Часть 2

Горюют неотправленные письма О том, что не случилось, не сбылось: Что новостям, переживаньям, мыслям Услышанными быть не довелось. И в те края, где их с надеждой ждали, Они уже навечно опоздали. Но, несмотря на это, письма живы, И в бесконечном лабиринте дней В них все «души прекрасные порывы» От времени не стали холодней. Так, может быть, им суждено когда-то До своего добраться адресата? Автор: Два кофе с корицей

17 июля 1969 год, Эдинбург. Шел дождь, когда Крис вышел из поезда на вокзале Уэверли. Не дождь даже, а так, противная морось. В вечернем свете тусклых фонарей казалось, будто водяная пыль просто висит в воздухе. Было холодно — Крис подул на озябшие руки, удивившись тому, как от его дыхания тут же появилось светлое облачко пара. Лето в Шотландии — то еще удовольствие. А это лето выдалось на редкость холодным. Райт повыше поднял воротник кожаного плаща и прибавил шагу. Больше всего на свете он мечтал сейчас оказаться где-нибудь подальше отсюда. Где-нибудь, где тепло, где яркое рыжее солнце не просто ласкает кожу своими лучами, а обжигает. Пусть до волдырей, пусть. Волдыри пройдут, зато потом останется ровный, темный загар. Хотелось щуриться от этого яркого солнца, а не от того, что плотная водная взвесь оседает на ресницах, заставляя тебя часто-часто моргать. Почему, спрашивается, его предки покинули жаркую Австралию? Зачем поселились на этом мрачном, вечно дождливом островке? Ему удалось сесть только в пятое по счету такси. Черт его знает, почему-то четыре предыдущих не желали везти его в Карри. Вот лентяи! Ведь в пригород и тариф другой, и на чаевые Крис бы не поскупился. Родительский дом встретил его теплом и сладким запахом ванили и яблок. Не иначе мать приготовила штрудель. Это был самый лучший на свете запах — запах материнской стряпни. Почему-то нигде и никогда не пахло так вкусно, ни в каких даже самых изысканных ресторанах — Крис как-то бывал в одном таком: пафосном и безбожно дорогом, в котором назначил ему встречу старый клиент — Крис оценивал для него какую-то ювелирную безделушку. Да и кормили в этом самом дорогущем ресторане прескверно. Расплачиваясь — скряга-клиент предпочел заплатить только за себя — антиквар думал о том, что надо было назначить встречу в офисе: и денег сэкономил бы, и не стал бы давиться этой гадостью, которую в заведении гордо именовали «нисуаз». Крис обнял мать, расцеловал в обе щеки, отмечая про себя, какая же она красивая. В ее почти что пятьдесят Леоне оставалась потрясающей красавицей, и это несмотря на то, что всю свою жизнь она провела здесь, в шотландкой глуши, вдали от модных столичных салонов и элегантных парикмахерских. Его отец, Крейг, выглядел так же моложаво, как и жена. Казалось, время не властно над ними обоими. Черт его знает, то ли правда воздух здесь, в тихом пригороде Эдинбурга, такой вот волшебный? Крейг любил говаривать: "Что ты торчишь в своем душном Лондоне, сынок? Не иначе хочешь быстро состариться". То ли все дело в том, что Крейг и Леоне просто были счастливы. Всю свою жизнь были счастливы тем, что они есть друг у друга. И что у них есть Крис и его братья. Пусть братьев раскидало по свету: Лиам подался в Штаты, а старший, Люк, перебрался со своим семейством на континент, но все равно — они были все вместе, пусть и не рядом. Они были семьей. Крис отведал яблочный штрудель. Прежде еще и горку риса навернул с мясной подливой. А до этого еще и тарелку супа. Леоне не терпела, когда мальчики вставали из-за стола голодными. После ужина она принесла мужу и сыну вишневой наливки. И, взъерошив Крису сильно отросшие, цвета спелой пшеницы пряди, оставила мужчин одних, заявив, что завтра ей рано вставать. Пожелав матери спокойной ночи, Крис только пригубил вишневую наливку — спиртного не хотелось. - Ты с чем приехал-то, сынок? - задал отец вопрос. Он насквозь видел сына. Просто так, да еще в будний день, бросив свое любимое дело на секретаршу, Крис ни за что бы