Люмьер дернулся, будто от неожиданно громкого звука, бросая на меня колкий взгляд. Я попал в точку. — Если бы Гедеон мог тебя понять, он сделал бы это на много месяцев раньше.         — А вы знакомы, чтобы ты делал такие смелые заявления? — огрызнулся Люмьер. Вновь вытянув портсигар, он отточенным движением вытянул сигарету, зажимая между зубами и шурудя по карманам в поисках зажигалки.          — Мне этого и не нужно. — я отрешенно наблюдал, как Люмьер нервными движениями пытается поджечь сигарету, но сквозняк каждый раз тушил маленький, еле трепещущий огонек. — Ты рассказал мне достаточно о ваших взаимоотношениях, чтобы конец вашей дружбы, как оказалось, из-за твоих спорных поступков, стал очевиден даже для меня.         — Я сделал Хитклифам одолжение. — отрезал Уолдин, наконец делая облегченную затяжку. — Гедеон когда-нибудь дорастет до этого открытия.         — Зачем ты вообще полез в их семью? — не выдержав, я сократил расстояние между нами за пару широких шагов и выдернул сигарету из губ Люмьера, ломая надвое и выкидывая в разбитое окно. Он недовольно уставился на меня, то ли из-за моих слов, то ли потому что мешаю ему зарабатывать рак легких. — Это даже не твое дело.          Я встал к Люмьеру в упор, силясь рассмотреть сожаление в его лице, которого так и не увидел. Уловив мое недовольство, он выпрямился в полный рост, серьезно глядя на меня в ответ.         — Это мой принц. — опасно низким тоном обозначил Уолдин. — И твой, кстати, тоже. — ну нет. Я пропустил мимо ушей эту грубую попытку психологической обработки. Сейчас меня больше злило другое:          — С чего ты взял, что вообще имеешь право вмешиваться в чужую судьбу?!         — Киллиан узнал бы в любом случае. — я чувствовал чужое дыхание на своем лице, видел знакомые черты и крапинки в темно-серых глазах напротив, но Люмьер казался мне таким далеким, каким не был для меня никогда в жизни. — Хитклифы должны были просветить его намного раньше, но не стали. Я просто сделал чужую работу.          Я ошалело уставился на Люмьера, сделав неуверенный шаг назад, пока в голове по кусочкам восстанавливалась хронология событий. Вот я и выяснил причину бесчисленных тоскливых взглядов, которые неизбежно появлялись на его лице, стоило речи зайти о Гедеоне.          Все это время я простодушно полагал, что они не поделили между собой что-то куда менее серьезное. Например, что Гедеон превзошел Уолдина на фехтовании, или Люмьер обошел Хитклифа по итоговым оценкам. На раскрытие тайн мирового масштаба, пока где-то рядом ошивается потерянный принц, для ушей которого эта информация не предназначалась, я рассчитывал меньше всего.          Гедеон, поднимая такие темы в одном доме с Хитклифом, очевидно, являлся полным кретином — даже удивительно, что они с Готье не были кровными братьями — но сейчас мне было его жаль. Не ожидал, что мы с Гедеоном, который все еще не вызывал у меня никакой симпатии, окажемся в чем-то согласны — Готье не должен был узнать, кем являлся на самом деле.          Возможно, если бы Хитклифа воспитывали как Киллиана и готовили к престолу с самого рождения, мои суждения по этому вопросу оказались бы другими, но сейчас я был категоричен.          Своим насильственным вмешательством Люмьер пошатнул их и так не шибко дружную семью, оставляя Хитклифа разбираться со своими внутренними новоприобретенными кризисами в одиночку. Он, вероятно, даже не задумался о том, что о таких глобальных переменах в чужой жизни, аккуратно и бережно, должны рассказывать родители, а в случае Готье — взрослый и рассудительный отец, который смог бы подобрать слова, адаптируясь под психику своего ребенка.          В моей жизни отцовских, авторитетных фигур было еще меньше, чем у Люмьера, но такие элементарные истины понимал даже я. Уолдин, из-за своего синдрома Бога, одним махом запорол отношения Хитклифа практически со всеми близкими людьми, желающими добра именно Готье.          Без семьи и с новым статусом, для ранимой психики Готье, который, по словам Скэриэла, и так чувствовал себя «лишним» у Хитклифов, новость о его происхождении наверняка стала сокрушительным ударом. От понимания, что Люмьер отрицает собственный урон как их семейству, так и “его” принцу, по коже бежал мерзкий холодок, от которого хотелось помыться.          Готье никогда не проживет нормальную, спокойную жизнь, потому что Люмьер отнял у него этот шанс, и то, что он даже не допускал такой мысли, казалось мне чудовищным. Я находил его инфантильный эгоизм безгранично жестоким.         К сожалению, в нашу последнюю встречу с Хитклифом я рассмотрел, какой именно ущерб нанесла беспечная поспешность Люмьера и его вмешательство в чужую жизнь. Помимо самого содержания нашей беседы, очевидно, в меньшей степени, но меня насторожило кое-что еще, а именно — поведение Хитклифа.          Готье старался вести себя уверенно, но все в нем кричало о том, что он не держит ситуацию под контролем. Вот, что натворил Люмьер своей безалаберностью. Хитклифа шатало из стороны в сторону, словно он сам не определился, кто он — Готье, которым был всю жизнь, или почти-правитель Киллиан, которого все, возможно и включая его самого, от него ждут.          Он еще не был императором, но уже проявлял новые и совершенно неуместные тщеславные и высокомерные черты, которые коряво и с большой натяжкой вписывались в его характер, словно он пытался влезть в костюм по чужим меркам. Только вот костюм ему явно жал.         Меня неприятно поразила новая манера Хитклифа вести беседу. Пускай и вскользь, но он пытался продемонстрировать, кто из нас двоих хозяин положения, совсем не рассчитывая, что я рискну его осадить.          Я и сам не ожидал от себя такой реакции, но нахальное поведение Готье практически вынудило меня поставить его на место и напомнить, что, несмотря на богатое воображение, он все еще не монарх, а я не его подданный. Формально, он вообще скомпрометировал себя своим нежданным секретом и, будь на моем месте кто-нибудь другой, «преданные» союзники Берко уже носились бы, как ошпаренные, подчищая за своим предводителем.          Не знаю, в каких воздушных замках обитал Хитклиф, учитывая разбрасывание секретами кому ни попадя и его наполеоновские планы на будущее нашей страны, но ему стоило срочно спуститься на землю.          — Поэтому ты переехал в Центр? — уточнил я, хотя сам понимал, что, задавая такие вопросы, делаю себе только хуже. — Из-за Берко?         — Да. — Люмьер вновь оперся поясницей о подоконник, принимаясь ловить капли дождя спиной.         — И двух лет не прошло… — ошарашено прошептал я.          — Быстро время летит. — неуместно усмехнулся Люмьер где-то на фоне.         Один душераздирающий вопрос в моей голове выбивался среди остальных. Какая, к черту, монархия?!         На данный момент Октавия была республикой с авторитарным политическим режимом. Главой государства являлся коллективный орган в лице Совета Старейшин, состав которого не менялся уже больше семнадцати лет. Что Готье, что Скэриэл превратили бы её в империю, то есть, захватив престол, фактически сменили бы форму правления на монархию.          Забавно, но об устройстве правительственных систем рассказал мне Люмьер, явно отдавая себе отчет, по крайней мере, в собственных теоретических размышлениях, что монархия в двадцать первом веке дело устаревшее, сомнительное и гиблое. Насколько я понимал, на данный момент в большинстве других государств она существовала символично, как дань уважения прошлому и истории страны. Правитель же исполнял скорее церемониальную, ритуальную функцию, пока реальная власть находилась у парламента.          Я так многого не понимал. Почему один некомпетентный подросток должен получить верховную власть только из-за своего происхождения, если страна уже давно функционирует по другой системе?         Видит Октавианский Бог, я мечтал бы об этом не думать, но исторические лекции Люмьера все-таки заложили в мою голову какую-то базовую информацию о государственном устрое и, к огромному моему сожалению, сейчас я видел всю плачевность положения намного ярче, чем мне бы хотелось. Не так уж я был безнадежен и необучаем, как считал.         Понимая вероятный исход тенденций, я старался убедить себя, что монархия — неплохой выход из существующей системы управления Октавией. Я лихорадочно искал плюсы, достоинства или хотя бы благоразумность такого подхода, но, к сожалению, все мои наивные попытки убедить себя, что нашу страну не ждет полный крах в ближайшие несколько лет, не увенчались успехом.         Одним из преимуществ монархии было то, что преемников готовили к власти с самого рождения. Но ни Готье, ни, тем более, Скэриэла это не касалось — они оба были некомпетентны в плане управления целой страной. Они даже не были политиками — лишь неопытными зелеными первокурсниками Академии Святых и Великих, главной проблемой одного из которых до недавнего времени было то, что его не любит старший брат. Считай, золотые рыбки, которых выпустили в открытый водоем к пираньям или, может, едва оперенные птенцы, добровольно летящие навстречу стае ястребов в лице Совета Старейшин. А ведь помимо Совета существовало много других опасных и не менее влиятельных людей.         