Часть 10

1 сентября 1998 года — Привет, Гермиона! — поприветствовала Парвати Патил, а Лаванда в шоке отвернулась от зеркала. Она явно не ожидала ее прихода. Парвати сидела в изножье кровати, и Гермиона, очевидно, прервала их разговор, когда вошла в спальню. Судя по широко раскрытым глазам, в которых плескалась вина, они сплетничали о ней. Гермиона натянуто улыбнулась и прошла к своей кровати. — Как прошло ваше лето? — Исходя из того, что мы слышали, не так хорошо, как у тебя, — Парвати присела на корточки, с интересом глядя на Гермиону. Она схватилась за столбик кровати и усмехнулась. — Это правда, что теперь ты предпочитаешь змей львам? Гермиона поморщилась, открыла шкаф, чтобы достать пижаму на ночь. В школе гораздо прохладнее после заката солнца, чем в поместье Малфоя, так что теперь шорты и футболки не подойдут для сна. Она даже не стала их разбирать, так и оставив в расшитой бисером сумочке. Стоило выбрать одежду потеплее: джемперы, юбки, брюки и джинсы, накидки и мантии. Прошли те времена, когда она могла носить блузки в цветочек и летние платья. Красивый оттенок загара, казалось, уже начал бледнеть. Гермиона вытащила пару клетчатых штанов и кофту с длинными рукавами, которые не трогала, наверное, полтора года, с тех пор как засунула их в сундук и поставила его в Норе. Девушка осторожно понюхала их; вещи были чистыми, но пахли старыми книгами и пергаментом. Вполне приятный запах, но, к несчастью, ей очень понравилась цитрусовая отдушка, которыми благоухала одежда после стирки Пипси. — Мне вообще нужно знать, о чем ты говоришь? — спокойно спросила Гермиона. Она положила пижаму на кровать и начала собирать туалетные принадлежности, добавляя к ним сыворотку для волос от Драко. — Мы слышали о произошедшем в поезде, — вмешалась Лаванда. — И? Девочка перестала размазывать ночной крем по лицу и, отвернувшись от зеркала, сосредоточилась на Гермионе. — Мы слышали, ты все лето трахалась с Малфоем. — Я слышала, что вы трахались, и ты залетела от него. Гермиона почувствовала, как внутри все сжалось. — Что? Две подруги обменялись ухмылками и снова посмотрели на Гермиону, они двигались до ужаса синхронно, куда больше, чем Парвати с собственной близняшкой. — Мы не трахались, и я не беременна, — раздраженно поправила их Гермиона. — Где, скажите на милость, вы такое услышали? Она замерла, внезапно осознав, что Падма тоже была старостой и находилась в вагоне старост, когда Рон накричал на нее. Гермиона даже не заметила ее! Сидя в такой близости от Драко и Пэнси и все время ощущая на себе испепеляющий взгляд Рона, она не замечала и не обращала внимания на других старост, даже когда знакомилась с пятикурсниками. Мысленно она была тогда очень далеко, ее школьные обязанности стали уже хорошо знакомой рутиной, которую она могла выполнять на автомате. Это позволяло ей физически присутствовать в поезде, но мыслями оставаться в Уилтшире. — И что тогда было? — Лаванда не смогла удержаться от вопроса. — До нас дошли… слухи. Гермиона подняла брови, ожидая продолжения, хотя на самом деле не понимала, зачем она с ними разговаривает. — Что за слухи? Лаванда и Парвати переглянулись, словно телепатически переговариваясь, поскольку Гермиона понятия не имела, к чему, черт возьми, они клонят. — Мы слышали, что у него весьма интересные… увлечения, — Лаванда хихикнула. — На самом деле, у всего Слизерина, — добавила Парвати. — В подземельях. — В каком смысле увлечения? — Гермиона достала пару трусиков. — Если вы спрашиваете, извращенец ли он или все слизеринцы, то я понятия не имею. Хотя, если вспомнить слова Теодора Нотта в библиотеке, это не совсем правда. Лаванда казалась более чем довольной, в то время как Парвати выглядела разочарованной. — Я же говорила тебе, что это неправда. Как будто Гермиона когда-нибудь заинтересуется этим! Гермиона прищурилась, кладя аккуратно сложенное нижнее белье поверх пижамы. — Чем «этим»? — Ну… — Лаванда вернулась к зеркалу и принялась наносить крем для век. — Ни для кого не секрет, что ты… ну, в общем, ты. Гермиона