Часть 1

Когда неотвратимо расставание, Ты, друга обнимая от души, Чтобы на ноль помножить расстояние, Его попросишь: «Ты мне напиши! Делись со мною радостями, бедами, Рассказывай подробно обо всём. С такими вот сердечными беседами Разлуку легче мы перенесём». За тающих мгновений гранью зыбкою Твой друг, вдохнув украдкой невзначай, Пообещает с солнечной улыбкою: «Я напишу. Ты только отвечай!» И письма улетают на край света, Сквозь времена… Но нет на них ответа. Автор: Два кофе с корицей

  15 июля 1969 год. Париж. Париж во время дождя всегда казался ему ненастоящим. Как будто нарисованным акварелью. Неброские, размытые цвета, нечеткие контуры. Ему нравились эти неяркие, смазанные краски. Легкая рябь на лужах, негромкое хлопанье маркизов на ветру, теплый аромат ванили из бесчисленных французских кофеен и тихая, будто бы издалека доносящаяся музыка. Почему-то он всегда слышал эту музыку — старый аккордеон играл Ла Маделон, незатейливую песенку, популярную в Париже давным-давно, пятьдесят четыре года назад. Наверное, эта музыка звучала только в его голове — с чего бы кому-то именно сейчас исполнять Ла Маделон? Это ведь тогда, полвека назад, бравурный мотивчик играли чуть ли не на каждом углу. Сейчас… Сейчас в Париже всё по-другому. И только когда идет дождь, нарядный, щегольский, шумный Париж становится похожим на открытку импрессионистов, а он, Том, слышит Ла Маделон. Спенсер поднял повыше воротник светло-кофейного плаща, натянул на уши элегантную даже для Парижа шляпу и двинулся привычным маршрутом: от моста Искусств, мимо церкви Сен-Жермен и башни Сен-Жак ко дворцу Консьержи и дальше, к мэрии; оттуда перейти по мосту на остров Ситэ, мимо Нотр-Дамм де Пари и Лувра, до Парижского Пантеона. Он шел медленно — когда тебе семьдесят пять, особо не разбежишься, — опираясь на крепкую трость красного дерева с искусно вырезанной рукоятью в виде головы змеи. Со временем небольшая хромота — последствия давнего ранения, почти незаметная в молодости, сейчас только прогрессировала. Томасу Спенсеру нелегко давались долгие прогулки, но он упорно шел вперед — высокий старик с прямой, будто палку проглотил, спиной, в строгом плаще и сшитых на заказ ботинках, с этой своей тростью. «Вот идет английский сноб», - думали спешащие по своим делам парижане. Том был настолько чужд этому городу, насколько чужой он был бы где угодно, кроме родного Лондона. Том Спенсер был слишком англичанином, чтобы где-нибудь, кроме как в Англии, стать своим. Часы показывали семнадцать пятьдесят пять, когда Том зашел в кафе «У Шарля Нуво». - Мсье Спенсер! - теперешний хозяин заведения, Пьер Нуво, внук того самого Шарля, который владел заведением еще в начале века, кинулся к Тому. Тома всегда поражало, что Пьер его помнит — в последнее время он почти не появлялся в Париже. Вот мсье Шарль — тот наверняка запомнил одного долговязого чопорного англичанина, который приходил в кафе раз в год, пятнадцатого июля, аккурат к шести часам вечера. - Давай увидимся после войны, Том! - вспомнил Спенсер лукавую улыбку и мелкие лучики-морщинки вокруг ярко-синих, как далекое австралийское небо, глаз.  Сейчас, пятьдесят четыре года спустя, англичанин так хорошо помнил эти глаза, словно расстался с их обладателем буквально вчера, а не полжизни назад. Память - вертлявая девка - любит молодых и здоровых. Старикам она частенько изменяет. Тому она тоже не всегда была верна. Иногда он умудрялся забыть то, что происходило буквально на днях. Зато хорошо помнил события давным-давно минувших дней. То, что произошло с ним жарким парижским летом одна тысяча девятьсот пятнадцатого года, Спенсер помнил удивительно ярко. Он любил эти воспоминания. Словно сказочный эльф, ревностно оберегающий свои сокровища, перебирал их, будто это были редчайшие драгоценные камни. - Давай увидимся, Том! - Крис лихо опрокинул в себя рюмку абсента, - вот на этом самом месте! Ну, что смотришь? Я буду тебя ждать здесь. Каждый год. Пятнадцатого июля ровно в шесть часов вечера. Пообещай, что придешь, Спенсер! Пообещай, что не забудешь! Том пришел. И не забыл. До седых волос помнил тот день — как они с Крисом, сбежав из госпиталя, болтались