Я мог проводить аналогии до бесконечности, но все они сводились к одной сути — все очень, очень плохо. На самом деле, все просто ужасно.          Голова начинала раскалываться, стреляя и взрываясь резкими вспышками перед глазами, стоило мне сделать хотя бы один мыслительный выпад в сторону политических перспектив нашей страны и каждого, кто в них замешан.          Как же мне все это было не нужно.         Устало потерев виски, я профессионально отмел угнетающие мысли, сосредотачивая внимание на Люмьере:          — Ты хочешь доверить Октавию ребенку, который знает о том, что наследник, меньше двух лет?          — Он справится. — легкомысленный тон Люмьера заставил меня поднять на него взгляд. Мне казалось, он издевается надо мной.         — Ты себя слышишь вообще?! — я чувствовал, как мои щеки запылали от негодования.         — Киллиан не один против целой страны. — раздраженно нахмурился Люмьер, махнув рукой в мою сторону, будто отгонял надоедливую муху. — Я считал, раз он хочет тебя в свои “тайные союзники”, то ты понимаешь такие базовые истины. — выпрямившись, Люмьер отряхнул свое пальто от пыли, принимаясь недовольно расхаживать взад-вперед. — У нас есть еще достаточно времени до его совершеннолетия и куча влиятельных соратников. Так что прекрати драматизировать, Джером.          — Драматизировать?! — я вновь вернулся на свое место у стены, уперто скрещивая руки на груди и наблюдая, как Люмьер недовольно вышагивает по грязному полу. Отметил, что, несмотря на его нервозное состояние, я практически не слышу чужих шагов. Его военная выправка проявлялась даже в этом, а ведь Люмьер проучился в Пажеском корпусе всего четыре года. Сколько таких же, или еще более вымуштрованных чистокровных военных, готовых насмерть воевать за свою страну, заканчивало это учебное заведение и на что они были способны? Как Скэриэл собирается убедить в благоразумности собственного жертвоприношения полукровок и низших, явно уступающих в силе хорошо обученной октавианской армии?         — Именно это ты и делаешь. — упрекающе бросил Люмьер. Сложив руки за спиной, он суетливо наворачивал дугу вокруг меня, словно хищное животное, которое готовилось к нападению. В тусклом освещении черты его лица заострились и он стал выглядеть взрослее и безжизненнее. — Киллиан узнал обо всем не вчера. У нас есть стратегия, которой мы придерживаемся, единомышленники и законное место правителя, которое он займет.         — Как можно бороться за равенство и одновременно с этим взойти на престол, как монарх, который по определению выше других? — я беспокойно облизнул пересохшие губы: — Расскажи мне, Люмьер?         Я старался выглядеть уверенно, но сам понимал, что у меня это вряд ли выходит. С Люмьером у меня всегда плохо получалось притворяться.         За окном раздался раскат грома. Ливень и не думал утихать.         Подойдя вплотную, Люмьер упер руки в бока. На секунду мне показалось, что я его озадачил, но, стоило Люмьеру открыть рот, как я понял, что лишь рассердил его своими расспросами:         — Берко правили империей многие века, пока кучка недоумков не решила устроить кровавую резню. — он смерил меня суровым, попрекающим взглядом, словно облачать в слова случившееся много лет назад несчастье было для него личным оскорблением. — Власть в Октавии, как и престол, это легитимное место династии Берко по праву рождения, которое должен был занять сначала Паскаль, а теперь уже Киллиан. — я бы поспорил с Люмьером по поводу корректности термина «легитимный». Очередное напоминание о том, насколько Уолдин был оторван от реальности. — Неужели ты меня не слушал?!         — Тогда где мое законное место по праву рождения?! — в сердцах бросил я.          — Точно не там, где сейчас. — отзеркалил мое сердитое выражение лица Люмьер. — Раньше для низших все было по-другому. — я открыл рот, собираясь сказать, что меня не интересует то, как было раньше, но он меня перебил: — Тебе нравится жить так, как сейчас, Джером? Шугаться Лафара?! Да и, на самом деле, любого другого чистокровного?           Люмьер, в попытке убедить меня в своей правоте, беспокойно развел руки в стороны, и в моей голове совершенно неуместно промелькнуло сравнение с какой-то величественной птицей.          —…Иметь меньше прав, чем у домашней зверушки в чистокровном доме? — он презрительно закатил глаза. — Их хотя бы не всех стерилизуют. — напомнил он о новом законе Октавии о принудительной стерилизации низших. Я не ожидал от него такого удара под дых и от накатившего адреналина меня затрясло. —  М-м-м? Ты разве не должен хотеть справедливости больше остальных?!         Сглотнув склизкий ком в горле, я высказал свое честное мнение:         — Вы развалите страну своим грубым произволом и до справедливости просто не дойдет.          Толкнув Люмьера в грудь, я обогнул его, упираясь руками в бетонный подоконник и выглядывая в разбитое окно. На мое лицо посыпались спасительные капли, остужая разгоряченную кожу. Мне хотелось подышать свежим воздухом — казалось, это единственное, что осталось честного и неиспорченного в этом здании. Может, поэтому Люмьер здесь столько стоял?          — Мы не собираемся ломать систему, разрушая государственные институты подчистую. — тон голоса Люмьера стал спокойнее, хотя я чувствовал, как наша беседа его утомила и он сдерживает свое раздражение. Он встал сбоку от меня, но я упорно продолжать смотреть на колышущиеся от ветра деревья за окном. Меня наша беседа тоже утомила. — Только вернуть все на круги своя, как это было когда-то. И, заметь, старый устрой работал.         — Пока не погибла императорская семья. — смягчился я, нехотя переводя взгляд на Люмьера.         — И это стало большой потерей для Октавии. — примирительно кивнул он, ловя мой взгляд. — Во всех планах, как коллективно-культурной травме, так и общем государственном процветании. Эта историческая трагедия нанесла сокрушительный удар по Октавии, вогнав нас в такой кризис на глубинных уровнях, что страна отходит от него до сих пор. — скрестив руки на груди, Люмьер нервно махал одной из них перед своим лицом, желая донести до меня свою мысль: — Я рассказывал тебе об этом много раз, но ты, к моему удивлению, сделал неправильные выводы. Раньше было лучше, и это неоспоримый факт. Я не понимаю, зачем ты вообще со мной об этом споришь. — на секунду прикрыв глаза, он неодобрительно покачал головой из стороны в сторону. — В любом случае, все уроки из переворота уже вынесены и такого больше не повторится.          Я вновь начал закипать. Уолдин был просто непробиваемым, талдыча одно и то же.         — Что именно ты хочешь вернуть, если даже не жил в той системе? — закатил глаза я. — Откуда такая уверенность, что тогда было лучше?          — По рассказам очевидцев и моим наблюдениям. — быстрым движением Люмьер провел рукой в перчатке по мокрым волосам, но тяжелые пряди как ни в чем не бывало капризно приземлились обратно на лоб.         Не выдержав, я выпалил:         — Мне кажется, твое ощущение тогдашнего благополучия — это примитивная ассоциация с покойными родителями, по которым ты тоскуешь.         Люмьер резко помрачнел, бросив на меня испепеляющий взгляд, от которого мороз пошел по коже. Задержав дыхание, я замер, боясь пошевелиться. Услышал скрип чужих перчаток, но стоило мне глянуть на руки Люмьера, как он шустро разжал пальцы. Повисла гробовая тишина, только дождь стучал по разбитому стеклу, проникая в здание и капая на пол.         — Тогда тебе стоит перекреститься, Джером. — едко выплюнул он, продолжая таранить меня взглядом. Его иллюзию спокойствия, как и нашего перемирия, как ветром сдуло. — С чего ты взял, что все развалится?         Нас с Люмьером разделяло каких-то два шага, но я ощущал их бескрайней пропастью.         — Это элементарные выводы. — ответил я в том же грубом тоне, выпрямляясь в полный рост. Сам понимал, что играю с огнем, но молчать я не мог. Кто-то должен был стать отрезвляющей пощечиной реальности для Люмьера: — Твой принц — просто юнец, которому ты и кучка таких же ностальгирующих по небылицам придурков внушают, что он справится. Готье не готов, но ты закрываешь на это глаза, предпочитая прятаться в своих рыцарских...         — Никакого Готье и в помине никогда не было. — процедил сквозь зубы Люмьер, делая предупреждающий шаг в мою сторону.         От бессилия мне захотелось дать ему смачную затрещину. В оздоровительных целях. Может, у него какие-то застои в мозгу и в него кровь не поступает?!         