шагнула к ней, уперев руки в бока. — Что это значит? Лаванда посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась, отчего вокруг глаз появились морщинки. — Я только имела в виду, что некоторые более чувственны, чем другие. Более открыты к своим желаниям, — она повернулась к Гермионе и надула губки. — Ты стала очень симпатичной, не пойми меня неправильно, но я просто не могу представить, что тебе нравится… ну, секс. Ты не кажешься тем человеком, который согласится на что-то авантюрное, — последнее слово она произнесла шепотом, словно Гермиона стыдилась этого. В отражении зеркала Грейнджер заметила, как покраснела и нахмурилась. — С чего ты взяла, что я такая ханжа, Лаванда? — Мы живем в одной комнате семь лет, не говоря уже о том, что я почти год встречалась с твоим лучшим другом, — она пожала плечами. — Я знаю тебя достаточно хорошо. Кроме того, — она повернулась к зеркалу, изучая свое лицо, пока, по-видимому, не осталась довольна состоянием кожи. — Вряд ли в твоих книгах написано, что делать с членом, не так ли? Гермиона, хотя и покраснела от груди до ушей, сохранила невозмутимое выражение лица и невинно спросила: — Укусить? Парвати прикрыла рот ладонью, чтобы сдержать резкий смешок. Лаванда обиженно посмотрела на нее, как бы говоря, заткнуться, и весь юмор улетучился. Патил сразу вскочила с кровати и засобиралась в душ. Гермиона тоже взяла одежду и сумку с туалетными принадлежностями, пока Лаванда убирала зеркало. И девушка намеренно повысила голос, стоило Грейнджер направиться к двери. — Кстати, Рон никогда не был поклонником зубов. Ты ведь исправила свои зубы, да? — она тяжело вздохнула и печально покачала головой. — Полагаю, мне придется выразить ему свои соболезнования. Гермиона рассеянно провела языком по передним зубам и краем глаза заметила, как запаниковавшая Парвати наводит порядок на полках в шкафу, где и так все аккуратно лежало. — Я никогда не видела его член, — призналась она, к явному удовольствию Лаванды. — Но то, что я почувствовала, особо меня не впечатлило. Прими мои соболезнования. Ей было неловко вот так обсуждать друга, но в тот момент, во время этого разговора, Рон не был ее другом. Рон был парнем, с которым они с Лавандой переспали, и в отличие от нее Браун куда более довольна после их «общения». Она оставила Лаванду на грани апоплексического удара и до ужаса смущенную Парвати и направилась в душевую. В любом случае, это было неправдой. Тело Рона было более чем удовлетворительным, и ей не с чем его сравнивать. Но она была честна, когда сказала Лаванде, что не заметила этой его части. Из-за нервов она не смогла заставить себя взглянуть ниже пояса. Гермиона, как ребенок, отвела глаза, когда Рон взялся раздеваться. Она впилась взглядом в потолок, когда услышала лязг пряжки ремня и как расстегнулась ширинка джинсов. Тишину нарушило шуршание ткани, падающей на пол, а Гермиона по-прежнему, как статуя, лежала неподвижно на спине под одеялом, все еще в нижнем белье. Он ничего не сказал о лифчике, а она не предложила снять его, да и, по правде говоря, забыла. Девушка едва почувствовала его обнаженное тело, как Рон быстро сорвал с нее трусики, желая поскорее приступить к делу на случай, если Гермиона передумает. Возможно, виной всему был ужасный секс. Она была так взвинчена, что не позволила себе погрузиться в этот момент и оценить происходящее. Если он действовал в соответствии с ее реакцией, то это ужасно, ведь от нее не было никакой отдачи. Все могло получиться куда лучше, но она этого не так уж сильно хотела. В душе она добавила несколько капель сыворотки в шампунь и перемешала, как советовал Драко. Она надеялась, что тот не решил отомстить ей. Худшим из возможных исходов могло быть облысение. Она бы несильно удивилась, это в его характере — как можно дольше терпеть ее унижение. Он действительно мог наслаждаться этим. Но наиболее вероятным результатом использования сыворотки было то, что ее локоны станут пышными и в то же время послушными, какими были все лето. Гермиона смыла шампунь и с