целый день по старому городу. А под конец, наплевав на все запреты врачей, пили терпкий абсент в заведении Шарля Нуво и клялись друг другу в вечной дружбе. Клялись друг другу, что не забудут. Том приходил. Сначала каждый год. Потом раз в два года. Затем раз в пять лет. Последний раз Спенсер приезжал в Париж восемь лет назад. И ни разу Том не изменил своему пути — от моста Искусств до Парижского Пантеона. Упорно проходил он тем самым маршрутом, который проделали они с Крисом тогда, пятьдесят четыре года назад. В июле тысяча девятьсот пятнадцатого, стояла жуткая жара. Если бы в палате Томаса был термометр, он бы показывал все тридцать два градуса. Но термометра не было. Зато был Крис. - Эй, Тоооооммиииии! - разбудил он прикорнувшего после обеда Спенсера. - Том! Вставай, соня! Томас распахнул глаза — он всегда просыпался вот так сразу, не тёр веки кулаками, не зевал — просто раскрывал свои огромные, серые, как хмурое небо Лондона, глазищи и смотрел на Криса. - Давай сбежим! - хитро оглянулся по сторонам его сосед по палате. Не иначе что-то задумал. - Сбежим? - непонимающе нахмурился Том. - Надоело! - хлопнул себя ладонью по коленке Крис. - Хочу туда, в город! Когда я еще Париж увижу? Разве что с высоты птичьего полета. Крис Райт, уроженец далекой Австралии, а ныне верноподданный его величества короля Георга Пятого, пилот королевских ВВС, направленный в парижский госпиталь для выздоравливающих британских офицеров, задорно подмигнул своему соседу по палате, Томасу Спенсеру, кавалеристу, сбитому с верного коня пулеметной очередью где-то под Кьеврешеном. - Давай, зануда! - подначивал Райт Тома. - Тебе гулять полезно, нога быстрее заживет. Спенсер сомневался, что долгие прогулки — лучшее лекарство для его простреленной в двух местах конечности, но нога и впрямь болела уже гораздо меньше, а лежать в госпитале для выздоравливающих было чертовски скучно. Они сбежали. И не пожалели ни разу. Военный Париж к пятнадцатому году попривык к почти что осадному положению. И пусть не хватало еды, зато начали приходить в себя театры и синематограф. Крис наскреб какую-то мелочь, и они с Томом с удовольствием насладились движущимися картинками в заведении возле башни Сен-Жак. Молодые люди — Томасу на тот момент едва исполнился двадцать один год, а Крис был немногим его старше — дурачась, присвистывая вслед хорошеньким парижанкам — неспешно дошли до острова Сите, обошли величественный Лувр. Тогда-то их и застиг ливень. Теплый, июльский ливень. - Бежим! - Томас дернул Криса за руку, и они вприпрыжку, перепрыгивая лужи, понеслись под козырек какого-то магазинчика. Вернее, понесся Крис, а Том заковылял - все-таки ранение давало о себе знать. - Ты что, дождя испугался? - насмешливо спросил Крис и, оставив Тома одного под козырьком, выскочил под дождь. Крис смеялся ливню. Задирал вверх лицо, подставляясь под теплые капли. Он промок тут же и до нитки. Отфыркивался и отплевывался, как большой и добрый пес. А Том глаз не мог оторвать от его шальной улыбки. От мокрых, потемневших пшеничных волос, от прилипшей к широкой груди рубахи. Это было почти что неприлично — так откровенно любоваться Крисом: его высокой, крепкой фигурой, его лицом, немного грубоватым. Том находил особую красоту в этих чертах, как будто бы из твердого дерева вытесанных. Лицо Криса так и просилось на бумагу, и частенько, спасаясь от скуки, Том рисовал своего друга. Вот только Крису не показывал - зачем? А для себя самого - пусть будет. Нет! Это было совершенно неприлично и абсолютно неприемлемо, однако, Том любовался. Сам не понимал, что такое с ним происходит. Рядом с Крисом он всегда это чувствовал — странное томление, схожее с тем, которое он ощущал разве что в присутствии Джейн, своей нареченной. Только вот с Райтом это было… Больше. Ярче. Сильнее намного. Джейн ждала жениха в далеком Лондоне. А здесь, в военном Париже, был солнечный и до нитки промокший Крис. И Том, проклиная себя, хотел только одного — прижаться к Райту, и пусть он насквозь мокрый, пусть. Прижаться к нему, обхватить руками крепкую шею, дышать с ним свежим после дождя воздухом, или это была его, Криса, свежесть. Но главное — вместе с ним. Хотел. И так боялся. «Содомия» - вот этого ужасного слова, которое про себя-то произносить не стоило — Том боялся. Крис вдруг замер, заметил внимательный, слишком уж внимательный взгляд Тома, посмотрел в ответ пристально. И от этого встречного взгляда синих, таких синих, каких, наверное, Том никогда ни у кого не видел, глаз стало вдруг еще хуже. Заныло сердце. Как будто бы закровоточило даже. «Не смотри так! - взмолился про себя Томас. - Пожалуйста, не смотри! Ты понятия не имеешь, что со мной происходит, когда ты так смотришь». И Крис как будто бы услышал. Отвернулся. И дождь кончился. Как по команде. И уже позже, почти что без сил, оба они опустили свои неугомонные задницы на деревянные лавки заведения Шарля Нуво. Тогда-то, будучи изрядно пьяным, Райт и предложил это — увидеться после войны. Пятнадцатого июля. В шесть часов вечера. Предлагал — и смотрел. Так как-то… Ласково. Даже Джейн не смотрела на Тома так. Будто бы лучше, нужнее Тома никого в целом мире нет. Том не верил. Хотел поверить, да никак не мог. Не может этого быть, чтобы Крис тоже… Что он, как и Том… Ведь не может же этого быть? И двумя часами позже убедился — может! Через два часа, когда они, никем не замеченные, - кому нужны два почти что выздоровевших офицера? Медсестры и так с ног сбивались, ухаживая за куда более тяжелыми ранеными, - пробрались в госпиталь, Крис целовал его в какой-то подсобке. А Том ему отвечал. И не было ничего слаще этого поцелуя — неумелого, торопливого, заполошного — ни до этого не было, ни после. Крис дышал тяжело, рвано, хватал Тома за волосы, чуть не рычал в голодный поцелуй. Том мог только стонать да держаться за сильные, литые плечи Криса. Он даже забыл о том, что как раз-таки плечо у Криса ранено, и ему, должно быть, больно от того, что Том его так сжал. Да только всё тогда было неважно. Кроме губ. Кроме сплетающихся в восхитительном танце языков. Кроме друг друга. Больше у них ничего не было. Черт его знает, разрешил бы Том, если бы Крис захотел зайти чуточку дальше поцелуев. Но то ли Райт устыдился того, что произошло. То ли, памятуя о том, что Спенсер рассказывал ему о своей невесте - «мы должны пожениться после войны, Крис. Джейн очень хорошая. Самая лучшая. Мне, наверное, повезло», - летчик не решился на что-то большее. А ведь хотел. Томас тогда, когда они целовались, бедром чувствовал — Крис хочет, еще как. Только вот никак не получилось. Через два дня Том увидел Криса в новенькой форме Британских ВВС. - Лейтенант Кристофер Райт прошел медкомиссию и был признан годным для дальнейшего прохождения службы! - щелкнул он каблуками и улыбнулся. Так восхитительно, как умел улыбаться он один. - Ты уезжаешь, - то ли спрашивал, то ли констатировал Томас. Ему было радостно за друга. И больно оттого, что Криса он, кажется, больше… нет, долго... Долго еще не увидит. Сколько они проторчали в этом госпитале? Месяц? Дольше? Этого достаточно, чтобы стать друзьями? Достаточно, чтобы… Том не мог произнести это простое слово даже про себя. Крис тогда подошел к Тому, ласково коснулся ладонью его щеки, обводя большим пальцем острую косточку скулы, и Том тотчас накрыл руку Криса своею. Прижался покрепче к чуть шершавой ладони. - Том! - только и сказал Райт, прежде чем сграбастать его в медвежьи объятья. - Том! - повторил он, коснувшись губами макушки. - Мой Том! - выдохнул Крис прямо в тонкие губы Спенсера, прежде чем смять их, вовлекая того в еще один — их последний — восхитительный поцелуй. А когда Крис разомкнул объятия, Том, смущаясь и полыхая ушами, снял с указательного пальца кольцо - подарок отца, который тот вручил юному Томасу, когда провожал на фронт. Серебряное украшение, старое, такое старое, что, если верить отцу, изготовлено было еще во времена Георга Первого, представляло собой туловище змеи, сделанное столь искусно, что можно было сосчитать все чешуйки ползучего гада. Сверху кольцо венчал круглый оранжевый топаз. Перстень этот - наследную реликвию семейства Спенсеров - передавали от отца к сыну. Вот и Том, по традиции, должен был отдать кольцо своему наследнику. Но отдал Крису. - Я не возьму! - заартачился Райт. - Ты ж сам говорил, что эта безделушка - гордость твоей семьи, и ты должен... - Возьми, прошу! - принялся уговаривать друга Том. - Ни один мужчина из нашей семьи не пал на поле боя. Все возвращались домой. Кто раненый, кто калекой - но живыми. Пусть этот змей хранит и тебя тоже. - А ты как же? - непонимающе развел руками Крис. - А меня спишут, как пить дать! - в досаде закусил губу Том. - Врачи говорят, нога не позволит мне долго сидеть в седле. Так что... Отвоевался я. - Я верну тебе это кольцо, - пообещал Райт. - Мы увидимся после войны, как условились, и я тебе его верну.   