Прикрыв глаза, я сделал глубокий вдох, собирая все крупицы самообладания в одно целое. Вдумчиво и, насколько мог, спокойно, я попытался заново:         — Твой Киллиан, которого растили как обычного чистокровного ребенка, тоже не готов. — Люмьер отвел от меня взгляд и, быстро приблизившись, я обхватил его лицо ладонями, проникновенно заглядывая в глаза. Мне было нужно, чтобы до него дошел смысл моих слов. Речь давно уже не шла о нашем романе. Это было больше, чем я или Люмьер, раздельно или вместе взятые.          От моего действия в чужом лице что-то изменилось, взгляд Люмьера потеплел и, одновременно с этим, показался мне ужасно тоскливым. Я все еще был ему нужен. С горечью понял, что мне придется воспользоваться его кратковременной слабостью:         —...Он понятия не имеет, как выглядит жизнь за пределами Центра, а ты хочешь вверить ему целую страну. — Люмьер попытался вывернуться из-под моих ладоней, но я его настойчиво удержал. — Послушай. Послушай меня, Люмьер. Пожалуйста. — он нахмурился, но молчал, и, истолковав это как одобрение, я продолжил:          —...Он не осознает, что не все в этом мире плюшевое и желает ему добра и счастливого правления. Он ни черта не знает о управлении государством. — я еле слышно шептал в губы Люмьера, будто произносил какое-то запретное заклинание или, быть может, смертельное проклятие: — Он даже не понимает криминальное, нищее и озлобленное мышление Запретных Земель, а кроме них под его юрисдикцию попадет еще много, много территорий со своими внутренними правилами и гражданскими устоями. Все, что есть у твоего Киллиана — это подходящее происхождение.          Казалось, все вокруг — дождь, тряпки под ногами и осколки стекла — перестало существовать, остались лишь наши лица друг напротив друга и мои отчаянные попытки быть услышанным:         —...Ненависть, страх и брезгливый трепет к чистокровным вшиты в наше подсознание, Люмьер. Это… чуть ли не врожденные паттерны и, если бы не рабское мышление, практически каждый из нас устроил геноцид чистокровных за угнетение и поломанные жизни семей, собственноручно сворачивая каждому их вас хребты и измываясь уже над вашими близкими. — я ткнул указательным пальцем ему в лоб, возвращая руку на щеку. Люмьер мимолетно болезненно скривился, но быстро взял себя в руки. — Но этого не в силах понять даже ты, хотя времени и опыта в таких делах у тебя было больше, чем у Готье.         Видел, как в глазах Люмьера проскользнул огонек понимания и легкого страха. Я со всех сил зацепился за эту призрачную надежду если не разрушить, то хотя бы пробиться сквозь чужие слепые и закостенелые окопы фанатизма.          —...Мы ненавидим Совет старейшин, но его представителей много и эта ненависть, она… — я запнулся, глядя на чужие губы и собираясь с мыслями. Мне хотелось его поцеловать, прижать к себе и сделать вид, как много раз до этого, что все нормально. От понимания, что это было невозможно, мне казалось, что у меня разорвется сердце: —... рассеивается на кучу голов. Ты просто не понимаешь, какому риску подвергаешь Киллиана, спуская на него всех собак и концентрируя всю накопившуюся ненависть к чистокровным на одном человеке. Неопытном и очень юном человеке, который захочет радикальных изменений, а они неизбежно и всегда влекут за собой уйму недовольных со всех слоев населения. Не завоевав уважения полукровок и низших, он умудрится лишиться поддержки еще и чистокровных.         Закончив свою речь, я затих, продолжая удерживать лицо Люмьера в ладонях. Старался убедить себя, что ищу проблески прозрения в чужих глазах, но, на самом деле, я просто не хотел его отпускать.         — Ты меня не слушаешь. — невозмутимо запротестовал Люмьер, когда я все-таки выпустил его и отстранился. — Рядом с ним будут опытные люди, которые ему помогут удержать власть и разобраться в основах.         Раздался разочарованный стон и с опозданием до меня дошло, что он принадлежал мне.         — А рядом с его отцом, Лукианом, разве таких не было?! — я нервно провел пальцами по волосам, сжимая и взлохмачивая влажные пряди.         Все это время я считал, что Люмьер искал зачинщиков переворота из-за неудовлетворенной потребности в завершенности общей истории, но, возможно, он просто хотел защитить своего принца от повторного трагического сценария. В его личные сентиментальные мотивы вмешивалась еще и прагматичная политика.         — Тогда все вышло из-под контроля. — Люмьер выставил руку вперед с такой непосредственной уверенностью, будто собирался вытащить козырь из рукава, который перекроет все мои аргументы. — Я такого больше не допущу.         — Если у тебя все так просто, тогда почему “такое” допустил твой отец?          От отчаяния слова вылетали из моего рта раньше, чем я успевал подумать. Тема его родителей была для Люмьера неприкосновенной, чуть ли не сакральной, и я ступил на очень, очень тонкий лед, задев Уолдина за живое. Воздух между нами практически вибрировал.         — Никто не застрахован от ошибок. — сухо отозвался он, смотря стеклянным взглядом в пустоту. Я видел, как напряглись его желваки. — Он сделал, что смог, и не виноват в том, что умер, выполняя свой долг. Возможно, он даже гордился собой в момент смерти, считая, что спас императорскую семью от гибели. Мы этого уже никогда не узнаем.          Меня вдруг резко осенило, что мне не докричаться до Люмьера. Я ведь не спрашивал у него про “Долг”, но теперь уже стало понятно, что в его парадигме “Долг”, “Семья” и “Берко” имели между собой плотно переплетенное значение. Я, все-таки, был прав в том, что в его фанатичной преданности много “личного”, но оно сидело в нем так глубоко, что Уолдин сам не отдавал себе в этом отчет.         В нелепых попытках сбросить внутреннее нарастающее напряжение я начал расхаживать взад-вперед, размахивая руками:         — А тебе не кажется странным, что твой отец защищал кого угодно, кроме своего четырехлетнего сына, который находился в самом эпицентре восстания?          — Тебя там не было, Джером. — грубо отрезал Уолдин, наблюдая за мной. — Не все всегда идет по плану.          Пусть так, но каким образом Маркус, да и Розали Уолдин могли выпустить из поля зрения своего малолетнего ребенка, я был не в силах понять. Я, если честно, даже не понимал, что там забыли дети.          —... Людям иногда не везет, даже самым хорошим. — продолжил Люмьер упрекающим тоном: — Как-то низко с твоей стороны тыкать меня в это, ведь тебе тоже не повезло.         — Ты правда готов поставить на кон удачи жизнь своего принца?!         — Я не собираюсь рисковать его жизнью. — нетерпеливо повысил голос Люмьер.         — Тебе не кажется, что если бы ты действительно любил Берко так, как говоришь, ты бы никогда не позволил узнать Готье, кто он такой?! — крикнул от бессилия я, разворачиваясь к Люмьеру лицом в ту секунду, когда он грубо схватил меня за куртку, толкая в грудь и молниеносно пришпоривая к стене. У меня выбило весь воздух из легких, и я вцепился в чужую руку ногтями, брыкаясь в попытках вырваться, но хватка была стальной, а глаза напротив — свирепыми.         Заметив мой испуг, Люмьер быстро опомнился, ослабив хватку ровно настолько, чтобы я не чувствовал от него такой дикой угрозы, но не настолько, чтобы я смог вывернуться. Я из принципа продолжал царапать чужую кожу, но он не обратил на это ни малейшего внимания.         — Ты можешь сомневаться во мне и моих мотивах. — процедил он сквозь зубы, метаясь гневным взглядом по моему лицу. Он никогда на меня не смотрел вот так. Я не на шутку его взбесил. Стоило признать, я был хорош в том, чтобы выводить людей из себя. — Можешь не верить в наш план и даже не признать Киллиана своим правителем. — презрительно бросил он. — Ради тебя я сделаю исключение и закрою на это глаза, Джером, как и на все непозволительное, что ты мне сейчас наговорил и что я не спустил бы никому другому. — я попытался отвернуться, но Люмьер, взяв меня за подбородок свободной рукой, удержал лицо, заставляя смотреть ему в глаза. — Но не смей сомневаться в моей преданности.         Совсем неуместно я услышал запах чужого парфюма. Мои так трепетно оберегаемые ассоциации, накрывшие с головой, показались самой жестокой издевкой в моей жизни.         — Раз тебя это так задело, может, в моих словах все же есть доля правды? — запыханно выдохнул я, на что Люмьер лишь криво усмехнулся куда-то в сторону, одной рукой облокачиваясь о стену рядом с моей головой.         — Ты весь разговор пытался вывести меня из себя, но когда у тебя это вышло, виноват я?!         — Я пытаюсь достучаться до тебя! — практически взмолился я, не оставляя попыток выбраться из крепкой хватки Люмьера. Поддавшись, он наконец выпустил меня, но я остался стоять на месте. Сам не знал, почему: — Зачем нужно совершать переворот в день совершеннолетия Готье?! Почему не подождать хотя бы выпуска из Академии, когда он будет хоть немного в состоянии принимать серьезные политические решения? Почему не продвигать его в Совет Старейшин, плавно меняя состав и вводя новые щадящие реформы?         