Вернутся к фанфику
Алейн: Все зря
9 августа 2026, 20:24Записка была короткой: «Я знаю, кто ты. Приходи сегодня в старую библиотеку восточного крыла. Одна».
Чара прочла её дважды. Никто из придворных не пользовался такой бумагой. Никто из её врагов не стал бы писать так открыто. Тот, кто отправил это послание, либо не боялся её, либо не понимал, с кем имеет дело. И то, и другое было одинаково опасно.
Она пришла, когда колокола отзвонили полночь. Восточное крыло дворца пустовало уже много лет — здесь хранились старые фолианты, не представлявшие ценности, и потому сюда редко заходили даже слуги. Свечи у входа не горели, но из глубины библиотеки, из-за высоких стеллажей, пробивался тусклый, дрожащий свет — одинокий огонёк, который, казалось, ждал именно её. Чара двинулась на него бесшумно, как привыкла двигаться всегда, — плавно, без единого лишнего звука. Половицы не скрипели под её шагами, тени не выдавали её присутствия.
Женщина ждала её у дальнего окна. Она сидела в старом кресле с высокой спинкой, закутанная в многослойную шелковую накидку, и в свете единственной свечи её лицо казалось вырезанным из старого дерева — все морщины, все тени, все годы. Седая, худая, с острыми чертами, которые время не смягчило, а заострило ещё сильнее. Глаза — цепкие, внимательные — смотрели на чародейку без страха.
Велория.
Чара замерла на полушаге. Она не видела эту женщину около пятнадцати лет — с тех самых пор, как дом Эверейн опустел, а его наследница отправилась в изгнание. Все эти годы Чара считала её мёртвой, как считала мёртвыми всех, кто остался в прошлом. Но Велория была жива. И она была здесь.
— Ты выросла, — произнесла старуха вместо приветствия. Голос её был низким и хриплым, но в нём не чувствовалось слабости — скорее, та особая, глубинная прочность, какая бывает у старых деревьев, переживших не одну бурю. — Я помню тебя совсем юной. Маленькая, бледная, с этим штормом в глазах. Ты уже тогда пугала людей. А теперь ты пугаешь их ещё больше.
Чара не ответила. Иллюзия была на месте — безупречное лицо, гладкая кожа, холодная красота, — но Велория не смотрела на лицо. Она смотрела сквозь.
— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — произнесла Чара ровно, без эмоций. — Ты обозналась. Моё имя — Алейн, и мы никогда не встречались.
Велория усмехнулась — сухо, почти беззвучно.
— Не трать силы, девочка. Я не вижу твоего лица. Я вижу твою магию. — Она чуть подалась вперёд, и свеча осветила её лицо резче, выхватив из темноты каждую морщину, каждую складку у губ. — Шторм не лжёт. Ты можешь изменить внешность, можешь выучить новые жесты и новый голос, но магию не спрячешь. Я узнала тебя в тот самый миг, когда ты вошла в этот зал. Твоя молния пахнет озоном. Я слишком долго была рядом, чтобы забыть этот запах.
Чара молчала. Пальцы её сжались в складках платья. Она уже понимала, чем кончится эта встреча. Велория, кажется, тоже.
— Ты не боишься меня, — произнесла Чара. Это был не вопрос.
— Нет. — Велория покачала головой. — Я слишком стара, чтобы бояться.
— Зачем ты здесь?
Старуха вздохнула и откинулась в кресле, не сводя с неё глаз.
— Ты помнишь, чему я тебя учила? — спросила она. — В том старом доме, где все боялись твоей силы. Твоя мать хотела запереть тебя. Отец — выдать замуж, чтобы сбыть с рук. А я сказала тебе тогда: «Твоя магия — это не проклятие. Это оружие. Научись им владеть». Ты помнишь?
— Помню, — ответила Чара, и голос её прозвучал глуше, чем она хотела.
— Я знала, что ты выживешь. — Велория смотрела на неё с каким-то странным, почти материнским удовлетворением. — После всего, что случилось, после изгнания, после того, что с тобой сделали, — я знала, что ты не умрёшь. Ты не из тех, кто умирает. Ты из тех, кто становится сильнее.
— Ты пришла, чтобы сказать мне это?
— Я пришла, чтобы увидеть. — Велория помолчала. — Я слышала о придворной чародейке Алейн. О её силе, о её холоде, о её умении добиваться своего. Я сразу поняла, кто это. И я хотела увидеть своими глазами, кем ты стала.