Прошло пятьдесят четыре года. Том не забыл. И на встречу, так безрассудно назначенную Крисом, приходил исправно. Всегда, когда мог выбраться из Лондона. Когда отпускали дела. А дел было много. Том женился на Джейн — и не пожалел ни разу. Лучше женщины, чем Джейн Макалистер, во всем свете было не сыскать. Она подарила Тому сына. А тот, в свою очередь, внука и двух девочек. Томас Спенсер был счастлив. По-настоящему счастлив. Так, как может быть счастлив только тот, кто прожил яркую, насыщенную жизнь. Кто любил и был любим. Только вот Криса в этой жизни не было. Да, Том искал. Искал и не находил. Это было так странно — неужели возможно, чтобы вот так, насовсем потерялся человек? Это же не иголка, чтобы пропасть в стогу сена. Только вот Крис пропал. Письма, что писал ему Том еще во время войны, оставались без ответа. О его местонахождении не мог Спенсер разузнать, используя все свои, довольно многочисленные, связи. Как будто тот растворился. Взлетел на своем самолете под самые облака, да так и не вернулся на землю. Позже, во время второй мировой, Том, будучи ведущим специалистом аналитического отдела МИ-6, пытался копнуть глубже. «Пропал без вести под Сомме. Предположительно погиб» - такая телеграмма пришла в ответ на его секретный запрос в штаб ВВС. Предположительно — этого было так мало для того, чтобы Том прекратил поиски. Или чтобы перестал приезжать в Париж. Летом. В июле. Пятнадцатого числа.

***

Сегодня, выпив одну рюмочку абсента — одну только рюмку, больше здоровье не позволяло — Том поспешил к выходу. Понятно же было, что в очередной раз зря прождал он своего далекого, как Австралия, друга. Хотя, черт с ним, со здоровьем! Том вечно отмахивался от невестки, когда та с особенным рвением начинала печься об этом самом его здоровье. «Мне слишком мало осталось, милая, чтобы я отказывал себе в удовольствиях», - так он говорил жене сына. И та качала головой недовольно, но все же пыл своей заботы поумеривала. Назад, в гостиницу Томас поехал на такси — годы брали свое и обратно по тому же маршруту с его-то ногой возвращаться было тяжело. А наутро он улетел в Лондон. К любимой семье. Чтобы никогда не забывать то самое его влюбленное лето тысяча девятьсот пятнадцатого года. 16 июля 1969 года. Лондон. Крис Райт разбирал коробку писем, доставшуюся ему в довесок к последнему приобретению — старинному серебряному кольцу, выполненному в форме змеи с ярко-оранжевым, очень редким, топазом. Такие перстни передавали по наследству. Их закладывали в ломбардах. Проигрывали в карты. Это кольцо попало к Крису совершенно мирным и весьма прозаическим путем. Его, вместе с коробкой пылящихся где-то на чердаке писем, принесла в контору Райта нуждающаяся в деньгах молодая девица. Интересно - откуда у нее эдакая вещица? Ну да явно не ворованная - у Криса на такое глаз был наметан. Проблемы с законом ему были не нужны. Крис, покупая кольцо, честно предупредил его владелицу, что только по предварительной оценке он может сказать, что изготавливали его мастера восемнадцатого века. И сумму за украшение предложил немалую. Честную сумму. Девушка согласилась. Сделка состоялась. Крис рассматривал кольцо внимательно. Вертел в руках, завороженно глядя, как играют солнечные лучи, преломляясь о грани редкого камня. Прикинул, сколько он может выручить на перепродаже. Только вот... Надев перстень, снимать его уже не хотелось. Ничего. Можно и не продавать пока. Решив попридержать у себя кольцо, Крис перешел к бумагам. Вдруг среди них тоже окажется что-то ценное? Райт свое ремесло знал на отлично. К тридцати годам он