Люмьер, словно вспомнив что-то важное, резко изменился в лице и, как ни в чем ни бывало, безмятежно пригладил помятый ворот моей куртки, аккуратно проходясь подушечками пальцев по ткани и наблюдая за своими движениями.          —… К чему эта отчаянная радикальность? Зачем, Люмьер? Ради своих амбиций? Или ты пытаешься оправдать выдуманные тобой же ожидания своих покойных родственников? — я  зло отпихнул его руку от своей одежды.          Я чувствовал морозный холод, исходящий от стены, который проникал даже через несколько слоев ткани. Наверное, моя куртка и правда была ужасной.         — А Скэриэл подождет со своими наполеоновскими планами на Октавию, пока Киллиан созреет для правления? — беззаботно уточнил Люмьер, игриво прищурившись.          Я опешил, приоткрыв от удивления рот. В груди что-то резко оборвалось и, в попытках не потерять равновесие, я покрепче прильнул к стене:         — Что…         Люмьер невинно пожал плечами:         — Так, просто интересуюсь, почему ты не предлагаешь Скэриэлу, который активно собирает себе сторонников и плетет политические интриги, дождаться выпуска из Академии? — он вопросительно вскинул брови: — Или полукровкам для правления страной высшее политологическое образование не нужно?         В голове промелькнуло мимолетное осознание, что таким, как сейчас — хладнокровным, опасным и непредсказуемым чистокровным — я видел Люмьера до того вечера, когда он подобрал меня в Центральном районе во время ливня.          Люмьер стоял так близко, что, наверное, со стороны мы выглядели как легкомысленно обжимающаяся парочка, которой наконец-то удалось уличить минутку наедине.         — Не понимаю, о чем ты. — я еле шевелил губами, наблюдая, как Люмьер расплывается в ликующей улыбке. Меня бросило в холодный пот.         — Прошу, избавь меня от своих уверток. — елейно протянул Люмьер, будто кот, которому удалось поймать на обед упитанную мышь: — Сам сказал, у тебя мало времени.          У меня пересохло во рту и, казалось, пропал голос, но каким-то образом получилось выдавить безжизненно тихое:         — Давно ты знаешь?          — О том, что они с Киллианом метят на одно место? — он простодушно похлопал глазами. Отрешенно я задумался, что он перенял этот жест мимики от меня. — Достаточно. Работа у меня такая.         Мне стало трудно дышать, хотя пространства для этого было предостаточно:         — Скэриэл от меня не узнает о Киллиане, если ты беспокоишься об этом. — я шумно сглотнул. Трезвая часть сознания шептала, что Люмьер ничего мне не сделает, но подсознательно я чувствовал такую угрозу, что хотелось бежать сломя голову и не разбирая дороги, лишь бы убраться подальше отсюда. — Ты мне не веришь?         — Отчего же? — насмешливо поинтересовался чистокровный. — Если бы ты хотел, уже рассказал бы. Я ведь говорил, что доверяю тебе. — он поднял на меня издевательски-ледяной взгляд, от которого по коже побежали мурашки: — Ты ведь понимаешь, что у Скэриэла ничего не выйдет?         — А у Киллиана выйдет? — на автомате ответил я.         — Я сделаю все для этого. — уверенно кивнул он.         — Чего ради эта встреча, если тебе все известно?         — По твоему, я не достоин даже того, чтобы объясниться со мной? — упрекнул Люмьер. Он говорил отстраненно, но я слишком хорошо его знал, чтобы расслышать горькую обиду в чужом голосе.         — Мне надо было обо всем подумать. — честно признался я. — Я бы поговорил с тобой позже.          — Ага. — грустно усмехнулся Люмьер. — До греческих календ.         Он отчужденно стянул с себя перчатки, ловко спрятав в карман пальто. Мне подумалось, что ему не стоило этого делать. Не важно, насколько Люмьер кипел из-за моих слов, в здании все еще было холодно.         —  Чего ты хочешь от меня?         Люмьер отступил на шаг, окидывая меня тоскливым взглядом. Я думал, что уже не услышу ответ на свой вопрос, когда он тихо спросил:         — Знаешь казино “Фортуна”? Недалеко от Ромуса, в сторону Септентриона? — я отрицательно мотнул головой, на что Уолдин, прикусив губу, несколько раз кивнул, пиная мелкий камень ногой. — недавно я проезжал мимо и увидел, как шайка чистокровных избивала человека. Полукровку, Джером, даже не низшего. — зачем-то уточнил Люмьер, хотя это было и так очевидно. Низшим нельзя было пересекать границу и тех смельчаков, кто все же отваживался рискнуть, по моим предположениям, было смехотворно мало. — Мимо проходили люди и никому до этого не было дела.         Только не это. Я был в курсе всех этих историй, потому что находился в эпицентре таких событий. Моя жизнь выглядела так, жизнь большей части моего окружения и знакомых, тоже. Люмьер не расскажет мне ничего нового.          —... Знаешь, за что? — хмыкнул Люмьер, продолжив свой рассказ лишь когда дождался моего вялого кивка: — Он их обыграл. Он с трудом дышал из-за нескольких сломанных ребер и уже никогда не будет видеть на один глаз, — Уолдин указал пальцем на собственное лицо: — потому что посмел не поддаться чистокровным.          Не знаю, какой реакции ожидал от меня Люмьер, но я испытывал лишь досадливое раздражение. Полукровный идиот сам полез на рожон. Неужели ему настолько мешали собственные ребра? Или это какие-то генетические сбои, связанные с инстинктом самосохранения? Разве он не понимал, каким образом все обернется для него? Не знал, как легко ущемляется чистокровное раздутое эго?         — Зачем ты мне об этом рассказываешь? — вспылил я от негодования. Наверное, Люмьер считает меня совсем кретином, рассказывая сказки, которые впечатлят разве что чистокровного дошкольника.         — Никак не мог отделаться от ощущения, что там ты. — на короткий миг он недовольно поджал губы.          Я не понимал, какую цель он преследует своими байками. Может, Уолдин запугивает меня?          — Ты правда считаешь, что я не в курсе, что происходит вокруг?!          Шустро приблизившись, Люмьер обхватил меня за плечи, словно боялся, что я сбегу от него, если каждый раз не фиксировать меня на месте. Доля резонности в этом была.         — Я думаю, что ты привык к жестокому обращению и смирился с таким паскудным отношением, считая, что твоя жизнь будет такой всегда. — объяснил он. — Я хочу, чтобы ты был свободен. Хочу, чтобы ты жил, не просыпаясь каждый день с мыслями “Доживешь ли сегодня до вечера?”...          Я чувствовал, как с каждым чужим словом мои внутренности сворачиваются в тугой комок. Люмьер, осознанно или нет, напоминал мне о моих самых смелых и, вместе с тем, беспощадных в своей несбыточности, желаниях. Забавно, ведь он и сам относился к ним.          —... Хочу, чтобы ты забыл о том, как провел первые двадцать лет своей жизни. Хочу, чтобы ты состарился в окружении людей, которые тебя любят, потому что это то, чего ты заслуживаешь.         — Это невозможно. — жалобно протянул я.         — А если я скажу, что возможно? — аккуратно спросил Люмьер, нерешительно улыбаясь уголками губ и ловя мой взгляд.         — К чему ты клонишь? — прищурился я.         Люмьер задумчиво прикусил губу перед тем, как робко сообщить:         — Сегодня ночью из торгового порта под Ромусом отходит грузовое судно. Напрямик в Испанию, через Бискайский залив. — в ужасе я распахнул глаза, вытаращившись на Люмьера. Моментально догадавшись, куда он клонит, я собирался заткнуть его, но не успел: — Ты можешь покинуть Октавию. Сегодня, Джером. Я помогу.          Я протестующе замотал головой, жалея, что мы говорим с ним на одном языке:         — Ты хочешь, чтобы я сбежал…          — В Испанию. — подбадривающе кивнул Люмьер.         Я изо всех сил зажмурился, надеясь, что это просто дурной сон и я вот-вот проснусь. Но, к моему разочарованию, я не спал.         В голове вдруг резко стало совершенно пусто и необоснованно спокойно, остался лишь один абсурдный вопрос: Почему в Испанию? Может, я хотел во Францию…         Повисла тишина — я пытался смириться с услышанным, а Люмьер, вероятно, ждал моего ответа, хотя мне больше хотелось верить, что в данный момент он находится в процессе осознания нелепости собственных слов и готовится взять их назад.         — И какой именно у тебя план? — хрипло прошептал я, свесив голову, но Люмьер легонько взял меня за подбородок, заставляя посмотреть на него. У него были теплые пальцы. Они всегда были теплыми.         Я буду по нему сильно скучать.         — Перейдешь со мной по тоннелю, — мягко, очевидно боясь спугнуть, говорил Люмьер: — потом я довезу тебя до места погрузки. Дам денег и дальнейшие инструкции на ближайшее будущее, которое у тебя, наконец-то, будет. Сможешь получить политическое убежище. Испания довольно благосклонна к октавианцам в этом плане. — он едва ощутимо погладил меня по щеке костяшками, наблюдая за собственными движениями: — Тебе не нужно возвращаться сегодня к Скэриэлу. Не нужно больше никогда его видеть, не нужно больше никого хоронить и тебе умирать тоже не нужно.         — И работники будут не против такого пассажира?         — Они подкуплены. — слабо улыбнулся Люмьер. — Ты не станешь первым низшим мигрантом, который покидает страну таким образом. Этот подпольный бизнес, в различных вариациях, существовал с момента развала Империи. Кто-то занимается этим из-за денег, кто-то так борется с нашей Системой из личных мотивов, но эта схема существует давно и первопроходцем ты, в любом случае, не станешь. Это… — он мимолетно нахмурился. — в какой-то степени отлаженный механизм.         — Каким образом о таких махинациях не знаю я, но знает чистокровный? — чистосердечно возмутился я. Мне хотелось подставить лицо под его касания, но я невероятным усилием воли заставил себя стоять неподвижно.         — У меня есть связи. И возможность давать взятки. А еще желание тебя спасти. Мотивации и ресурсов у меня было предостаточно. — я изможденно прикрыл глаза. Не мог смотреть сейчас на Люмьера, мне хотелось, чтобы он замолчал и, одновременно с этим, выложил мне все без остатка: — Но, наверное, главная причина все же, как ты выразился, в «рабском мышлении». Ты настолько убежден в отсутствии собственных жизненных альтернатив, что даже не пытался их искать.         Я вздрогнул от неожиданности, когда Люмьер, пользуясь возможностью, неуверенно прижался губами к моему лбу. Чувствовал, что мы оба знаем о том, что этот мимолетный поцелуй был прощальным.         — А как ты объяснишь это Готье? — я всеми силами старался унять дрожь в теле, но у меня это никак не выходило. Все-таки, было холодно.         — Киллиан поймет.         — Ты, возможно, больше никогда меня не увидишь. — напомнил я, наконец открывая глаза.         — Я готов на это пойти. Ради тебя, Джером. — по моей щеке потекла предательская одинокая слеза. Я моментально смахнул её, но, конечно, Люмьер все видел. — Ты ведь хочешь… жить?          Конечно, хочу. Мне было больно от того, он прав. Сбежать, начать жить где-нибудь, где не надо шугаться каждой тени, действительно было бы для меня лучше. Но, только вот, речь давно уже не шла обо мне.         В голове, против моей воли, пульсирующими вспышками проносилась вереница вопросов. Само их появление уже ощущалось для меня липким, гнусным предательством, но и оборвать поток размышлений у меня никак не выходило.          Если я покину Октавию, что будет с Домом Спасения? А с Виктором, Алленом и Валери? А как насчет договора Скэриэла с Адамом и Кэмероном, который трещит по швам каждый раз, стоит мне отвернуться? Они перестреляют друг друга еще до того, как мы с Люмьером доберемся до порта.          Я не считал себя такой уж важной фигурой в Запретных Землях, но даже моего видения хватало на то, чтобы понимать, что какой-никакой вес на происходящее я все же имею. На моих плечах лежала слишком большая ответственность, от которой нельзя было отмахнуться беззаботным “я тоже заслуживаю счастья”.         Внезапно меня осенило, что мотивы Люмьера могли быть не так благородны, как я себе навоображал. Ему было бы выгодно избавиться от меня, как от приближенного политического противника Киллиана.         — Ты хочешь убрать меня? — я уставился на него с подозрением. Слишком уж удачно накладывалось его предложение о побеге с тем, что я теперь носитель информации, которая компрометировала его принца.         — Что? — оскорбленно переспросил он. — Я хочу помочь. — его губы недовольно искривились, словно своей догадкой я его задел. Уже в который раз за вечер. — Разве тебе не хочется быть свободным?         — Ты совсем меня не знаешь, если называешь побег „свободой”. — я вновь облизнул пересохшие губы: — В моей жизни есть обязанности, как и в твоей. От меня зависят люди, — я непроизвольно махнул рукой куда-то в сторону: — а ты предлагаешь мне бросить их на произвол судьбы и…         — И выбрать себя. — твердо перебил Люмьер. —  Хоть раз в жизни не жертвовать собой ради других. Вот, что я тебе предлагаю.          Я несколько раз открывал рот, собираясь запротестовать, но не мог издать ни звука. Спустя минуту у меня наконец получилось выдавить жалкое:         — Без меня… все посыплется. Скэриэл не справится. — я обреченно свесил голову: — Ха. Он и со мной-то не справляется.          Люмьер, покорно ждавший от меня ответ все это время, лишь тяжело вздохнул, уточнив:          — А ты считаешь, что Октавии будет лучше, если Скэриэл справится?         — А я не про Октавию. — я медленно покачал головой из стороны в сторону: — Я обязан быть рядом. И не только рядом с ним, есть и другие…         — Это иллюзия контроля или нежелание иметь шанс на благополучную жизнь? — недовольно перебил Люмьер.         Я хотел было развернуто ответить, но из моего рта вырвалось доходчиво-лаконичное:         — Иди нахер, Люмьер.         — Сам иди. — моментально отозвался Уолдин, по-детски капризно пиная мой ботинок. Я уставился на нашу обувь, не к месту потерявшись в мыслях о том, что у нас с Люмьером один размер ноги.         — Очень по-взрослому. — буркнул я.         — Ты первый начал.         Мы замолкли. Подняв взгляд на Люмьера, я понял, что он все еще ждет от меня конечного решения.         — Я не могу уехать. — измученно повторил я.         — Не можешь или не хочешь?         — Не могу.          Я чувствовал себя совершенно истощенным. Хотел бы, чтобы для меня все оказалось так же просто, как в воображении Люмьера, но, увы, у меня не выходило так безжалостно обесценивать мои обязательства перед другими людьми, чьи жизни стоили столько же, сколько и моя, если не больше.         Скрестив руки на груди, Люмьер раздраженно цокнул перед тем, как язвительно бросить:         — Какая безоговорочная жертвенность. Жаль, пустая.         Я был удивлен его разочарованной реакцией, ведь эта тема между нами поднималась уже не в первый раз, а ответ остался тем же. Быть может, в последнюю нашу встречу он подготавливал почву. К сожалению, его идея была заведомо провальной.          В голове вдруг промелькнула мысль, что Люмьер ждал от меня если не поддержки, то хотя бы понимания. Жаль, что я так и не смог ему этого дать.         — Ты рассмотрел мою преданность еще в первый день нашего знакомства. Чему же ты так удивлен? — тихо спросил я, кладя руку ему на щеку. Не удержался. Я не был готов его отпустить, но мне придется это сделать. И придется узнать, как с этим жить.         — Тому, что после всего, что между нами было, ты все еще выбираешь его.          — Как и ты… — едва слышно выдохнул я. Люмьер отстранился от моей руки, и на долю секунды мне показалось, что я был ему противен.          Наверное, поделом. Я считал, что заслуживаю всех его огрызаний и колкостей, презрительно искривленных губ и полных разочарования взглядов. Я с самого начала нашего общения ждал, когда же Люмьер наконец разглядит, что я не достоин как его самого, так и его доброго отношения ко мне. В какой-то степени я даже испытал облегчение, ведь бояться больше было нечего — самое страшное уже произошло.          — Я так и не понял, чем Скэриэл заслужил твою щенячью верность. — с горечью в голосе, проигнорировав мои слова, продолжал Люмьер: — Что такого исключительного он дает тебе, что ты никак его не отпустишь?          Я чувствовал собственное учащенное сердцебиение где-то в горле. Не знал, свернул ли Люмьер к этой теме, потому что хотел меня задеть, или, все же, потому что у него накипело. В любом случае, я не хотел сейчас это все выслушивать, но Люмьер, видимо, только начал свою тираду:          —... Строишь из себя долбанного мученика, даже когда у тебя появился выбор. Что ты получаешь там, что готов сдохнуть ради этого? — я попытался обогнуть Люмьера, собираясь продемонстрировать, как мне осточертело происходящее, но он схватил меня за плечо, настойчиво прижимая к стене: — Хочешь закончить как Эдвард, Джером? М-м-м? Стоит оно того?          — Замолчи. — потребовал я, решительно скидывая чужую руку. Меня бесило, что Уолдин пользуется своей физической силой против меня, но еще больше меня бесило то, что если он продолжит меня зажимать, мне придется его выслушать.          Я боялся того, что Люмьер может мне сказать. Боялся, что, столкнувшись с собственным бессилием и уязвимостью я не справлюсь и сойду с ума. Боялся стать хоть немного похожим на Скэриэла и боялся, что Люмьер увидит меня таким. Мне хотелось остаться в чужой голове светлым воспоминанием о молодости, а не жалким и ничтожным… обычным низшим. Я все еще хотел быть для Люмьера заветным и особенным, несмотря ни на что.          Увы, Люмьер совсем не стеснялся безжалостно расковыривать и давить на мои больные места точно так же, как это делал и я. Легко, но настойчиво взяв меня за плечи, он сжал мышцы через ткань, заглядывая в глаза:         —... Ты замечал, что стоит посмотреть по сторонам и обратить внимание на людей, которые могут и хотят тебя понять, как ваша мнимая близость со Скэриэлом, за которую ты так прячешься, сразу же теряет свою ценность?          