Вернутся к фанфику
И я буду рядом
9 августа 2026, 23:42Дождь зарядил с утра, и к вечеру не утих — только сменил напор на мелкую, въедливую морось, которая пробирала до костей. Чара возвращалась от Омелуума одна. Иллитид-отступник передал ей несколько зелий, способных облегчить симптомы заражения личинкой, и карту подземных тоннелей под Нижним городом — скупая, деловая помощь, за которую он не просил благодарности. Она задержалась у него дольше, чем планировала, и теперь шла через пустеющие улицы, подняв воротник плаща.
Их было пятеро. Она заметила их слишком поздно — отвлеклась на боль в костях, которая снова напомнила о себе тупым, выматывающим гулом. Первый удар пришёлся в спину, между лопаток, и сбил дыхание. Второй — в висок, тяжёлым, окованным металлом сапогом. Она рухнула на мокрую мостовую, и перед глазами вспыхнули искры — не магические, а те, что рождаются от боли. Третий удар пришёлся по рёбрам. Четвёртый — по лицу, разбивая иллюзию, которую она больше не носила, но кожа всё равно лопнула под костяшками чужого кулака. Пятый, шестой — она сбилась со счёта. Где-то на границе сознания мелькнуло воспоминание: латная перчатка, хруст собственной кости, запах факельной смолы. Те же ощущения.
Она попыталась призвать молнию — и не смогла. На запястьях сомкнулись кандалы с глушащими магию рунами. Чей-то голос произнёс: «Господин велел доставить живой». Чей-то смешок. Затем — удар по затылку, и темнота.
Очнулась она в кресле. Богато обставленная комната, высокие окна, герб Врат Балдура над камином. Запястья саднили — её пристегнули к подлокотникам тонкими, но прочными ремнями. Голова гудела, во рту стоял металлический привкус крови. Иллюзия больше не работала — шрамы были открыты, и она чувствовала, как саднит свежая рана на скуле, там, где старый ожог встретился с новым ударом.
Напротив неё, в кресле с высокой спинкой, сидел лорд Энвер Горташ. Нога на ногу. В одной руке — бокал с вином, в другой — её собственный эполет. Он вертел его в пальцах, разглядывая бисер с выражением вежливого любопытства. Увидев, что она открыла глаза, он улыбнулся — обаятельно, почти тепло.
— Очнулась. Хорошо. Я боялся, мои люди перестарались. Они иногда увлекаются, а мне бы не хотелось начинать наш разговор с извинений.
Чара не ответила. Она обвела комнату быстрым взглядом: трое стражников у дверей, маг в углу, герб над камином. Бежать некуда.
— Ты, должно быть, удивлена, — продолжил Горташ, делая глоток. — Я тоже. Когда мои партнёры сообщили мне, что та самая чародейка, которая уничтожила моих конкурентов, — и есть знаменитая Алейн из Сильверимуна, я не поверил. Алейн. Моя дорогая корреспондентка. Женщина, которую я почти уважал. А теперь ты — пешка в щупальцах моего старого знакомого. Какая ирония. Чара сплюнула на пол, во рту стоял терпкий металлический привкус.
Он поставил бокал на стол и подался вперёд.
— Ты думаешь, он тебя защищает? Я уже ставил его на колени. Я заставил его служить мне. Он пилотировал наутилоид по моему приказу, как дрессированная зверушка. Хочешь знать, как я это сделал? Хочешь знать, что он такое на самом деле?
Чара молчала. Горташ усмехнулся и продолжил — почти ласково:
— Я выследил его после того, как он освободился от воли Старшего Мозга. Думал, что сбежал? Нет. Я вернул его в зону действия камня нетерийцев — и он снова стал ручным. Покорным. Полезным. А теперь он — твой Хранитель? Забавно. Я его сломал, а ты его подобрала.
Он откинулся в кресле и развёл руками.
— Но я не держу зла. Я ценю силу, даже когда она направлена против меня. Ты могла бы править со мной. Я предлагаю тебе второй шанс.
Чара подняла голову. Её разбитые губы дрогнули в подобии усмешки.
— Ты говоришь, что поставил его на колени. Но сейчас он все равно свободен — а ты всё ещё цепляешься за власть, которую тебе дали другие. Ты не архитектор, Горташ. Ты временный жилец. И твои хозяева скоро тебя выселят.