не пожаловал, если бы не случилось что-то из ряда вон выходящее. - Я вчера разбирал письма, - младший Райт сделал еще один маленький глоток из своей рюмки, - старые письма, мне они достались в нагрузку к вот этому камушку. И он протянул руку, демонстрируя отцу вчерашнее приобретение — перстень в форме туловища змеи с ярко-оранжевым топазом был впору только на мизинец Криса. На остальные пальцы кольцо не налезало. - Знатная вещица, - хмыкнул Крейг. - Только вот я не замечал за тобой, чтобы ты эти цацки носил. Крис только плечами пожал — его это дело, что носить и как носить. И не родительского одобрения он ждал. - Вот это было среди писем, - и он протянул отцу фотографию того самого рисунка, которую сделал вчера, а сегодня утром Марта распечатала в ателье. С фотографии смотрел на Крейга двойник его сына. - Быть не может! - изумился отец, рассматривая фото. - Это дед? Ведь правда, это же он? - Крис чуть ли на стуле не подпрыгивал, радуясь тому, что его догадка оказалась верной. - Подожди! - велел Крейг и на несколько минут оставил сына одного. Вернулся он, держа в руках старый альбом с фотографиями. Их немного было у семейства Райтов. В основном черно-белые снимки мальчиков — самого Криса и его братьев. Реже попадались карточки Криса и Леоне. И только две фотографии, на которых были запечатлены отец Крейга — лейтенант британских ВВС Кристофер Райт и его жена, Эльза. - Когда было сделано это фото? - Крис-младший вертел в пальцах пожелтевшую от времени фотографию деда и бабушки. - Мать говорила, что они сфотографировались сразу же, как поженились, - задумчиво произнес Крейг. - Июль шестнадцатого. Тогда отцу как раз дали отпуск. Вот они свадьбу-то и сыграли. А после свадьбы он вскоре на фронт вернулся. - Ты говорил, что даже не видел отца? - Крис почти не расспрашивал Крейга о деде. Да и бабушка — старушка отдала богу душу три года назад — почти что не вспоминала о первом муже. Сколько там у неё было того семейного счастья? Месяц-два? Да и счастья ли? Остаться не то вдовой, не то мужней женой в её девятнадцать, да к тому же еще и с ребенком на руках — кто бы назвал это счастьем? - Отец сгинул еще до моего рождения, - признался Крейг. - Мать не получила даже похоронки. Ничего вообще. Это произошло на Сомме. Его эскадрилью, говорят, всю полностью уничтожили. Да разве в той мясорубке можно было сосчитать кого? Столько людей перемололо… Мужчины помолчали. Крис налил им обоим выпить, и на этот раз осушил свою рюмку до дна. - Так откуда, ты говоришь, этот рисунок? - взволнованно спросил Крейг. Еще бы ему не волноваться — через столько лет такой привет от родителя. Родителя, которого он даже и не знал. - Деда нарисовал вот он, - и Крис протянул отцу другие фотографии. На них тепло и солнечно улыбался молодой - совсем еще мальчишка - кавалерист. - Кто это? - Крейг Райт явно видел этого кучерявого впервые в жизни. - Его зовут Том, - просто ответил Крис. - Вроде как они с дедом в госпитале вместе лежали. Еще в пятнадцатом году. Там и сдружились. Том писал деду пару раз. - Правда? - Крейгу становилось все интереснее и интереснее. Да, всю жизнь он называл отцом Джека, второго мужа Эльзы. Но только ни Эльза, ни Джек не скрывали, что настоящий отец Крейга геройски погиб в битве на Сомме. А как иначе? Наверняка погиб, мало ли что говорят — пропал без вести. Давно бы уже объявился, будь он живым. - И что там, в тех письмах? - Так, ничего особенного, - как можно более равнодушно ответил Крис, - как погода да как здоровье. Обычный трёп. Ему не хотелось врать отцу, но и говорить правды: что именно было в этих письмах, хотелось еще меньше. Да и как такое скажешь: твой отец влюблен был в этого самого Тома. А Том в него. Как такое рассказать мужчине, который вырастил троих сыновей? - Так ты за этим приехал? - почему-то Крису показалось, что отец не поверил в это его равнодушие. - Чтобы мне картинку показать? - Это мой дед. Я совсем не знал его, понимаешь? Ты