Я вновь вцепился в чужие запястья. Уже не столько желая уединения, сколько нуждаясь в точке опоры. Мне казалось, под мою кожу запустили рой пчел. Я был готов сделать практически что угодно, лишь бы Люмьер замолчал, но он продолжал настойчиво бередить мои ментальные раны. Я бы предпочел схлопотать еще одно пулевое ранение, желательно, с летальным исходом, лишь бы не проходить через пытку, которую он решил мне устроить.         —... Ты заслуживаешь прожить долгую, счастливую жизнь, не умирая за человека, который никогда тебя не выберет. Ты не гребанный Гефестион, Джером, вне зависимости от того, сколько лапши Скэриэл навешал тебе на уши.         Слова Люмьера колким и бессердечно-метким ударом задели что-то глубинно-болезненное во мне, что я долгое время игнорировал и прятал даже от самого себя. На секунду я оцепенел, все мышцы разом спазмированно напряглись, будто меня ударило молнией. Из меня вырвался болезненный стон, словно мне действительно врезали, причем, добротно.          Люмьер внимательно всматривался в мое лицо и мимолетно мне показалось, что именно этой реакции он от меня и добивался. Ослепляющая пелена злости мгновенно застелила мне глаза, перекрывая беспроглядной ширмой любые проблески адекватности. Я уже не мог рассуждать здраво.          Черт бы побрал этого Уолдина. Черт бы побрал Октавию. Черт бы побрал этого гребаного Гефестиона!         — А ты не твой отец, Люмьер! — не остался в долгу я. Резко, чуть ли не истерично дернувшись, я вырвался из чужих рук. — И тоже не обязан умирать за чужие идеалы.          — Он умер благородной смертью, защищая свою страну. — ощетинился Люмьер в том же тоне, брезгливо отшатнувшись, но я грубо дернул его на себя за ворот пальто. Не ожидав, Люмьер на секунду потерял равновесие, раскидывая руки по обе стороны от меня. Частое дыхание Уолдина опалило мое лицо, а глаза в издевательской близости опасно сверкали. Сам не заметил, как стиснул ткань чужого пальто до боли в кулаках.         На секунду мне показалось, что сейчас земля разверзнется под нашими ногами или, может, мы просто-напросто поубиваем друг друга.         Вновь послышался раскат грома. Ветер взвыл, заставляя остатки стекла в оконной раме угрожающе задрожать.         — Того, что он умер — уже достаточно! — крикнул я, уже не в силах сбавить тон: — Мотивы и красивая обертка в виде парадного мундира не так важны. — чужие глаза на секунду распахнулись, а потом взгляд Люмьера потяжелел и показался мне до крайности бездушным и отсутствующим, будто он, подобно дешевому телефону, перегрелся и выключился. С горечью я понял, что он, вероятно, никогда не сможет простить мне моих слов.         —... Ты вырос одиноким, гоняясь за собственными иллюзиями, и если не сделаешь правильные выводы, закончишь так же, как Маркус Уолдин. Ты так торопишься оправдать свои выдуманные ожидания, что, если не сбавишь обороты, погубишь и себя и своего Киллиана.         — Если останешься в Октавии, ты можешь этого и не увидеть. — едко выплюнул Люмьер.         — Может, оно и к лучшему. — вымученно усмехнулся я. Казалось, по мне проехались бульдозером. Сил практически не осталось.         — Выходит, ты там, где хочешь быть? — он презрительно вкинул брови, наблюдая, как я перебираю в пальцах шершавую ткань его пальто.         — Я там, где я должен быть. — устало объяснил я.         — Я считал, что твои страдания вынужденные.         — Я говорил тебе, что я не жертва.          Люмьер, скривившись, к моему ужасу, среагировал на мои слова как бык на красную тряпку:         — Нет Джером, ты… ты еще какая жертва. Разве что не в той степени беспомощности, каким наделяешь это слово ты. — он обхватил оба моих запястья, отрывая мои коченеющие пальцы от своей одежды и, нерешительно помедлив, бережно заключил их в свои ладони, согревая. Как неуместно. Наверное, Люмьер и сам это понимал.         — Ты говорил другое… — жалобно пробубнил я, потупив взгляд. Люмьер говорил, что никогда не считал меня жертвой и я отчетливо запомнил те брошенные им слова, хотя ни секунды в них не верил.         — Тогда был неподходящий момент. — отрезал Люмьер. Зато сейчас очень подходящий. — Я не хотел давить на тебя после нервного срыва.         — Так ты меня пожалел? — я насмешливо хмыкнул, разглядывая наши сцепленные руки. Только чужой жалости мне сейчас и не хватало. — Как благородно.          Я нехотя перевел на Люмьера взгляд, когда он произнес:          — Нормально — хотеть сберечь того, кто тебе дорог. Жаль, что Скэриэл сломал твое и так размытое представление о “близости”.         Резко опомнившись, я выдернул руки из наших переплетенных ладоней.         — Мы закончили этот непрошенный сеанс психотерапии. — рявкнул я, сам не ожидая такой резкости в собственном голосе. Я не хотел, чтобы Люмьер копался в моей голове и, особенно, расковыривал наши со Скэриэлом взаимоотношения. Лучше пусть и дальше сравнивает меня с домашним животным, это пережить мне будет легче.         Я попытался обогнуть Люмьера, но он требовательно схватил меня за плечи, пытаясь словить зрительный контакт:         — Ты не беспомощный…          Я судорожно дернулся, пытаясь скинуть чужие руки:         — Замолчи!          — Нет, ты меня выслушаешь. — потребовал Уолдин, крепко удерживая меня на месте. Мне хотелось сбежать отсюда, но ноги были ватными, да и Люмьер явно не собирался меня выпускать: — Твоя слепая зона анализа собственной психики, в которую, как удачно сложилось, попадает Скэриэл, слишком долго отравляла жизнь нам обоим. Кто-то должен тебе это сказать, потому что ты упорно выбираешь закрывать глаза на очевидное, как только речь заходит о твоем Лоу.          У меня получилось вывернуться из чужих рук, но Люмьер тут же обхватил мое лицо руками, и не думая сбавлять градус:          —… Черт, мы даже по имени его не называли, перекидываясь намеками и тактично обходя тему Скэриэла, потому что каждый раз ты съеживаешься и ведешь себя, как побитое животное.         — Я не могу это выслушивать!          Меня тошнило от его слов, я пытался спрятать хотя бы лицо, но Люмьер нетерпеливо встряхивал меня каждый раз, как я отворачивался, заставляя смотреть на него.         — Ты не виноват в том, что погряз в его бесконечном круговороте грязи и манипуляций всеми вокруг. Ты больше не слабый и не беззащитный, но это не отменяет того, что ты тоже потерпевшая сторона. — Люмьер практически тараторил, словно боялся не успеть высказать мне все наболевшее: — Даже если ты не согласен, даже если сейчас ты считаешь, что сделал свой выбор, ты остаешься жертвой, нравится тебе это или нет…         — Хватит! — взмолился я, принимаясь лупить Люмьера по груди, но он схватил меня за запястья, прижимая к стене. Я болезненно зажмурился, но не от боли, скорее, от желания, чтобы все наконец закончилось. Люмьер, видимо истолковав мою реакцию прямым образом, слегка ослабил хватку, но рук моих не выпустил, практически не оставляя мне места на любой маневр.         — …Или хочешь сказать, что ты знал обо всем с самого начала? Может, знал, что Скэриэл будет играть твоими чувствами? Знал, что клятва на крови — вранье? Знал, сколько раз чуть не погибнешь? Может, знал, что умрет Эдвард? Но ты, конечно, не жертва.         До крови прикусив губу, я протестующе мотал головой, пока по лицу текли слезы, собираясь на подбородке и улетая куда-то вниз. Внутри меня все чесалось, хотелось разодрать внутренности ногтями.         Беспощадный взгляд Люмьера был прикован к моему лицу:         —…Кстати, может обсудим, откуда такая бурная реакция на это?!         Думал, что хуже уже быть не может, но выпустив одну мою руку, на чужой ладони, совсем недалеко от моего лица, загорелся и тут же погас маленький клубок темной материи. В приступе животной паники я так сильно дернулся, что ударился затылком о стену и на пару секунд у меня потемнело в глаза, но чистокровный удержал меня на ногах.          Горло драло, а сердце гудело в самых ушах. Мне захотелось довести Люмьера до того, чтобы он меня вырубил, а лучше, вообще убил. Мне казалось, что с меня сдирают кожу заживо.         Не удержав равновесия, я завалился на Уолдина и он тут же прижал меня к себе, успокаивающе-ласково поглаживая по волосам, будто он не имел никакого отношения к моему состоянию.         Я не знал, что Люмьер был в курсе моих отношений с материей. Понятия не имел, когда он догадался. Я не мог об этом сейчас думать.         — Не надо… — жалобно всхлипнул я.          — …Тоже Скэриэл постарался?… — он опалил своим дыханием мое ухо, прижимая поближе к себе.          Я вцепился в чужие плечи, стараясь то ли сжать, то ли отпихнуть Люмьера от себя, но едва ли он чувствовал хоть что-то сквозь плотную ткань пальто.          Мне казалось, что все вокруг было нереальным. Все просто не могло быть настолько ужасно, но, кажется, было.         — …Ты ведь специально это делаешь. — бессвязно лепетал я куда-то в грубую темную ткань.          — …Или это естественные последствия ущербных условий твоей жизни? — шептал он. — А может, все сразу?         — Отпусти. — проскулил я, хотя не был уверен, что действительно этого хочу.          — После всего тобой пережитого, Испания кажется не самым плохим вариантом...  — продолжал гнуть свою линию Люмьер. Стоило признать, после устроенной им эмоциональной мясорубки, я был готов сдался.         — Пусти. — безжизненно повторил я, повиснув на чужих плечах. Я уже ни на что не надеялся. Просто хотел, чтобы все закончилось.         — …Ты так не считаешь, Джером? — он запутался в моих волосах на затылке, требовательно потянув пряди и заглядывая в мое разгоряченное лицо.         — Разве вы не собираетесь бороться за равенство? — я с трудом шевелил губами. Веки ощущались чугунными. Мне хотелось закрыть глаза и больше никогда их не открывать. — Строить новую Октавию, где все будут равны? Зачем гнать меня из страны?         — На перемены уйдут годы. Может, десятилетия. — тихо пояснил Люмьер, блуждая рассеянным взглядом по моему лицу.          — Такой хрупкий, трудоемкий и долговременный процесс смены режима… — хрипло прошептал я: — Но Готье, по твоему мнению, готов взять на себя такую ответственность уже завтра.         — Ты задрал не слышать о том, что он будет не один. — раздраженно выдохнул Люмьер.         — Да какая вообще разница… — едва слышно протянул я, на секунду прикрыв глаза, когда Люмьер язвительно хмыкнул:         — Знаешь, Джером, со всем уважением, но я не уверен, что ты разбираешься в политике, учитывая, в каких именно интригах и махинациях участвуешь сам. Ты же на самом деле понимаешь, что ваш план заведомо провальный. Ведь понимаешь, Джером? — в ответ я лишь издал тихий усталый стон, вяло разглядывая Люмьера в ответ. — Но ты не обязан в этом участвовать и самолично класть голову на эшафот. Мало того — у тебя появилась возможность получить от жизни все, чего только пожелаешь. Зачем ты упираешься?!          — Люмьер… — прошептал я.         — Подумай еще раз, Джером. — настойчиво потребовал он.         — Я не уеду. — я шмыгнул носом. Дебильная привычка.         — Неправильно. — давил Уолдин. Я почувствовал, как пальцы в моих волосах слегка сжались.         — Нет… — слабо протестовал я.         — Джером…         — Я сказал: нет.          Люмьер может устроить второй заход дробления моей психики на мелкие кусочки, но мой ответ не изменится.         Чужое лицо неодобрительно напряглось:         — Ты делаешь неверный выбор.          Возможно, он был прав. Но это единственный вариант, который имел место на существование в моей жизни.         — Тогда сбеги вместе со мной. — вяло предложил я. Люмьер, почему-то не ожидая такой инициативы, забавно проморгался, выпуская меня из своих объятий. — Теперь понял? — криво усмехнулся я.         Я поежился, быстрым, воровским движением пряча руки глубоко в карманы. Уже не рассчитывал услышать ответ на свое предложение, когда Люмьер сказал:         — Хорошо. — он уверенно кивнул, отступая на шаг. Как жаль, что я ему не верил. — Давай сбежим. Я согласен.         — Вранье. — по моему лицу невольно и совсем неоправданно расплылась жизнерадостная улыбка. Все казалось таким комичным. Мне подумалось, что, наверное, я уже сошел с ума.         — Я никогда тебе не врал. — настаивал Люмьер. Стоило признать, весьма убедительно.         — А сейчас врешь, по глазам вижу. — отчитал я. Оперевшись о стену, я приложился к ней затылком. Сглотнув, понял, что от переохлаждения мне начинает болеть горло. — Ты просто не сумеешь протащить меня по переходу без моего добровольного согласия, но, стоит нам оказаться в Центре, ты оглушишь меня в удобный для тебя момент, погрузишь на судно, чирканув какую-нибудь пошлую записку. — вновь шмыгнув носом, я простонал карикатурно-издевательским тоном: — “Прости за все, если сможешь, и будь счастлив”. И останешься менять Октавию, ведь спасти нашу страну под силу только Киллиану и тебе. Я прав?         Люмьер обреченно вздохнул:         — А ты оставил мне другой выбор?          — У тебя есть чувство долга, которое ты ставишь превыше всего, совершенно не учитывая, что у меня оно тоже есть. — измученно выдохнул я какой-то скороговоркой: — Я сделал свой выбор и если он включает мою смерть, тебе придется это принять. И Скэриэл здесь ни при чем, но можешь винить его, если тебе так удобно.         — Мне было бы удобно, если бы ты не был таким упертым. — твердо сообщил Люмьер. Он принялся шарить по карманам и отстраненно я готовился увидеть портсигар, но Люмьер достал перчатки, принималось методично их натягивать.         — Или если бы мы сейчас находились на территории Центрального района. — подытожил я, наблюдая за ним.         — Киллиан опередил меня со своим признанием. Все… — он обреченно развел руки в стороны: — должно было пройти не так. Я опоздал.         — Или он поторопился. — моментально отозвался я. — Вы оба слишком торопитесь.         — Тебе придется оставить это мнение при себе. — холодно отрезал Уолдин. — Мы знаем, что делаем. — он раздраженно закатил глаза, сообщив: — Договориться и убедить в свой правоте наследника империи мне оказалось проще, чем тебя.          — Извини, что доставил столько неудобств. — нерешительно начал я, на что Люмьер лишь  презрительно усмехнулся. — Я никогда не хотел быть твоей проблемой.         — Жаль, до меня поздно доходит. — грустно улыбнулся Уолдин. Его лицо казалось таким красивым, но неживым, словно мраморная статуя. — Я слишком к тебе привязался.         — Люмьер… — я мотнул головой, подступая ближе к Люмьеру и обессиленно цепляясь за чужое пальто. Мягко взяв меня за запястье, он убрал мои руки от своей одежды. — Тебя можно любить просто так. — сорвалось незапланированное признание с моих губ. — Геройствовать не обязательно.         — Ты, наверное, даже не представляешь, насколько лицемерно это от тебя звучит. — по голосу было слышно, что он тоже был вымотан нашей встречей. Мне было все равно, как это звучит. Я просто надеялся, что когда-нибудь он поймет смысл моих слов.         Мы затихли, разглядывая друг друга. Скользя вязким взглядом по чужому лицу, в голове пронеслась до абсурдности безжалостная и неуместная мысль: неужели я никогда больше его не поцелую?         — Ненавижу, когда ты так на меня смотришь. — вырвал меня из размышлений Люмьер.         — Мне жаль, что мы не смогли. — еле слышно признался я.         — Да… — мрачно усмехнулся он. — Мне тоже. Я правда верил, что что-то получится. Кто-то же должен был. А сейчас даже смешно. — он отрешенно  провел рукой по шее. — Глупо получилось.         — Люмьер…         — Это лишнее. — протестующе качнул головой он, сжав губы в тонкую линию. — Я больше ничего не могу для тебя сделать. Пожалуй, пришло время прощаться.         — Я не хочу, чтобы ты думал, что все было зря. — мой голос предательски дрожал.         — А я не хочу сейчас всего этого слышать. — резко оборвал меня Люмьер. — Ты ясно дал мне понять, что все кончено и твои печальные взгляды и душераздирающие напутствия только еще больше ухудшают обстановку. Слышал фразу “Долгие проводы — лишние слезы”?         Наверное, Люмьер чувствовал себя отвергнутым. Он ведь не стал первым выбором и для меня.         — Я этого не хочу, Люмьер. — настаивал я.         — Больно много всего ты не хочешь в последнее время. Или не можешь. — я открыл было рот, но Люмьер меня перебил: — Хватит издеваться Джером, это становится невыносимо. Нам пора расходиться. Ты же, вроде как, торопишься, не забыл? Скэриэл приезжает. — он наигранно-добродушно вскинул брови: — Не заставляй его ждать.         Люмьер был прав, время действительно поджимало, но это было последним, что меня сейчас волновало. Наверное, Люмьер вообще много в чем сегодня оказался прав.         Люмьер выглядел разбитым и изможденным. Наверное, как и я.          Меня накрыло чувство нереальности, я никак не мог понять, что должен отпустить Люмьера. Наверное, мне стоило быть благодарным за то, что в моей жизни когда-то было что-то столь ценное, но я чувствовал только душераздирающую, всепоглощающую боль.         — Люмьер… — вновь начал я, но Люмьер, устало прикрыв глаза, выставил ладонь вперед, пресекая мою очередную попытку объясниться. Я вдруг понял, что, если не скажу сам, это сделает Люмьер. Я, кажется, уже исчерпал запас его терпения. До боли прикусив губу, я потупил взгляд, несколько раз судорожно кивнув: — Прощай, Люмьер.          Я не был уверен, произнес ли слова вслух. Казалось, что-то настолько ужасное просто не могло слететь с моих губ.         Люмьер, тяжело вздохнув, грустно мазнул взглядом по моему лицу, на секунду задержавшись на губах, прежде чем развернуться на пятках, широкими, уверенными шагами увеличивая между нами дистанцию. Мне хотелось окликнуть его, догнать, вцепиться в одежду и умолять не уходить, но я стоял, как вкопанный, крепко сжав кулаки и провожая темную фигуру взглядом, пока она не скрылась в дверном проеме. Задержав дыхание, я считал чужие удаляющиеся шаги, пока они не затихли вовсе.         