Она помолчала и добавила — тише, но оттого не менее жёстко:
— Я когда-то рассматривала тебя как союзника. Но быстро поняла: ты ненадёжен. Импульсивен. И от тебя пришлось бы избавиться.
Улыбка Горташа погасла. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, и в его глазах что-то менялось — не ярость, нет, а холодная, расчётливая злоба. Затем он повернулся к стражникам.
— Приведите её в чувство. Полностью. Посмотрим, останется ли она такой же дерзкой.
Чара закрыла глаза. Где-то внутри — там, где раньше был шторм, — разливалось знакомое фиолетовое свечение.
Воздух в комнате сгустился прежде, чем кто-либо успел понять, что происходит. Не сквозняк — давление, тяжёлое, как перед грозой, когда небо ещё чистое, но внутри уже всё сжимается в ожидании разряда. Стражники у дверей замерли — не в боевой стойке, а неестественно, словно их тела перестали им подчиняться. Один из них попытался поднять руку и не смог. Другой издал сдавленный хрип. Маг в углу открыл рот — и не издал ни звука. Его заклинание, уже начавшее было формироваться на кончиках пальцев, погасло, как свеча под порывом ветра.
Горташ не сразу понял, что происходит. Он обернулся — и увидел, как из теней в дальнем углу комнаты проступает фигура. Высокая, костистая, с бледной, почти перламутровой кожей, которая в свете камина отливала влажным блеском. Лицевые щупальца двигались медленно, как водоросли в тёмной воде. Глаза — глубокие, тёмные — смотрели прямо на него.
Император.
Он не возник из пустоты — он был здесь всё это время, скрытый тенями, невидимый, ждущий. И теперь он вышел вперёд, и каждое его движение было плавным, как у змеи, которая знает, что жертве некуда бежать.
Горташ попытался подняться — и не смог. Его ноги не слушались. Его руки не слушались. Его собственное тело предало его, прикованное к креслу невидимой силой, и он вдруг понял — с ужасом, от которого кровь застыла в жилах, — что это не магия. Это воля. Чужая воля, которая сминала его сознание, как бумагу.
— А, вот и ты, — произнёс он, растягивая слова. — Мой старый знакомый. Мой беглый раб. Признаться, я ждал тебя раньше. Ты заставил свою даму страдать, пока прятался в тенях. Это не очень-то по-рыцарски.
Император не ответил. Его щупальца дрогнули — едва заметно, — но он не двинулся с места. Горташ, казалось, не замечал напряжения, которое сковывало воздух. Он продолжал говорить — всё тем же снисходительным, почти ласковым тоном, каким говорят с непослушным ребёнком.
— Я помню тебя другим. Более... покладистым. Ты так славно пилотировал наутилоид. Так старательно выполнял приказы. Что случилось? Тебе надоело быть инструментом?
— Ты никогда не был моим хозяином, — ответил Император, и его голос прозвучал не в воздухе — в голове, глубоко, резонируя с костями черепа. — Ты был тюремщиком. Разница велика.
— О, безусловно. — Горташ усмехнулся. — Но знаешь, что я понял за эти годы? Тюремщик — это тот, у кого ключи. А у меня были ключи. Я сломал тебя. Я заставил тебя служить. Я могу сделать это снова.
Он повернулся к Чаре, которая всё ещё сидела в кресле, прикованная ремнями, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.
— Но вернемся к тебе. — Горташ кивнул в сторону Чары явно отмечая как ослабло давление. — Все складывается намного интересней, чем я мог предположить. Иллитид пришёл за тобой. Он рискнул всем — собой, своей свободой, своей драгоценной Призмой, — ради тебя. Это... трогательно, и очень-очень любопытно…
Лорд снова посмотрел на Императора, и его улыбка стала шире.
— Ты влюбился. Иллитид, который влюбился. Свежеватель разума, который нашёл себе женщину. Я не знал, что вы на такое способны. Это комплимент, уверяю тебя. Ты превзошёл мои ожидания.
Император молчал. Его глаза, тёмные аметисты, не выражали ничего — ни гнева, ни боли, ни страха. Но Чара, прикованная к креслу, чувствовала то, чего не видел Горташ: давление. Медленное, неотвратимое, как прилив. Император не злился — не так, как злятся люди. Его ярость была иной: холодной, как лёд, и такой же смертоносной и нарастающей. Она просачивалась в сознание, как вода в трещины камня, и расширялась, готовая разорвать всё изнутри.