некой досадой отметила, что волосы уже выглядели гораздо ухоженнее. Даже после того, как она высушила их полотенцем, взлохматив на макушке. Она причесалась перед зеркалом, наблюдая, как волосы выпрямляются, а затем снова завиваются, превращаясь в роскошные локоны. Джинни с любопытством наблюдала за ней, и, увидев в отражении рыжеволосую, Гермиона так испугалась, что уронила расческу в раковину. — Привет. — Гермиона улыбнулась и убрала расческу. Она сунула зубную щетку под кран и нанесла на нее пасту. Джинни кивнула в ответ и тоже стала чистить зубы. На минуту воцарилась тишина, было слышно, лишь как щетки движутся по зубам. — Полагаю, ты хочешь поговорить? Гермиона с мятной пеной во рту сказала приглушенно: — Конечно, я хочу поговорить с тобой, Джин, — она прополоскала рот. — Но ты хочешь поговорить со мной? — она повернулась к ней лицом, прислонившись бедром к раковине. — Ты не сказала Рону, где я была, — утверждение, а не вопрос. Джинни сплюнула и прополоскала рот, качая головой. — Я рассказала маме, — ответила она, затем вытерла губы полотенцем. — Она подумала, что Рону не стоит об этом знать. — Он взрослый, — сухо сказала Гермиона. — Я думаю, он бы прекрасно воспринял эту новость, — она начала собирать вещи и складывать их в сумку. — Он через многое прошел. — Не больше, чем все мы, — холодно ответила Гермиона. — Кто из вас получил мое письмо? Джинни пожала плечами, выглядя слегка виноватой. — Я прочитала его. Гермиона подождала, но та не стала вдаваться в дальнейшие объяснения и отправилась в душ. — Джинни, пожалуйста, поговори со мной. Она повернулась, умоляюще глядя на Гермиону. — Я не хочу наговорить того, о чем потом пожалею, — сказала Джинни. — У меня есть право расстраиваться из-за тебя и Гарри. Мне просто нужно время. Гермионе было больно, но она согласилась и отпустила Джинни в душ. 8 сентября 1998 год Гермиона, сидя в библиотеке, просматривала учебники по зельеварению и конспекты последнего занятия с профессором Слизнортом. Стиль преподавания этого человека приводил ее в бешенство, и она поймала себя на том, что тоскует по Снейпу. Он был резок, строг и в некоторых случаях оскорбителен, но абсолютно великолепен в искусстве приготовления зелий. Она знала, что Слизнорт был замечательным учителем, и, несмотря ни на что, она неплохо успевала по предмету, но на прошлой неделе ей хотелось рвать на себе волосы. Рядом стоящий стул отодвинули, и Гермиона заметила это только тогда, когда Живоглот вскочил на стол, прямо на конспект лекции, на котором еще не высохли чернила после внесенных правок. В панике она выдернула из-под его тушки записи. Чернила размазались, а рыжая шерсть на животе частично окрасилась. Она и так перестала трястись над учебой, а тут еще испортились конспекты (хоть и не очень подробные). Где была ее голова? Гермиона вернулась в школу, чтобы заниматься и готовиться к экзаменам. Предполагалось, что это будет легко — этакая передышка, кульминация последних семи лет, возможность применить все полученные знания на практике. Она знала, что и для чего делает. За войну ничего не изменилось. Или изменилось? — Дыши, Грейнджер. Драко вальяжно расселся, закинув ноги на стол, соответствуя бывшему амплуа придурка, которому все позволено. Или он до сих пор им был. Честно говоря, она уже ни в чем не уверена. — Что ты здесь делаешь? Он придвинул ее беспорядочные записи поближе и поморщился. — Видимо, исправляю твои ошибки, — он открыл сумку и достал блокнот и текст, затем потянулся за пером Гермионы. Он сравнил их, исправляя записи девушки там, где это было необходимо. — Не слишком ли рано ты выдохлась? — спросил он, торжествующе ухмыляясь, когда решил полностью переписать ее текст. — Если бы ты была такой же рассеянной до войны, я бы легко стал лучшим в нашем классе. — Как жаль, что я не была, — съязвила Гермиона, наклоняясь вперед и пододвигаясь к нему вместе со стулом. Она внимательно наблюдала за Драко, который почти слово в слово переписывал свои записи, которые — она неохотно признала — имели куда больше