— Теперь ты увидела. Я не стала такой, такой меня сделали.
— Да. — Старуха кивнула. — Ты стала той, кем я надеялась тебя увидеть. Сильной. Беспощадной.
Повисла тишина. Свеча потрескивала, отбрасывая на стены дрожащие тени, и в этом дрожащем свете лицо Чары казалось маской — застывшей, неживой. Но за маской что-то зрело. Что-то старое, давно похороненное.
— Ты гордишься мной? — спросила она, и голос её прозвучал так, что Велория на мгновение замерла. — Ты? Женщина, которая взялась учить меня, а потом исчезла? Которая оставила меня одну, когда мой дом решил, что я — расходный материал?
— Я не могла...
— Ты не могла? — Чара шагнула вперёд, и воздух вокруг неё стал плотнее, тяжелее, словно перед грозой. Свеча затрепетала, припала к фитилю. — Ты знала, что меня отправляют в изгнание. Ты знала, кто меня сопровождает. Ты видела этих рыцарей — пятерых, с гербами Стелмины, — и ты не сказала ни слова. Ты не предупредила меня. Ты не остановила их. Ты просто исчезла.
— Я думала...
— Ты думала, что я справлюсь? — Чара голос чары накалялся от гнева. — Я справилась. Но не благодаря тебе. Ты видела, что они везут меня на смерть. Ты знала, что я не доеду. И ты позволила этому случиться.
Велория молчала. Её лицо, только что полное спокойной гордости, теперь осунулось, постарело ещё на десяток лет.
— Ты была моим единственным союзником, — продолжила чародейка, и в голосе её не было крика — только холод, только стылая, слежавшаяся за годы ярость. — Единственным, кто не боялся моего шторма. Единственным, кто говорил, что моя магия — это оружие. И когда настал миг, когда это оружие должно было меня защитить, ты просто исчезла. Ты оставила меня рыцарям. Ты оставила меня Чёрному озеру.
— Я не знала, что они... — начала Велория, но оссеклась.
— Не знала? — женщина наклонила голову, и в этом жесте было что-то почти змеиное. — Ты знала. Ты всегда всё знала. Ты просто решила, что так удобнее. Что одна девочка — не повод рисковать своим положением. Что лучше исчезнуть, чем встать между домом Эверейн и их решением.
Велория закрыла глаза. Когда она заговорила снова, голос её звучал глухо, надтреснуто:
— Ты права. Я знала. И я ничего не сделала. Я струсила. Я боялась твоей матери, боялась твоего отца, боялась герцогини. Я думала, что если исчезну, то хотя бы сохраню себе жизнь. И я сохранила. Но я потеряла тебя.
Она открыла глаза и посмотрела на Чару — прямо, не отводя взгляда.
— Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслужила его. Но я здесь. Я пришла. Потому что хотела увидеть тебя — хотя бы раз, перед тем как всё закончится.
Чара долго смотрела на неё. В библиотеке было тихо — только свеча потрескивала, только дыхание двух женщин, замерших на грани. Затем Чара медленно выпрямилась.
— Ты не просишь прощения, — произнесла она. — И я не даю его. Но ты права: я не отпущу тебя живой. Ты — нить, которая связывает Алейн с Чарой Эверейн. Пока ты жива, я уязвима. А я не могу себе этого позволить.
Велория кивнула, словно ожидала этих слов.
— Я знаю. Я поняла это в тот миг, когда решилась прийти.
— Ты могла не приходить.
— Могла. — Старуха чуть улыбнулась — устало, почти облегчённо. — Но я слишком долго ждала. И я слишком устала, чтобы бояться смерти. Ты даже не представляешь, девочка, как я устала.
Чара достала из складок платья маленький серебряный бутылек. Она приготовила его заранее — знала, что он понадобится, ещё до того, как переступила порог библиотеки. Внутри плескалась тёмная, почти чёрная жидкость без запаха. Токсин, который она изучила много лет назад: быстрый, безболезненный, не оставляющий следов.
Велория взяла кубок обеими руками и посмотрела на него почти с интересом.
— Ты всегда была практичной, — заметила она. — Никакой крови. Никаких улик. Я горжусь тобой.
— Пей, — сказала Чара. Голос её не дрогнул.
Велория поднесла кубок к губам и выпила до дна. Затем аккуратно поставила его на подлокотник и откинулась в кресле, закрыв глаза.