— Ты говоришь о слабости, — произнёс Император, и каждое его слово падало, как камень в ледяную воду. — Но ты не понимаешь, о чём говоришь. Ты видишь связь — и называешь её слабостью. Ты видишь привязанность — и считаешь её уязвимостью. Это потому, что ты никогда не испытывал ни того, ни другого. Ты используешь людей. Ты покупаешь их. Ты ломаешь их. Но ты никогда не был им равен.
Горташ выдавал нечто похожее на хриплый смех. Кашляющий, грубый смех.
— Равен? Ты говоришь мне о равенстве? Ты, который манипулировал герцогиней Стелманой десятилетиями? Который держал в страхе весь Верхний город? Ты — и вдруг равенство? Не смеши меня.
— Я не говорил о себе, — ответил Император. — Я говорил о ней.
Чара подняла голову. Их взгляды встретились — его, тёмный и глубокий, и её, серебристо-голубой, — и на мгновение в комнате не осталось ни Горташа, ни стражников, ни боли.
Лорд переводил взгляд с одного на другую, и его улыбка медленно гасла.
— Потрясающе, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни капли насмешки, скорее ошеломляющее осознание. — Вы действительно... Я думал, ты просто используешь её. Как использовал всех. Но нет. — Он посмотрел на Чару, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не презрение, не злость, а холодное, аналитическое любопытство. — Она смотрит на тебя и не видит чудовища? Дело не в твоей форме, дело в твоей сущности.
Он откинулся в кресле и медленно, почти задумчиво, покачал головой.
— Знаешь, что самое забавное? Я почти завидую. Ты — иллитид. Ты не должен был обладать ничем, кроме голода. А ты сидишь здесь, защищаешь женщину, которая тебя не боится, и говоришь мне о равенстве. Это... впечатляет. По-настоящему впечатляет.
— Довольно, — прошипела Чара. Её голос был хриплым, но твёрдым.
Горташ перевёл взгляд на неё.
— А ты, Чара Алейн, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Ты, которая когда-то была моим союзником, сидишь здесь с разбитым лицом и защищаешь мозгоеда. Это твой выбор?
— Это мой выбор, — ответила Чара. — И я не жалею.
Горташ поднялся, — и внезапно направился к двери. Стражники, всё ещё парализованные, проводили его взглядами. Лорд уже взялся за ручку двери, когда вдруг остановился. Он постоял так мгновение, глядя в темноту коридора, затем медленно, почти лениво обернулся через плечо.
— Знаешь, Чара, — произнёс он, и его голос звучал иначе, чем минуту назад: без театрального снисхождения, без рисовки. — Я могу приказать своим людям убить тебя прямо сейчас. Могу запереть тебя в самой глубокой яме этого города и забыть о твоём существовании. Могу пытать тебя, пока ты не сломаешься, как сломался твой иллитид. Но всё это не принесёт мне того, что мне нужно.
Он повернулся полностью и прислонился спиной к дверному косяку, скрестив руки на груди.
— У тебя камень Кетерика Торма. Я знаю это. Ты знаешь это. И ты знаешь, что я не могу просто отнять его у тебя — эти штуки работают не так.
Чара выпрямилась в кресле. Её рёбра всё ещё ныли, но она не подавала виду.
— К чему ты ведёшь?
— Я веду к тому, что у нас все еще нет третьего камня. — Горташ говорил спокойно, почти буднично. — Камень Орин. Ты знаешь, где она прячется. Ты знаешь, как до неё добраться. И, полагаю, у тебя есть личные счёты с ней. Важно то, что Орин — помеха. Она неуправляема. Она импульсивна. Она опасна для дела.
Он помолчал, разглядывая свои ногти, затем перевёл взгляд на разбитое лицо Чары.
— Что касается этого, не принимай на свой счёт. Мои люди... — Горташ небрежно обвёл пальцем её синяки — и внезапно осёкся.