смысла, чем ее. В последнее время его почерк стал намного аккуратнее, чем у нее. Вообще удивительно, что он разобрал написанное. Однако его терпение и готовность помочь приводили ее в бешенство. Она не хотела, чтобы ее жалели, чтобы о ней заботились — он и так уже достаточно сделал за лето, и она все ждала, когда он потребует возвращение долга. Конечно, когда-нибудь это произойдет. Он сам сказал, что ничего не делает без выгоды для себя. Драко сварил ей зелье, и Гермиона составила ему компанию, но это слишком мало, чтобы этим ограничиться. Не говоря уже о той бомбе, которую он сбросил неделю назад, почти поцеловав ее, а затем сказав, что хочет ее. Она отчаянно ждала, что отношения между ними снова станут прежними. Она хотела какой-то стабильности, даже если это будет означать, что парень рядом с ней вернется к жестокому, жалкому мальчишке, который плакался отцу при любой проблеме. Скорее всего, война изменила его. Было глупо думать, что она не затронула всех в той или иной форме. Но что касается Драко… война во многом закалила его, заставила повзрослеть… но также стать мягче. Драко путал ее. Как один человек мог быть настолько противоречивым? Справедливо жестокий и злобный по отношению к отцу, которого он боготворил всю свою жизнь, добрый и отзывчивый по отношению к девушке, которую он всегда ненавидел за то, что она магглорожденная и во всем лучше его. Он сказал, что перестанет притворяться, что она ему не нравится, но когда она вообще начала ему нравиться? Все это было притворством — так должно было быть. Не было такого мира, в котором его внезапная привязанность к ней была бы правдой, и Гермиона ненавидела его за то, что он заставил ее даже просто задуматься об этом. — Ты можешь перестать и начать называть меня грязнокровкой? — выпалила она и по тому, как Драко дернулся, словно от удара, поняла, что тот совершенно не заметил ее молчаливого возмущения. — Перестань держать меня в напряжении. Драко лениво закатил глаза, но, казалось, его немного задели ее слова. Однако он прекрасно справился с этим, как и с каждым ее выпадом в его сторону. В поместье они пришли к перемирию, но теперь, когда они вернулись в школу, она понятия не имела, как к нему относиться. Особенно после того, как Драко признался, что она ему нравится. Что он ее хочет. Она просто не могла понять, как его признание могло быть правдой. Нравилась ли она ему назло родителям, или он пытался загладить свою вину за то, что долгие годы издевался над ней? Каким бы искренним он ни казался последние несколько месяцев, она полностью ему не доверяла. Она по-другому начала относиться к нему? Абсолютно. Но это не означало, что они могли испытывать друг к другу симпатию. — Я больше не использую это слово, — в его голосе слышалось нарочитое спокойствие. — И не только ради тебя, так что не обольщайся. Гермиона усмехнулась и начала собирать свои вещи, закрывая чернильницу и делая пометку в учебнике зелий. — Но ведь я не изменилась, — не давая себе времени подумать о том, что она делает, девушка бросила все на деревянный стол и закатала рукав белой рубашки, показывая слово, вырезанное на коже. — Раньше ты говорил его постоянно. Что изменилось? Взгляд Драко метнулся к шраму, но он никак не отреагировал на это зрелище. — Во-первых, я видел твою кровь. Она ничем не отличается от крови любого другого человека, — он огляделся, чтобы убедиться, что они одни, а затем начал делать немыслимое. Гермиона уставилась на него широко раскрытыми глазами, когда он снял школьный свитер и расстегнул манжету левого рукава, а затем начал закатывать его до локтя. — Что ты делаешь? — панически спросила она и лихорадочно огляделась по сторонам. — Я, — начал он, решительно приподнимаясь на локте. Он положил руку на стол перед ней, но она не сводила глаз с его лица. — Я показываю тебе, что ты не единственная, у кого есть отметины, которых стоит стыдиться. Из чистого любопытства она опустила взгляд на его руку. Голову змеи она уже видела, но при виде всей метки в животе возникло странное чувство. Это