Глава 4. Сеанс без душевной херни

POV Илья В 4:15 утра он открывает глаза и понимает, что больше не заснёт. В потолке отражаются фары проезжающей машины. Тишина в комнате такая плотная, что он слышит, как на кухне гудит холодильник. Илья лежит, глядя на белый потолок, и пытается считать дыхание — вдох на четыре счёта, выдох на четыре, — но это не помогает, и мысли снова лезут в голову, как тараканы, которых невозможно вытравить. Её серо-зелёные глаза, её спокойный голос, её фраза, которая застряла где-то под рёбрами: «Тебе нужно разрешить себе быть неидеальным». Он никогда не был неидеальным. С детства. Мать не разрешала одно, другое запрещал отец, тренеры, спонсоры, федерация — все вокруг требовали одного: будь лучшим, будь идеальным, будь тем, каким мы тебя слепили. А она говорит — разреши себе. Как будто это так просто. Илья садится на кровать, трёт переносицу и смотрит на забинтованную руку. Под бинтом не сильно саднит, но рана напоминает, о том, что он делал прошлым вечером, когда никто не видел. Он встаёт, идёт на кухню, пьёт стакан воды и смотрит на часы. Уже половина пятого. До выхода на каток ещё два с половиной часа, и он мог бы поспать, должен бы поспать, потому что телу нужен отдых. Но он знает, что не уснёт, и поэтому одевается: тренировочный костюм, кепка, кроссовки. С собой спортсмен как всегда берёт ключи, телефон и наушники. Дмитрий приедет только в шесть сорок пять, но Илья не хочет ждать. Он выходит из дома и идёт пешком по пустым улицам Вирджинии, где холодный ветер кусает лицо, а редкие фонари разбрасывают жёлтый свет по мокрому асфальту. Дорога до катка занимает десять минут быстрым шагом. Илья не чувствует холода, так как его тело разогрето движением, но в голове пустота, которая никак не хочет уходить. Иногда она маленькая, как точка, иногда огромная, как чёрная дыра, но сейчас она где-то посередине, и он заставляет себя думать о тренировке, о прыжках, о четверном акселе, который нужно отточить к чемпионату мира, о программе, которую Рафаэль хочет поменять. О чём угодно, только не о ней, не о её глазах, не о том, как она обрабатывала его руку, не о том, как сказала «запрещаю». Мать запрещала есть сладкое, отец запрещал лениться, тренеры запрещали ошибаться, но никто не запрещал ему бить лёд, и никто не смотрел на его разбитые костяшки с тем безжалостным сочувствием, которое она показала ему прошлым вечером. Илья ускоряет шаг, почти переходя на бег. Каток встречает его темнотой и тишиной, нарушаемой только гулом ледовой машины, застывшей в углу. Он отпирает дверь своим ключом, включает дежурный свет и замирает. На трибуне, на нижней ступеньке, сидит она. Валерия. Лера. В джинсах и свитере, с чашкой кофе в руках, она смотрит на лёд и, услышав шаги, поворачивает голову. — Ты рано, — говорит она спокойно, будто ничего удивительного в том, что она здесь в пять утра, нет. — Я могу сказать то же самое, — отвечает он. — Не спалось, — пожимает она плечами. — Мне тоже. Он поднимается по ступенькам и садится через два места от неё и спрашивает: — Ты всегда так рано приходишь? — спрашивает он.   — Когда не могу уснуть.   — И часто ты не можешь уснуть?   Лера смотрит на него. — Часто, — говорит она. — Но ты не мой психолог, Илья. Не надо меня лечить. — Я и не пытаюсь.   — Пытаешься. — она делает глоток кофе. — Ты задаешь вопросы, потому что хочешь понять, такая же ли я сломанная, как ты.   Илья замирает.   — Я не сломанный.   — Я тоже так думала, — повторяет она свою фразу из вчерашнего. — Но это не значит, что это правда.   Он молча смотрит на лед. Белая гладь, расчерченная следами коньков.   — Зачем ты здесь? — спрашивает он наконец. — Не как психолог. Реально. Зачем ты приехала в эту дыру, к незнакомому человеку, который тебя на дух не переносит? Лера не обижается. Она вообще, кажется, не умеет обижаться.   — Мне предложили работу, — говорит она. — Хорошую работу. Интересного клиента. И возможность не сидеть в Москве, где все напоминает о том, чего я больше не могу.   — Чего ты больше не можешь?   — Кататься. — девушка говорит это просто, как констатацию факта. — Я не могу кататься, Илья. Не потому, что не хочу, а потому что врачи сказали: одно неправильное движение — и я сяду в коляску навсегда. С таким заявлением сложно смириться. Она ставит чашку на ступеньку рядом с собой.   — Ты знаешь, что это такое? Пять лет смотреть на лед и знать, что ты никогда на него не выйдешь? Не потому, что не умеешь. А потому, что боишься.   — Ты боишься? — Илья поворачивается к ней.   — К сожалению, — говорит Лера, и он впервые слышит в ее голосе что-то, кроме спокойствия. — Каждый раз, когда я захожу в этот каток, я боюсь. Запах льда, звук коньков, холод — все это напоминает мне о том дне.   — О твоем падении?   — Да. — она смотрит на свои руки. — Тридцать седьмая попытка тройного акселя. Я знала, что не вывезу. Тренер говорил остановиться, но я не слушала. — Почему? — спрашивает он. — Потому что думала, что если я не сделаю этот прыжок — я никто, — она поднимает на него глаза. — Знакомо? Илья не отвечает, потому что да, потому что это его фраза, его мысль, его страх. — Врачи сказали: либо коньки, либо ноги, — продолжает она. — Я выбрала ноги.   — Не жалеешь?   Лера долго молчит. Так долго, что Илья уже подумал, что она не ответит и разговор можно считать завершённым. — Каждый день, — говорит она наконец. — Каждый день я просыпаюсь и думаю: а что, если бы я не упала? Что, если бы я просто не пошла на этот прыжок? Может быть, я была бы сейчас на твоём месте, или рядом с тобой, или где-то ещё. Но я не жалею, что выбрала жить. Потому что жизнь — это не только лёд. Она почти улыбается, и Илья смотрит на неё, на её серо-зелёные глаза, в которых сейчас нет ни капли профессионального спокойствия. — Ладно, — говорит он. — Я согласен.   — На что?   — На сеансы. — Илья отводит взгляд. — Но без этой душевной херни. Только то, что нужно. Ты задаешь вопросы — я отвечаю. Без копания в детстве, без «расскажи о маме». Поняла?   Лера кивает.   — Поняла.   — И не смотри на меня так, — добавляет он.   — Как?   — Как будто только что я попался на твою уловку.   Она усмехается.  — Хорошо, — говорит она. — Только самое нужное.   Но он видит, как уголки ее губ чуть приподнимаются.  Внутри себя она улыбается. Клюнул. Тренировка начинается в обычное время, и Илья выходит на лёд с забинтованной рукой, чувствуя, как боль отвлекает от мыслей. Он прыгает чисто — лутц, аксель, каскад, — мышцы помнят каждое движение, но в голове её голос: «Каждый день я просыпаюсь и думаю: а что, если бы я не упала?» Он не хочет через пять лет сидеть на трибуне и пить кофе, потому что не может кататься. А уж тем более он в будущем не хочет стать мозгоправом. Он хочет быть лучшим. Всегда. После тренировки начинается первый настоящий сеанс. Лера ждёт в кабинете, и Илья садится на стул. — Только факты, — напоминает он.   — Только факты, — соглашается Лера.  Она открывает блокнот.   — Расскажи о своем последнем поражении. Гран-при во Франции. Что ты чувствовал, когда упал?   — Злость.   — На что?   — На себя.   — Почему?   — Потому что я не должен был упасть. Я прыгал этот квад тысячу раз. А тут упал и было ощущение, как будто тело не слушается.   — Оно не слушается, когда ты боишься.   — Я не боялся.   — А что ты чувствовал?   Илья ненадолго замолчал.   — Пустоту, — говорит он наконец. — Как будто внутри все выключилось.   Лера кивает и что-то записывает.   — Это называется диссоциация, — говорит она. — Когда страх такой сильный, что психика отключает эмоции. Ты не чувствуешь страха, потому что твое тело решает, что так безопаснее.   — Звучит как чушь.   — Возможно. — Лера не обижается. — Но это факт. Твое тело боится, а ты, в свою очередь, отказываешься это признавать.   Илья сжимает челюсть.   — И что мне делать? Признать и расплакаться, что я такой немощный?   — Нет. — Лера закрывает блокнот. — Сначала признать. А заплакать — если захочется. Я не заставляю.   Он смотрит на нее. Девушка снова спокойна. Снова невозмутима.   — Ты когда-нибудь плачешь? — спрашивает он. — Только когда страшно, — отвечает она. — А сейчас тебе страшно? Она смотрит на него долгим взглядом и говорит: — Да, — говорит Лера. — Но не за себя. Илья — не дурак, он понимает, о ком она, и отводит взгляд. — Не надо меня жалеть.   — Я не жалею. — её голос становится чуть тише. — Я просто буду рядом.   Илья смотрит на свои руки, на забинтованные костяшки.   — Ладно, — говорит он. — Что дальше? Психолог снова открывает блокнот.  — Расскажи мне о своём четверном акселе. Как ты его впервые прыгнул? Он выдыхает и начинает рассказывать. Сеанс длится час, они говорят о прыжках, о тренировках, о том, как он впервые встал на коньки в два года. Но в конце, когда Илья уже встаёт, чтобы уйти, она говорит: — Илья.   — Что?   — Ты молодец сегодня.   Он замирает на секунду.  Никто ему этого не говорил. Даже если мать и была довольна, она добавляла, что могло быть лучше. Отец чаще всего молчал. Что касается Рафаэля, он в целом никогда никого не хвалил и держался достаточно отстраненно. А она говорит «молодец».  Как будто ему все еще пять лет и он только что выучил тройной тулуп. — Не говори так больше, — говорит он. — Почему? — Потому что я привыкну. — Может быть, это и есть план, — улыбается она. Илья выходит из кабинета, останавливается на лестнице и прислоняется лбом к холодной стене. Его сердце колотится быстрее, чем после четверного акселя, и он не знает, отчего.