Воздух в комнате вдруг стал не просто плотным — он стал свинцовым, как будто само пространство сжалось до размеров этой единственной комнаты, и весь его вес обрушился на плечи присутствующих. Стражники, всё ещё парализованные, издали сдавленные хрипы. Маг в углу сполз по стене, зажимая уши ладонями — из его носа потекла тонкая струйка крови. Свечи в канделябрах не погасли — они припали к фитилям, словно испуганные звери, и пламя съёжилось до крошечных синих точек.
Император не шевелился. Он по-прежнему стоял у дальней стены. От него исходила волна — тяжёлая, удушающая, — и она давила на всё вокруг. Книги на полках задрожали. Бокал Горташа, оставленный им на столе с оглушающий звоном треснул и разлетелся осколками. Герб Врат Балдура над камином пошёл трещиной.
Лорд отдёрнул руку от лица Чары, словно обжёгшись. Он не хотел этого — его тело среагировало само, инстинктивно, подчиняясь древнему, животному страху, который был старше любой магии. Он отступил на шаг, затем на другой, и в его глазах — впервые за весь вечер — мелькнуло что-то, чего Чара никогда раньше не видела. Не злость. Не презрение. Страх.
— Убери руку, — произнёс Император. Это был не голос. Это была мысль, которая вонзилась в сознание, как клинок, — короткая, точная, не допускающая возражений. — Ещё раз коснёшься — и я не буду ждать, пока ты договоришь. Ты умрёшь раньше, чем твои люди успеют моргнуть. Раньше, чем твой камень успеет тебя защитить. Раньше, чем ты поймёшь, что уже мёртв.
Горташ сглотнул. Его рука, только что касавшаяся синяков Чары, безвольно повисла вдоль тела. Он попытался вернуть на лицо усмешку — и не смог.
— Я понял, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, без прежней самоуверенности. — Я понял.
Давление исчезло так же внезапно, как появилось. Свечи выпрямились. Книги замерли. Тишина вернулась в комнату — но теперь она была другой. Звенящей. Наполненной только что пережитым ужасом.
Чара, всё ещё прикованная к креслу, медленно выдохнула. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Но не от страха. От чего-то другого.
Горташ скрестил руки на груди.
— Что ж… теперь, когда ты здесь, а твой иллитид стоит у меня за спиной, я понимаю: силой от тебя ничего не добиться. Ты не из тех, кого можно запугать парой ударов. И мёртвая ты мне не поможешь — не укажешь где камень Кетерика. А пытать тебя дальше — только злить твоего защитника. — Он коротко кивнул в сторону Императора. — Я прагматик, Чара. Я не воюю ради войны. Я воюю ради результата.
Он шагнул ближе, и его голос стал тише, жёстче.
— Поэтому я предлагаю тебе сделку. Ты добудешь камень Орин. И мы встретимся снова — и либо заключим союз, либо сразимся за третий камень на равных. Без ловушек. Без похищений. Просто двое игроков за одной доской.
Он остановился в нескольких шагах от её кресла и посмотрел ей прямо в глаза.
— Это честное предложение.— Горташ коротко кивнул.— Так что давай решим дело цивилизованно.
Чара молчала. Её глаза, серебристо-голубые, изучали его лицо — каждую черту, каждую тень. Она думала. Просчитывала. И где-то на границе её сознания она чувствовала присутствие Императора — не слова, не мысли, а просто ощущение: он ждал. Он доверял её решению.
— Ты предлагаешь мне перемирие, — произнесла она наконец. — После того, как твои люди избили меня. После того, как ты держал меня в цепях и угрожал. После всего, что ты сделал с ним. — Она кивнула в сторону Императора. — И ты называешь это честной сделкой?
— Я называю это необходимостью, — ответил Горташ. — Ты умна. Ты понимаешь, что война на два фронта невыгодна ни тебе, ни мне. Орин — дикий зверь. Она опасна для всех. Убери её — и мы сможем говорить о будущем. Или не говорить. Выбор за тобой.
Чара перевела взгляд на Императора. Он не шевелился, но она знала: он слышит каждое слово. И он не вмешивается. Потому что это её бой. Её решение.
— Хорошо, — сказала она. — Я добуду камень Орин. Но никаких гарантий я тебе не даю. Ты предал меня однажды — предашь и во второй раз. Я не заключаю с тобой союз, Горташ. Я соглашаюсь на временное перемирие. А когда у меня будут камни, мы встретимся на равных. И тогда посмотрим, кто из нас архитектор, а кто — временный жилец.