не жалость, но и не отвращение, и даже не гнев. Она испытывала все эти чувства, но не к нему. Он был еще ребенком, когда принял метку. Ее гнев, жалость и отвращение были направлены на его родителей, которые подтолкнули его к этому. В каком отчаянии они были, чтобы заставить своего единственного ребенка пожертвовать жизнью ради идеологии и ложного бога, обреченных на провал? — Я не стыжусь этого, Драко, — пробормотала она и провела пальцами по грубым рубцам. — И ты не должен стыдиться. Ни один из нас не получил их по своей воле. Сухожилия на его запястье напряглись, когда он сжал кулак, ее слова стали для него неожиданностью. — Почему ты думаешь, что я этого не хотел? Ты признала, что я привык называть тебя так… и смею добавить, делал это абсолютно по своей воле, — он поправил рукав и застегнул манжету, но оставил свитер лежать скомканным на столе рядом с Живоглотом. — Знаешь, раньше я желал тебе смерти. — Уверена, так и было, — она кивнула. — А я мечтала, чтобы тебя затоптало стадо кентавров, но вот мы здесь. Гермиона отвела взгляд от его руки, решив поймать тусклый свет библиотеки в потрясающе красивых серых глазах. — Что бы сказал твой отец, если бы узнал, что ты заигрываешь со мной? Свет лампы отразился в его глазах, которые непроизвольно прищурились. — На самом деле мне все равно, что он скажет, — пробормотал Драко. Затем, решительно прочистив горло, добавил: — Если на то будет воля Мерлина, его приговорят к пожизненному заключению в Азкабане. Гермиона нахмурилась. — Его преступления были настолько вопиющими, что он заслужил гнить в камере до конца своих дней? Драко провел рукой по волосам и с тихим вздохом откинулся на спинку стула. — Мой отец сделал неправильный выбор и не один, — спокойно сказал он, не сводя глаз с Живоглота, в то время как желтоглазый изучал его в ответ. — Я устал платить за них. Пока она размышляла над этим, Драко собрал ее только что написанные и старые с пятнами чернил заметки в аккуратную стопку и вернул ей, положив сверху перо. Он порылся в своей сумке, достал книгу по Чарам и конспекты, а затем выудил волшебную палочку. Драко поймал ее прежде, чем та успела скатиться со стола. Он рассеянно крутил ее в пальцах, погрузившись в свои мысли. — Она уже слушается тебя? Ее вопрос заставил его прийти в себя, и он перевел взгляд с палочки на девушку. — Пока нет. — Ты не уничтожил ее, — заявила Гермиона, хотя это было совершенно очевидно и не требовало внимания. — Я уничтожу, если она не поддастся в ближайшее время. Гермиона позволила себе закатить глаза. — Ты не уничтожишь ее. Для тебя она имеет сентиментальную ценность. Драко фыркнул. — Вовсе нет. — Если бы это было правдой, ты бы уничтожил… Как ты ее назвал? Предательская палочка? — она заметила, как он крепче сжал рукоять как от разочарования, так и из чувства собственничества. — Может, тебе просто нужно снова заслужить ее преданность? — Заслужить? — недоверчиво переспросил он. — Поттер заслужил ее, просто обезоружив меня. — Да, но у Гарри не было сомнений, — ответила она, заработав раздраженный взгляд Драко. — Гарри всегда сражался за одну сторону, а ты… ты колебался. Драко осторожно коснулся ее подбородка кончиком палочки. — Интересный вывод, Грейнджер. Пять баллов Гриффиндору. Гермиона тихонько хмыкнула. — Это возможная теория, — продолжила она. — Большинство волшебных палочек сохраняют привязанность к своему первоначальному владельцу. Я уверена, тебе просто нужно время, чтобы привыкнуть к ней, а ей — к тебе, — она замолчала, оценивая его настроение, скованность, которая, казалось, всегда присутствовала в его позе, когда речь заходила о чем-то серьезном. — Если, конечно, ты уже… окончательно определился. Драко ухмыльнулся, но это не отразилось в его взгляде. — Я всегда все подвергаю сомнению. 