— Твои родители знают, что ты жива, — произнесла она, не открывая глаз. — Они ищут тебя. Давно. После того, как дом Эверейн потерял влияние, твоя мать пересмотрела свои решения. Она хочет вернуть тебя. Твой отец болен — возможно, уже при смерти. Они хотят увидеть тебя перед концом.
— Мне нет дела до них, — отрезала Чара.
— Я знаю. — Велория чуть улыбнулась, и в этой улыбке было что-то почти нежное. — Ты никогда не прощала. Это твоя сила. И твоё проклятие. Ты научилась выживать. Ты пережила всё, что они тебе уготовили. Но ты так и не научилась прощать. И однажды это тебя погубит.
— Возможно, — сказала Чара. — Но не сегодня.
Велория замолчала. Дыхание её становилось всё реже, грудь поднималась всё медленнее. Она открыла глаза — уже затуманенные, почти невидящие, — и в последний раз посмотрела на свою ученицу. В этом взгляде не было ни страха, ни упрёка. Только понимание. Только странная, почти материнская жалость.
— Будь осторожна, девочка, — прошептала она. — Врата Балдура… они сожрут тебя.
И умерла.
Чара стояла над телом. Свеча всё ещё горела, отбрасывая на стены дрожащие тени. В библиотеке было тихо — так тихо, что она слышала собственное дыхание, ровное и спокойное. Она смотрела на лицо Велории — застывшее, умиротворённое, — и не чувствовала ничего. Ни сожаления, ни облегчения. Ни боли, ни торжества. Только холодную, выверенную мысль: «Готово. Теперь никто не знает».
Она наклонилась, поправила накидку на плечах мёртвой женщины — зачем, она и сама не могла бы объяснить, — и вышла из библиотеки, не оборачиваясь. Тело найдут утром. Спишут на сердечный приступ. Никто не станет расследовать смерть одинокой старухи, у которой не было ни врагов, ни состояния. Она всё рассчитала. Она всегда всё рассчитывала.
Чара шла по коридорам дворца, и шаги её звучали ровно, размеренно, как удары метронома. Внутри было пусто. Ни боли, ни вины, ни сожаления. Она перешагнула через очередную ступень и не оглянулась. Так она поднималась всё выше — и так же собиралась идти дальше.
Где-то вдалеке часы пробили час пополуночи. Завтра она покинет этот город. Платье для официального визита уже лежало в сундуке, дорожный плащ висел на спинке кресла, письма Горташа, перевязанные лентой, покоились в шкатулке. Она собиралась уехать на рассвете — тихо, без прощаний. Сильверимун, принявший её когда-то без вопросов, теперь останется в прошлом.
Она вошла в свои покои, заперла дверь и впервые за эту ночь позволила себе выдохнуть. Иллюзия всё ещё была на месте — она не снимала её даже наедине с собой, по привычке, выработанной годами. Подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру. Внизу, в свете магических фонарей, серебрились шпили дворца. Город спал.
А потом небо разорвалось.
Она не сразу поняла, что происходит. Сперва — свет, неестественно фиолетовый, хлынувший в окно, как жидкость. Затем — звук, низкий, вибрирующий, от которого задрожали стёкла в рамах. Алейн отшатнулась от окна, и в этот миг потолок над ней исчез — не рухнул, а именно исчез, растворённый чем-то, что она не могла ни увидеть, ни понять. Щупальце — холодное, скользкое, нечеловеческое — обвилось вокруг её тела прежде, чем она успела призвать молнию. Она попыталась — и не смогла. Её магия, её шторм, её оружие, которым она так гордилась, — всё исчезло, заблокированное чужой, подавляющей волей.
Вокруг кричали. Где-то внизу, в других покоях, рушились стены, звенело стекло, голоса обрывались на полуслове. Алейн не кричала. Она вцепилась пальцами в оконную раму — единственное, за что успела зацепиться, — но щупальце сжалось сильнее, рвануло её вверх, в алую бездну. Последнее, что она увидела, — собственное отражение в осколке стекла на полу: безупречное лицо, холодное и прекрасное, каким оно было все эти годы. Иллюзия ещё держалась. Даже сейчас.
Тьма сомкнулась. Последняя мысль была не о Велории, не о власти, не о несбывшихся амбициях. О том, что всё было зря. Всё, что она строила, всё, ради чего убивала, всё, к чему стремилась, — всё было зря.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!