не рассказывал ничего, да и бабушка тоже. - Нечего рассказывать, сынок. - Но ведь он был! - почему-то Крису стало обидно за деда. - Ты сам говорил, что назвал меня в честь него! Он был! Жил, мечтал о чем-то, сражался. Он поднимал в небо самолеты. Самые первые самолеты, отец! Он герой! А ты говоришь — нечего рассказывать. - Твоя бабка говорила, дед сам о себе особо не рассказывал, - Крейг протянул руку, похлопал разбушевавшегося сына по плечу, успокаивая. Тот горячий был, что норовистая лошадка: быстро вспыхивал, но так же быстро и остывал. - Ну сам посуди, сколько они были знакомы? Пару месяцев всего. Тогда все происходило быстро: встретились, поженились, а потом знай молись, чтобы вдовой не остаться. Такое дело — война. Крис понимал, о чем говорит отец — сам он, родившись буквально накануне другой войны, еще более страшной, чем та, во время которой сгинул его дед, смутно помнил военное время: что он мог запомнить, будучи совсем еще ребенком? Но Крейг вернулся с той войны живым. В отличие от отцов многих одноклассников Криса. Так что ему еще повезло. - Ты оставишь эти фотографии? - спросил отец сына. - Конечно, - кивнул Крис. - Конечно оставлю. Я себе еще напечатаю, пленка-то у меня. - А с этим что думаешь делать? - Крейг кивнул на фотокарточку неизвестного им обоим Тома. - А эту отдам его родственникам, - твердо пообещал сам себе Крис, - если найду их, конечно. Младший Райт ложился спать в своей бывшей детской — вернее, в их с братьями детской. Небольшая комната в мансарде — дом у Крейга и Леоне был небольшим, и пятерым им было, надо признать, тесновато. Ворочаясь на узкой койке — как это он спал на ней аж до самого совершеннолетия, когда благополучно покинул родительский дом? - Крис никак не мог уснуть. Он уже хотел было спуститься вниз да все-таки выпить от души вишневой наливки, глядишь, и заснешь скорее. Но не желал лишний раз скрипеть половицами, мешать родителям. Надо было бы поставить новую лестницу да пол перестелить. Уж сколько раз говорил отцу — пусть мастер сделает, а счет за работу мне пришлет. Но отец — вот же упрямец! - все отказывался. Дескать, что я, сам что ли не могу за ремонт в собственном доме заплатить? Разговоры — разговорами, а половицы в доме Райтов все еще скрипели. Крис думал о деде. О том, в честь кого был назван и с кем даже знаком не был. Вчера, отпустив Марту, он разобрал ту самую коробку писем. И на самом дне её обнаружил всего лишь одно письмо. Прочитав которое, у молодого человека не осталось никаких сомнений. Те парни, которых изобразила талантливая рука юного художника, были друг для друга куда больше, чем просто друзьями. Дорогой Том! Я рад, что ты окончательно поправился и теперь дома. Ты пишешь, что был расстроен тем, что все-таки тебя комиссовали. Но знаешь — оно и к лучшему. Ты честно выполнил свой долг и отдал этой войне достаточно крови. С тебя хватит, родной мой. Меньше всего на свете я бы сейчас хотел узнать, что ты вернулся в полк, чтобы какой-нибудь чертов Ганс опять пустил в тебя пулеметную очередь. Ты храбро сражался, Томас Уильям. Пусть теперь сражаются другие. Как твоя Джейн? Вы уже обручились? Знаешь, хотел бы я побывать на твоей свадьбе. Правда! Так и вижу, как ты, такой серьезный и такой красивый в этом дурацком цилиндре и таком же дурацком пальто стоишь возле алтаря и потеешь от волнения. Томми! Я бы устроил тебе самый веселый мальчишник, который только может быть! Обещай, что ты знатно повеселишься перед тем, как стать занудным женатиком, папашей огромного семейства и столпом общества. Я вот, увы, обошелся без мальчишника. Да-да, Томми, я теперь женатый человек! Представляешь, мне дали отпуск. Сразу после того, как я получил второе твое письмо, меня вызвал майор и велел убираться ко всем чертям. Еще и медаль всучил. Это за мой последний вылет. Я сбил троих фрицев, Том! Целых троих сволочей! Эх, видел бы ты, как я гонял их в небе! Правда, они тоже меня изрядно погоняли, ну