10 сентября 1998 год В ту ночь Гермиона должна была дежурить вместе с Энтони Голдстейном, но тот заболел, и она с радостью взяла на себя ответственность сделать все самой. Она не знала, было ли это из-за послевоенного настроения в замке или родители предупредили детей о том, чтобы они вели себя хорошо, но с начала семестра ни один из старост не вычел баллы и не назначил задержание после уроков. Гермиона была уверена, что справится в одиночку, и даже радовалось тому, что Живоглот оставил её, хотя следовал за ней, как тень, с тех пор, как его забрали из Норы. Он всегда был ласков с ней, но чаще всего держался отчужденно. Будучи по натуре очень независимым существом с острым умом, он так непривычно стал навязчивым из-за долгой разлуки. Но теперь, казалось, Живоглот понимал, что опасность больше не подстерегает за каждым углом. Ему не нужно было быть настороже и красться по замку — теперь он мог просто жить своей жизнью в качестве фамильяра волшебницы, и его это устраивало. Однако, что его не устраивало, так это то, что Рон вызвался патрулировать вместе с Гермионой в тот вечер. Между этой парой не осталось ни грамма любви, они лишь терпели друг друга, в лучшем случае, на протяжении многих лет, и Живоглот всем своим видом показал безразличие к Рону, когда вышел вслед за хозяйкой из гостиной. Кот бежал впереди них, на тот момент зная дорогу наизусть, и лишь изредка обвивался исключительно вокруг ног Гермионы. Для Рона не имело значения, что, будучи старостой школы, он не обязан патрулировать, поскольку они с Ханной теперь отвечали за старост курсов. К большому огорчению Гермионы, он настоял на том, чтобы присоединиться к ней, поскольку это хорошая возможность «поговорить». Гермиона избегала всех тем, если только они не касались учебы и их обязанностей, но в тот вечер он был настойчив, как всегда, а ей все еще нужно было завершить обход первого этажа и подземелья, прежде чем она смогла бы вернуться в Гриффиндорскую башню. — Я рассказал маме, — сообщил Рон, выходя из Большого зала. — О том, что ты сделала. Гермиона не удостоила его ответом и вместо этого напрягла слух, чтобы уловить любые признаки озорства первокурсников. — Знаешь, она действительно расстроена, — продолжил он, следуя за ней по пустому коридору. Внезапно ей отчаянно захотелось подышать свежим воздухом, и она побрела к выходу во внутренний двор, Рон с легкостью поспевал за каждым ее шагом. — Мне тоже больно, но тебе до этого нет дела, верно? Ты бросила меня. — Это самое простое решение, которое я когда-либо принимала. Ее целью при расставании было сохранение дружбы. Она рассчитывала, что они могли бы забыть две неловкие недели поцелуев и еще более неловкий секс под одеялом и вернуться к нормальной жизни. Что бы это ни значило. Но Рон сорвал эти планы. Намеренно или нет, но она забеременела от него, и у него даже не хватило порядочности раскаяться в этом. Они не могли вернуться к тому, что было, как бы ни старались и как бы сильно она этого ни хотела. Прежде чем они вышли на улицу, Рон застал ее врасплох, заговорив о Лаванде. — Я подумываю о том, чтобы пригласить ее на свидание. Его слова звучали уверенно, а улыбка — когда она позволила себе поднять на него взгляд — была дерзкой, как на шестом курсе, когда он начал встречаться с ее соседкой по комнате. — Я думаю, тебе стоит пригласить ее. Улыбка Рона погасла, когда план вызвать у Гермионы ревность провалился. Она не ревновала к Лаванде, но и нельзя сказать, что она была этому рада. — Как ты можешь жить дальше, как ни в чем не бывало? — спросил он, с отвращением качая головой. Она запрокинула голову и выдохнула ртом, восхищаясь клубами пара. До конца лета оставалось еще больше недели, но холод замка уже остудил воздух вокруг. — Сейчас не время и не место, Рон. Я занята. — Никто не нарушает комендантский час, и, кроме твоего чертова кота, больше никого нет! — Дело не в этом! Если ты не хочешь обсудить восстановление нашей дружбы, мне неинтересно то, что ты пытаешься мне сказать. Рон раздраженно вскинул руку, кожа лица порозовела. — Я влюблен в тебя, Гермиона! Она со вздохом закрыла глаза, прикрыв их руками. Это было последнее, что она хотела от него услышать. Когда они были вместе, никто не озвучивал своих чувств, но, конечно, ему пришлось это ляпнуть всего