Глаза защипало. Стиснув челюсти до зубной боли, я бессильно сполз по стене и забился в угол, все смотря в проем, в котором исчез Люмьер.         Практически моментально я потерял ощущение пространства, пока сердце отбивало в груди бешеный ритм, словно стараясь вырваться из груди и рвануть вслед за Люмьером. Резко стало удушающе жарко. В ушах зазвенело и, кажется, даже зрение замылилось. По телу пробежала неприятная, липкая дрожь.         В груди невыносимо жгло. Казалось, что мои легкие залило бетоном. Меня начало нехило потряхивать, будто я только-только вышел из теплого помещения на морозную улицу, а не околачивался в заброшенном здании последний час.          От рефлекторных спазмов, показалось, что меня сейчас стошнит. Содрогаясь в беспомощных судорогах, я изможденно раскрывал рот в попытках добраться до свежего воздуха, но у меня все никак не выходило сделать спасительный вдох. На грудь ужасно давило, словно меня прижало могильной плитой. Сжимая в кулаке кофту, я пытался оттянуть ее от кожи, будто причиной моего состояния могла оказаться поганая ткань. Казалось, она приросла намертво. Мимолетно я обрадовался, что такими темпами задохнусь, но, конечно, мое тело не даст мне умереть такой глупой смертью.         Мне хотелось, чтобы все закончилось. Сейчас я даже не понимал, ради чего мне стоит жить. Да и жить мне тоже уже не хотелось. У меня не было ни одной идеи, как я буду существовать с нашими общими воспоминаниями, зная, что моя жизнь когда-то была такой.         Никак не мог понять, когда Люмьер ушел. Минуту назад? Час? Два?         По щекам беспрерывно текли горячие дорожки слез, которые я не успевал вытирать промокшими рукавами. Наконец получилось судорожно втянуть воздух, но это принесло мне лишь глубокое разочарование.          Я старался сдержать подступающую истерику, убеждая себя, что ничего страшного и непредвиденного не случилось, но у меня не получалось — мне казалось, я потерял все, что было мне дорого и что еще имело значение. Прикрывая голову руками, я вцепился в волосы, раскачиваясь взад-вперед в попытках хоть немного заземлиться.         Если я с самого начала знал о том, что мы обречены, тогда почему мне было так больно?         Бетонная крошка из-за дождя превратилась в грязь, которую я мусолил под собой, пытаясь вжаться в стену. Хотелось удариться затылком со всей мочи, наказать себя за слабость, за трусость и за то, что, отпустив Люмьера, не было никакой гарантии что я смогу защитить тех, ради кого остался. Наверное, никогда еще в своей жизни я не был таким несчастным и пустым, как сейчас.          В попытках успокоиться и выровнять сбившееся дыхание, из меня вырывались жалобные, скулящие стоны и невнятное, непонятное даже самому себе, бормотание.         В глаза бросилась издевательская надпись на дальней стене. Сейчас мне казалось, что там написано “правых”. Какой пафосный бред. Ничего тупее в жизни не видел. Если правых нет, тогда зачем я отпустил Люмьера? Зачем дал уйти?          Я со всей дури зарядил кулаком по бетонной стене и, не давая себе времени задуматься над благоразумностью своих действий, долбанул еще раз. Было больно, я содрал кожу. Рука тряслась и неприятно пульсировала, быстро онемев, но мне было все равно — хотелось хоть немного заглушить свое эмоциональное состояние.          От осознания, что я никак не объясню свою покалеченность Скэриэлу, я горько рассмеялся. Как он посмел залезть в мои мысли даже сейчас?!         Адски разболелась голова. Внутри черепной коробки стреляло белыми вспышками от каждого нового вдоха и шороха, будто кто-то невидимый мучительно медленно вкручивал мне в мозг стальную проволоку.         Весь пыльный и грязный, я наверняка бы сошел за местного бездомного. Я надеялся, что, выйдя на улицу, ливень все с меня смоет, как вдруг вода, словно издеваясь надо мной, перестала хлестать с неба, рассеиваясь по заброшенному зданию оглушающей тишиной, нарушаемой лишь моими всхлипами. Сегодня явно был не мой день.          Мне хотелось написать Люмьеру, позвать, броситься на шею, утыкаясь в чужую кожу, бессвязно сетуя на вселенскую несправедливость и политических фанатиков, которые развалят нашу страну. Хотелось хотя бы на пару секунд почувствовать, что все под контролем, потому что рядом был он. Так привык полагаться на его поддержку и незримое присутствие в моей жизни, что не мог даже осознать наше расставание, мысленно разделяя моегоЛюмьера и человека, который уже много месяцев толкает Хитклифа в пропасть. Понимание, что вся эта политическая круговерть, заваренная Люмьером, началась задолго до нашего романа, дарило мне гнетущее чувство безысходности.         В глубине души я все еще наивно лелеял надежду, что все случившееся сегодня было не взаправду, но сам понимал, что не смог бы выдумать такого абсурда даже в лихорадочном бреду.          Наконец, затихнув, я уставился стеклянным взглядом в пустоту. С удивлением обнаружил, что практически не чувствую ног в ботинках — обувь промокла, как и значительная часть моей одежды, и я продрог. Было ужасно холодно и сыро, как в склепе.          Я не представлял, где найду силы, чтобы подняться. Понимая, что когда-нибудь мне придется это сделать, я тянул время, как мог.         Почему-то я был уверен, что Скэриэл раскроет наше тесное общение с Люмьером раньше, чем все между нами закончится любым другим образом. Тем более, что Скэриэл подозревал о интригах с Уолдином за его спиной еще до того, как мы начали по-настоящему сближаться. Забавно, что этого так и не произошло.          А может, Скэриэл все это время знал?          Нет, этого не могло быть. Скэриэл не желал делиться даже своими самыми нелюбимыми игрушками и за такое предательство он бы меня точно убил, показательно и жестоко. Никакие “связи с реальностью”, общие воспоминания и поездки к Ноэлю меня бы уже не спасли. Легкость и беззаботность этой мысли, в другое время, ужаснула бы меня, но не сейчас.         В голове, помимо разрастающейся мучительной боли, царила кромешная пустота. Тихо всхлипывая, я периодически шмыгал носом, параллельно пытаясь остудить разгоряченное лицо о грязную бетонную стену.          Тело ощущалось неестественно тяжелым, неповоротливым и чужим. Возможно, у меня подскочила температура — все вокруг казалось до одури нереальным, а дыхание было горячим и тяжелым, как при горячке. Я даже не до конца отдавал себе отчет в том, что нахожусь все в том же заброшенном здании, где я потерял человека, которого, кажется, любил. Я, как мог, запрещал себе об этом даже думать.          Встряхнув онемевшую руку, которую уже волнообразно покалывало, расплываясь болью и неприятным, воспаленным жаром на все запястье, я принялся отстраненно разглядывать темную запекшуюся кровь на костяшках. С удивлением отметил, что за окном уже успело стемнеть.          Я боялся проверять телефон. Если меня искали, а так, вероятно, и было, мне придется выдумывать убедительные отговорки, а сил у меня на это не было. Казалось, голова сейчас взорвется и функционировать даже на физическом, не то, что ментальном уровне, сегодня я уже способен не был. Да и какое оправдание, в сущности, я мог придумать? Меня долго не было, рука разбита, а на лице, вероятно, полный презрения и ненависти ко всему миру, взгляд, который вряд ли получится контролировать.          На окраине сознания замаячило безжизненное желание — хотелось  со всей дури заехать Скэриэлу по лицу за все то, что мне пришлось из-за него пережить и от чего отказаться. Фантазируя о неправдоподобно-напуганном чужом выражении лица и карикатурно прижатым к ушибленному месту пальцам, из меня вырвался горький смешок. Я не считал себя жестоким, но фантазии о Скэриэле, сплевывающем кровь, принесли мне мимолетное чувство удовлетворения, которое тут же кануло куда-то в пустоту.          Я чувствовал себя беспроглядной, беспросветной черной дырой. Пришел к выводу, что мои чувства — это расплата за то, что поверил, что могу быть счастливым. Я больше не думал, что такой человек, как я, на самом деле заслуживает счастья.         Потерять себя оказалось так просто — достаточно было дать Люмьеру повернуться ко мне спиной. Я думал, что сильнее.         В голове мелькнуло тоскливое понимание, что мне пора возвращаться в реальность. Я и так провел на этом грязном полу намного больше времени, чем мог себе позволить.          Я буду в порядке. Может, я уже в порядке.          Наверняка, так и есть.         Горько вздохнув, я предпринял попытку подняться, доверяя обшарпанной стене в качестве опоры куда больше, чем собственному телу. На трясущихся ногах я побрел к выходу из здания, наконец-то прощаясь с успевшим стать таким ненавистным граффити на стене.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!