да кто тут самый ловкий? Крис самый ловкий! В общем, мне дали отпуск. И я уехал навестить старушку Англию. Сначала я хотел найти тебя, Томми. И даже нашел. Резиденцию Спенсеров в Белгравии трудно не найти. А твой старик, Томас Уильям, большая шишка, надо думать, раз он заимел такой домище! Я все стоял там, возле подъездной аллеи, и не решался пройти дальше. Да кто бы меня туда пустил, простого лейтенанта? В общем, я стоял-стоял, а потом появился ты. С какой-то почтенной леди. Должно быть, то была твоя матушка, Томми. Я помню, как ты подал ей руку, помогая выйти из коляски. Тогда-то я и решил, что дурак был, когда подбил тебя на эту авантюру — встретиться после войны. Пятнадцатого июля. В шесть часов вечера. Что за ребячество! Надеюсь, ты тоже думаешь так же, как я сейчас. И про встречу эту благополучно забудешь. Кто я такой, чтобы из-за меня ты лишился однажды всего: своего положения в обществе, этого дома в Белгравии, Джейн? Да всей жизни, всего того, что сейчас у тебя есть. Хотя, кому я вру? Все, о чем я мечтаю — это чтобы ты, наплевав на это клятое общество, которое нас с тобой непременно осудит за то только, что мы однажды захотели быть счастливы друг с другом — пришел на эту встречу. Чтобы ты обо мне не забыл. Ведь ты помнишь, как я целовал тебя, нежный мой? Я каждую черточку твоего лица помню. Каждое твое движение, когда ты был в моих объятиях. Я вкус твоего дыхания не могу забыть, Томми. Только эти воспоминания делают меня счастливым. Они и еще письма от жены. Она пишет, что ждет ребенка. Это так прекрасно, Том! Тогда, когда мне выпал отпуск, я и встретил Эльзу. Знаешь, лишь когда война осталась далеко позади, я и понял, как на самом деле хочу жить. Я просто бродил по улицам и хотел кричать во всю силу своих легких — я живой!!! Этого не понять тем, кто на этой клятой войне не был. Так вот я очень хотел жить, Томми. А что не есть жизнь, как не продолжение нас самих — наши дети? Я встретил Эльзу, и она согласилась стать моей женой. Согласилась родить мне ребенка. Ведь умри я — что останется после? Ничего — даже воспоминания со временем истают. А мой сын или моя дочь — они будут жить дальше. Значит и я буду жить в них. Милый мой Том, прости, что так сумбурно. Я перескакиваю с одного на другое, но это потому, что я сам сейчас разрываюсь между желанием исполнить обещание и прийти на мной же назначенную встречу и желанием никогда не знать тебя. Не знать, какие у тебя глаза. Томми: они прозрачные, как вода в горном роднике и такие же чистые. Не знать, как ты улыбаешься. Когда ты улыбаешься, Том, мне кажется, что надо мной взошло яркое солнце моей далекой родины, Австралии. Не знать вкус твоих губ и нежность твоей кожи. Я разрываюсь между желанием увидеть тебя и невозможностью быть с тобой. Я должен быть верен жене и не хочу быть ей верен. Я проклинаю тот день и час, когда впервые увидел тебя. И этот же час благословляю. Потому что я без тебя, мой Том? Ты злишься, что я не отвечаю на твои письма… Я и это письмо не отправлю. Всю нашу почту перлюстрируют, а я не хочу, чтобы кто-то прочел эти строки. Они только для меня. И для тебя, конечно. Возможно, я отдам тебе это письмо, когда мы встретимся. А возможно, мы не встретимся никогда больше. Возможно, я просто трус, раз мне не хватает смелости решиться. Что-то я разошелся - вон какое длинное письмо получилось. Ты знаешь, я обычно не такой болтун. Но я так много хочу сказать тебе, что приходится самого себя затыкать, иначе мне не хватит бумаги. И от карандаша остался один огрызок. Через час мой вылет. Который уже — я со счета сбился. Наша эскадрилья сейчас во Франции, близ реки Сомме, и это все, что я могу написать. Я возьму с собой в полет все твои письма. И то, что пишу сейчас тебе, возьму с собой тоже. Положу во внутренний карман кителя. Видишь, родной мой, я ношу твои слова под сердцем. И значит, оно никогда не остановится. Люблю. Я так тебя люблю! Твой Крис. 7 августа 1916 года.