через несколько минут после того, как решил возобновить отношения с Лавандой. Она сцепила пальцы за спиной, расправила плечи и посмотрела на него. — Ты не влюблен в меня. Наши эмоции тогда были на пределе, и мы увлеклись. Наши отношения развивались слишком стремительно, Рон. Ты же это понимаешь? — Нет, я этого не понимаю, Гермиона! Не тебе решать, как я к тебе отношусь! — И ты не можешь сердиться на меня, если я не чувствую того же! — парировала она. — Я не должна была с тобой связываться. Со всей этой войной и моими родителями… Боже, Рон, ты когда-нибудь думал, что, возможно, мне сейчас вообще не до этого? Я не знаю, увижу ли я когда-нибудь родителей, не говоря уже о том, смогу ли восстановить их воспоминания! Даже если бы я была влюблена в тебя, ребенок разрушил бы… всё, — она перешла на резкий шепот, чувствуя опустошенность с каждым словом. — Но мы были бы вместе, — в его голосе была мольба. Гермиона глубоко вздохнула и задержала дыхание на секунду дольше, чем было необходимо, закрыв глаза, когда сказала: — Наши отношения не продлились бы долго. То, что не складывается, внезапно не получится, Рон. У нас ничего не вышло бы. Она открыла глаза и увидела румянец на его щеках. — По твоему мнению. В тот момент она не знала, смеяться ей, плакать, кричать или все сразу. Могла ли она вообще сказать хоть что-то, чтобы он понял, что между ними все кончено? Должна ли Гермиона сказать ему прямо, что у нее нет желания любить его и рожать ему детей? — Что ж, если бы я прислушалась к твоему мнению, — начала она горячо, слишком резко, слишком громко для позднего часа. Она дрожала от едва сдерживаемого гнева и холодного ночного воздуха. — Я бы осталась в Норе с твоей властной мамашей, которая донимала бы меня тем, что я случайно залетела, а все потому, что ты не смог наложить чертово противозачаточное заклинание! Любой профессор, который еще не спал, мог услышать ее, или кто-нибудь из учеников, у кого было открыто окно. Возможно, даже домашние эльфы на кухне слышали ее. Гермиона была похожа на сумасшедшую, стоя в траве и крича, как банши. Но это был не профессор, не случайный ученик и даже не Филч, если уж на то пошло. Нет, то, что она услышала позади себя, заставило ее кровь застыть в жилах: пронзительный, едва сдерживаемый смех Пэнси Паркинсон. Они с Роном обернулись и заметили троицу, успешно скрывающуюся до сих пор в темноте на каменной скамье: Пэнси, Тео… и Драко курили косяк, передавая друг другу. Рон уже держал палочку наготове и направил свет на слизеринцев. Гермиона сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, заставляя себя вернуться к разумному уровню возмущения, прежде чем обратить на них внимание. — Что вы здесь делаете? — спросил Рон, направив палочку между прищуренных серых глаз. — Уже комендантский час. — Да ладно, серьезно, ласка? — с этими словами Драко выпустил дым, его левая рука потянулась за спину Тео, чтобы передать сигарету Пэнси. — Если вы не уберетесь в подземелья, я… — Что ты сделаешь? — спросила Панси, грациозно закидывая ногу на ногу, и ее и без того короткая школьная юбка еще больше задралась, обнажая бедра. — Снимешь баллы? Оставишь нас после уроков? Я знаю, гриффиндорцы не слишком известны своим интеллектом, но, конечно, как староста школы и бывший староста курса, ты помнишь, что не можешь снимать баллы у других старост? — ехидно напомнила ему Пэнси. С озорным блеском в глазах она глубоко затянулась и медленно выпустила мятный дым прямо в лицо Гермионе. Она отмахнулась и хмуро посмотрела на наглеющую девушку. Тео взял косяк у Пэнси, затянулся на полсекунды, прежде чем с легкой усмешкой протянуть Гермионе. Она посмотрела на него, но не шелохнулась. Рон шагнул вперед и вырвал сигарету, втоптав в траву. — Осторожнее, — предупредил Драко. — Для тебя это слишком жирно. — Это была моя ошибка, — сказал Тео, выпуская дым и упираясь локтем в плечо Драко. Он прижал другую руку к груди в знак раскаяния. — Я забыл, что мы находимся в присутствии королевской особы. Ты прикажешь отрубить мне голову за мою