уже имел определенную репутацию среди любителей собирать древности. Поэтому-то и понимал прекрасно: иногда в таких вот старых бумажках, на первый взгляд кажущихся сущим хламом, и оказывается что-то по-настоящему ценное. Райт надел хлопковые перчатки, аккуратно развязал первую стопку писем. Бегло просмотрел. Ничего стоящего. Жаль. Вторая пачка была ничем не лучше первой. Третья, похоже, тоже не обещала ничего интересного. Только вот… Что это? Какие-то рисунки… Видимо, солдат, что писал эти письма, был неплохим художником. Вон как здорово нарисовал коня! Как живой. А это кто? Хм… Кучерявый юноша, серьезный очень. В кавалерийской форме. Неужели сам автор рисунков?.. Стоп! Крис даже вскрикнул от неожиданности. Пожелтевший от времени лист бумаги выпал у него из рук — хорошо, что на стол, а не на пол. Крис, приоткрыв рот от удивления, глядел на собственный портрет. То есть мужчина, изображенный на рисунке, определенно Крисом не был. Но похож, словно брат близнец! Конечно, волосы у этого, на портрете, куда короче, не в пример длинной шевелюре Райта. И взгляд будто бы строже. Тяжелее. Но черт возьми! Ведь как похож! Так, что тут еще есть? Ага, вот оно! Вместе с рисунками были еще и письма. Райт развернул одно. И во второй раз за этот день в изумлении разинул рот. «Дорогой Крис!» - так начиналось это письмо. Дорогой Крис, надо же! Что это такое, дьявол бы побрал автора письма?! Антиквар пробежал глазами аккуратные, ровные строчки. Погода… Я почти что здоров… Надеюсь, у тебя все хорошо… Я помню о нашем обещании…. 25 августа 1915 года. Твой Том. Твой Том… Хм… Крис пригляделся повнимательнее к тому, что было написано на конверте: "Лейтенанту Кристоферу Р... - фамилию прочитать было невозможно, - вторая воздушная эскадрилья… Отправитель: Т. У. Спенсер... Кристофер Р...! Черт! Черт! Черт! Быть этого не может! - Марта! - заорал антиквар во всю мощь молодых легких. - Марта!!! Секретарша тут же материализовалась на пороге его кабинета. Марта Уилшоу была идеальной секретаршей: в меру умненькой, в меру симпатичной, не в меру любопытной и совершенно ненавязчивой. - Марта, где мой фотоаппарат? - А где вы его оставили, сэр? "Уволю к чертям! - Подумал Крис. - Ни грамма почтения к боссу!" - Не уволите! - девушка словно прочла его мысли. - Где еще вы найдете такую меня, которая станет терпеть ваши вопли, варить ваш любимый кофе и помнить наизусть все ваши приобретения, начиная с трубки самого Черчилля и заканчивая самой ничтожной старинной пуговицей? Это была святая правда. Найти еще одну Марту ему будет ох как сложно. Фотоаппарат же нашелся в нижнем ящике стола. Где ему и положено быть. Крис быстро сфотографировал «свой» портрет. - Пиши письмо! - велел он секретарше. Та щелкнула автоматической ручкой и приготовилась записывать. - Дорогой отец! - начал диктовать Крис. Да, письма к родителю он диктовал секретарше, чтобы та отпечатала их на машинке. У него самого почерк такой, что только глаза можно было поломать, разбирая эти затейливые закорючки. - Посылаю тебе фотографию одного рисунка, который попал ко мне… Так… Это можно не писать. Зачеркни. Пиши заново! Девушка тяжело вздохнула. - Дорогой отец! - Крис широкими шагами мерил свой кабинет, бросая удивленные взгляды на лежащий на столе портрет. - Посмотри на фотографию, которую я прилагаю к данному письму, и поправь меня, если я не прав. Но разве этот человек, которого изобразила рука художника, не похож на… А! Черт! - Опять не так? - надула губки Марта. - Не нужно никакого письма! - Крис почесал в затылке. - Забронируй мне билет на поезд. Самолеты не люблю. - Билет? Куда, сэр? - В Шотландию. Съезжу навещу родителей. На сегодня это всё, можешь быть свободна. И да, Марта! Возьми фотоаппарат, завтра с утра отдай пленку в соседнее ателье, пусть напечатают фотографии. И как можно скорее! Приплати им за срочность. - Как угодно, мистер Райт, - пожала плечами Марта и покинула его кабинет. Крис вернулся на свое место возле рабочего стола. Опустился в мягкое, обитое темно-коричневой кожей кресло, вцепился руками в подлокотники. И все смотрел на портрет. Глаз оторвать не мог. - Поразительное сходство! - пробормотал Райт.