Горташ усмехнулся — на этот раз почти искренне.
— Договорились. — Он повернулся и направился к двери. — Удачи с Орин. Она тебе понадобится.
— И да, Император. Передай привет Старшему Мозгу, когда увидишь его. Думаю, вы скоро встретитесь.
Он вышел. Дверь закрылась. Путы на запястьях Чары ослабли, и она поднялась — медленно, потому что рёбра всё ещё ныли. Император стоял неподвижно, глядя на дверь, за которой исчез Горташ, и его щупальца дрожали — теперь уже заметно, не от страха, а от сдерживаемого напряжения.
— Ты позволил ему уйти, — сказала Чара.
— Да, — ответил он. — Он ещё пригодится. Или умрёт позже. Сейчас важнее другое.
Он повернулся к ней и встретился с ней взглядом.
— Ты в порядке?
— Теперь — да. — Она коснулась пальцами разбитой скулы и поморщилась. — Иллюзия больше не работает. Придётся привыкать.
— Тебе не нужна иллюзия. — Его голос прозвучал тихо, почти нежно. — Ты такая, какая есть. И этого достаточно.
Она усмехнулась — одними уголками губ.
— Ты говоришь это каждой женщине, которую спасаешь от похитителей?
— Только тебе.
Они вышли из особняка через чёрный ход — Император знал дорогу, и Чара не спрашивала откуда. Дождь всё ещё шёл, мелкий и холодный, и капли тут же принялись смывать кровь с её разбитой скулы, смешиваясь с водой на воротнике плаща. Она остановилась, прислонившись спиной к сырой кирпичной стене, и на мгновение прикрыла глаза, переводя дыхание.
Император стоял рядом. В тусклом закатном свете его кожа отливала перламутром, а щупальца двигались медленно, почти успокаивающе. Он молчал, но она чувствовала его взгляд — он осматривал её, оценивал повреждения.
— Дай мне руку, — произнёс он.
Чара протянула ему запястья — те самые, что ещё недавно были стянуты ремнями. Кожа на них покраснела и припухла, кое-где выступили капли крови. Император взял её руки в свои — длинные когтистые пальцы двигались осторожно, почти невесомо. Одно из щупалец скользнуло по её запястью, и Чара почувствовала лёгкое, прохладное покалывание. Боль начала отступать, словно её вытягивали из-под кожи, сменяясь тупым, терпимым теплом. Краснота поблёкла. Кровь перестала сочиться.
Она наблюдала за ним — за тем, как он сосредоточен, как его щупальца движутся с той же точностью, с какой когда-то, должно быть, двигались пальцы Балдурана, перебиравшего карты или письма. В этом было что-то почти интимное — не исцеляющая магия в привычном смысле, а тихая, бережная забота.
— Ты мог бы просто сказать мне, куда идти, — произнесла она.
— Мог бы, — согласился он, не поднимая глаз. — Но ты ранена.
— Это не первый раз.
— Знаю. — Он наконец посмотрел на неё. — Но теперь я здесь и я больше не допущу чтобы кто-то причинил тебе вред. На кону слишком многое.
Он отпустил её запястья, и она проверила пальцы — двигались свободно, боли почти не осталось. Затем он коснулся щупальцем её скулы — там, где старый ожог встретился с новым ударом. Прикосновение было прохладным и лёгким, как дуновение, но она почувствовала, как отступает саднящая боль, как закрываются мелкие трещинки на коже.
Внезапно он покачнулся — едва заметно, но она уловила это движение. Его щупальца дрогнули, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на напряжение.
— Призма? — взволновано спросила женщина.
— Да. Старший Мозг давит сильнее, когда я остаюсь снаружи. Я не могу быть здесь долго.
— Тогда возвращайся.
— Ещё минуту. — Он провёл щупальцем по её скуле в последний раз, и прикосновение это было почти невесомым. — Я не мог не прийти.
— Я знаю. — Она чуть улыбнулась, одними уголками разбитых губ, где только что влажно скользнуло щупальце.
Он склонил голову — старый, почти человеческий жест, сохранившийся сквозь столетия, — и начал таять, растворяясь в тенях, пока только фиолетовый отблеск в её сознании не напомнил о том, что он всё ещё здесь. Чара осталась одна под дождём — с исцелёнными запястьями и тихим, ровным теплом внутри.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!