дерзость, Грейнджер, или, может быть, проявишь милосердие, хотя бы в этот раз? Хотя в тот момент она была справедливо раздражена на всех, шутливое настроение Тео расслабило ее. — Полагаю, я могла бы проявить великодушие. Но я должна поздравить тебя, Теодор, с тем, что в этом году ты первый лишил свой факультет баллов. Ты не староста, так что я имею полное право снять их. Пять баллов — справедливо, согласен? Затем она посмотрела на Драко, и Рон, стоявший рядом с ней, напрягся. — Ты слишком великодушна, — сказал он, неодобрительно посмотрев на друга. — Забирай десять. Нельзя доверять змеям. Ведь так? Рон фыркнул в знак согласия, так крепко скрестив руки на груди, что бицепсы прямо выпирали. — Да, верно. — Иди спать, ласка. — сказал Драко Рону, указывая подбородком на замок. — Я уверен, Грейнджер выполнила свой долг на сегодня. Я прослежу, чтобы принцесса благополучно вернулась в башню, тебе не о чем беспокоиться. — Если ты думаешь, что я оставлю ее наедине с тобой, Малфой… — Она была со мной все лето, — с ухмылкой наполнил Драко. — Как ты думаешь, чем мы занимались? В основном, чтением и спорами, но мгновенная реакция Рона на слова Драко подсказала ей, что он не поверил бы, что их общение было настолько невинным. Уизли бросился на Драко, но Тео вскочил и встал между ними, как будто был личным телохранителем блондина. Хотя Тео был на несколько сантиметров ниже Рона — как, впрочем, многие мальчики, — он нисколько не боялся его. — Ну-ну, Уизли, — глаза Тео были холодными, губы сжаты в тонкую линию, несмотря на веселую интонацию в голосе. — Ты же не хочешь бы, чтобы директриса Макгонагалл пересмотрела свое решение, не так ли? — он щелкнул по значку старосты, и Рон оттолкнул его руку. С ухмылкой, соперничающей с Драко, Тео занял свое место. — Иди, Гермиона, — голос Рона дрожал, он пытался унять ненависть к этой троице. — Я закончу обход. Пэнси фыркнула, покачав головой в ответ на приказ. — Твоему парню стоит поучиться хорошим манерам, Грейнджер. — Он не мой парень, — сплюнула Гермиона, возможно, слишком резко. Услышав это заявление, Рон замер и уставился на нее, в его темных, как ночь, голубых глазах засветилась обида. Недоверчиво усмехнувшись, он повернулся и зашагал прочь от нее и трех довольных слизеринцев. Гермиона почувствовала мгновенную волну сожаления, проследив, как высокая фигура удаляется обратно в замок. Выражение предательства на его лице навсегда отпечаталось в ее памяти, не давая забыть, как ужасно она обошлась с ним. По сути, она предпочла их ему — во всяком случае, именно так он бы это воспринял. Она не могла решить, идти за ним или нет. Гермиона могла бы сказать это повежливее. В конце концов, она все еще любила его как друга и не могла вынести того, что причинила ему боль. Снова. — Иди, — сказал Драко. — Уверен, ты сможешь догнать его, если побежишь. Она оглянулась на них. Все трое спокойно сидели на скамейке с видом превосходства, наслаждаясь разрушением ее отношений. Тогда ее кот-предатель появился из ниоткуда и устроился между Пэнси и Тео. Он посмотрел на нее, его усы дернулись, когда он облизал нос, но он не сделал ни малейшего движения, чтобы покинуть слизеринцев, к которым он никогда раньше не проявлял предпочтений. — Как бы то ни было, я думаю, ты заслуживаешь большего. Гермиона посмотрела на Тео, и Живоглот неуверенно наклонился к его руке, которая чесала его за ухом. — О, заткнись, Тео. Ты меня даже не знаешь. Гермиона хотела забрать кота, но тот залез на колени Тео и занял место между ним и Драко. — Ты был прав, дружище, — сказал Тео, с энтузиазмом сжимая плечо Драко. — С ней гораздо веселее, когда она ругает меня, — он улыбнулся ей. — Я никогда не думал, что буду подчиняться, но ради вас, мисс Грейнджер, я был бы рад попробовать. Гермиона наклонилась, схватила кота и, прищурившись, посмотрела на двух парней. — Вы хотите подчиниться мне? — Да. — Замечательно! Задержите дыхание и не дышите, пока я не заинтересуюсь. Она развернулась и пошагала обратно в замок, а двор наполнил смех трех слизеринцев.