Глава 6. Пустота и что-то другое

POV Илья Электронный дисплей высветил цифры пять и тридцать, заполнив комнату резким писком. Илья уставился в потолок, на ощупь нашел гаджет и сдвинул переключатель. Впервые за много лет заведенный сигнал был заглушен бездумно и сброшен. Он остался лежать в темноте, всматриваясь в серую штукатурку и слушая, как за тонкой перегородкой оживает квартира. Мать ходила по паркету своим характерным быстрым шагом. Она не постучала, не попыталась проверить, почему он все еще в кровати. Шаги просто прошли мимо и затихли в глубине коридора. Илья смотрел в потолок. Вчерашний вечер оставил после себя ощущение выжженного поля. Накануне он ломался без единого звука. Сидел прямо на холодном полу в своей комнате, прижавшись спиной к каркасу кровати, и плакал. Впервые за десять лет. Без рыданий, без всхлипов. Просто слезы капали на ковер, и он не мог их остановить. Потому что она спросила его прямо в лицо: «Кто ты без медалей?» И он ответил ей: «Никто». И в ту же секунду понял, что это правда. Он не знал, кто он такой без льда, без ежедневного преодоления гравитации, без рекордов и без матери, которая смотрит на него с теплотой только тогда, когда он побеждает. Внутри образовалась огромная черная дыра. Абсолютная пустота. Илья закрыл глаза. Он не поедет сегодня на тренировку. Пусть Рафаэль оборвет телефон звонками, пусть мать исходит злостью, а отец замыкается в привычном молчании. Ему плевать.

***

В семь утра на экране зажегся короткий запрос от Рафаэля: @rafael.arutunyan: «Ты где?» Илья не ответил. В семь тридцать подал голос отец: @roman_skornyakov84: «Все в порядке?» Илья написал короткое: «Да». Соврал. В восемь утра пришло уведомление от нее: @valeria_ilatovskaya: «Ты не пришел». Он гипнотизировал экран пять минут, потом десять, отказываясь вступать в диалог. Через пятнадцать минут вспыхнуло еще одно сообщение: @valeria_ilatovskaya: «Я знаю, где ты». Илья нахмурился. Откуда? Но она не написала больше ничего. И это молчание пугало его сильнее, чем если бы она сыпала угрозами.

***

Он сидел на открытой площадке многоуровневого паркинга. Это было его любимое место, куда никто не приходил. Отсюда весь город просматривался как на ладони, серый, унылый, но бесконечно живой. Машины ползли по трассе, люди спешили по своим делам. Илья сидел на бетонном парапете, свесив ноги вниз. Высоко, шестой этаж. Это не было попыткой суицида, он никогда не думал об этом всерьез. Просто здесь можно было свободно дышать. Порывистый ветер сбивал въевшийся запах заливочных машин, застарелого пота и сырости трибун. Оставался только ветер. Шагов за своей спиной он не услышал, но присутствие чувствовал физически. — Быстро ты, — проронил он, даже не повернув головы. — Наш общий знакомый оказался очень разговорчивым, — Лера опустилась на бетон рядом, не спрашивая разрешения, и свесила ноги в ту же пустоту. — Рафаэль сразу сказал, где тебя искать, когда выключаешь телефон. — Опять лезет не в свои дела. — Он просто сходит с ума от неизвестности. — Они все от чего-то сходят с ума, — Илья сжал пальцами край парапета, всматриваясь в проезжающие внизу машины. — Мать от мысли, что останется без золота. Отец от того, что придется снова со мной разговаривать. Рафаэль дергается за свой процент. Лера повертела в руках стакан с остывшим кофе и тихо спросила: — А ради кого из них ты сидишь на этой крыше? Илья замер. Ветер трепал его волосы, забивался под воротник толстовки. — Я просто пытаюсь понять, остались ли от меня хоть какие-то куски, если убрать коньки, — его голос прозвучал сухо, без привычной жесткости. — Мать права. Отец права. Без льда меня тупо нет. Пустое место. — И ты решил спросить об этом меня? — она поймала его взгляд. — Я ведь психолог. У меня должен быть готовый ответ в блокноте. — А у тебя его нет? — В семь утра на пронизывающем ветру? Нет, — Лера чуть заметно качнула головой. — Сейчас я не работаю. Я просто сижу с тобой рядом. Илья выдержал паузу и криво ухмыльнулся: — И зачем тебе это? — Потому что одному сидеть на шестом этаже паршиво. Поверь мне на слово. Он отвернулся к городу, но плечи заметно опустились. — Я всегда один. Даже когда вокруг орут трибуны или мать устраивает разбор полетов. Какая разница. — Сейчас разница есть. Илья снова вгляделся в ее лицо. Никакого сочувствия, никакой наигранной заботы или профессиональной дистанции. Простая, спокойная присутственность. — Мне страшно, — тихо выговорил он. Впервые за годы признание далось без боя. — Чего именно ты боишься? — Что все закончится, а я так и не пойму, кто я такой. Завтра травма, разрыв связок или просто возрастной предел. И всё. Кому я нужен с умением крутить четыре оборота в воздухе? — И что ты будешь делать, если это «завтра» наступит прямо сейчас? Илья пожал плечами: — Пойду ломать детей на катке. Стану тренером. Как отец. Буду вбивать в них прыжки, пока они не начнут видеть их во сне. — Ты не будешь ломать. Из тебя выйдет чертовски хороший тренер. — Серьезно? С чего вдруг? — Потому что ты на своей шкуре знаешь, как это больно, — Лера посмотрела прямо на него. — Плохой тренер учит делать элементы. Хороший понимает, как собрать человека обратно, когда тот рассыпается. Илья молчал. Ветер снова налетел со стороны трассы, заставив его зажмуриться. — Я выгорел, Лера. Просто дотла. — Я знаю. — Да откуда тебе знать? — в его голосе вспыхнуло прежнее раздражение. — Ты хоть представляешь, каково это, просыпаться каждый день в пять утра с мыслью, что любое «хорошо» от матери означает «попробуй еще лучше, ничтожество»? — Пятнадцать лет, Илья, — спокойно перебила его Лера. — Пятнадцать лет ежедневной пахоты в зале. Я знаю каждый оттенок этого дерьма. — Но ты нашла в себе силы всё бросить. А я застрял. — Ты не застрял. Ты просто еще не решил, чего хочешь больше. Доказать им всем, что ты чего-то стоишь, или наконец дать себе дышать. Илья опустил взгляд на свои руки, перебинтованные спортивным тейпом. — Я хочу выигрывать, — едва слышно признался он. — Я обожаю это ощущение. Но я больше не могу делать это в одиночку. — А ты не один. — На льду всегда один. — Но до льда и после него кто-то может быть рядом. Если ты сам разрешишь. Илья медленно протянул руку и накрыл её пальцы своими. Без вызова, без игры. Просто зацепился за единственную точку опоры. Лера не отстранилась и не стала задавать глупых вопросов. Она лишь сжала его ладонь в ответ, отдавая тепло. — Спасибо, что приехала, — сказал он, глядя на их сцепленные руки. — Зови, когда станет совсем паршиво. Я приеду. — Я не привык просить о помощи. — Ты только что это сделал, — она едва заметно улыбнулась. — И, кажется, у тебя отлично получилось. Илья впервые за утро тихо усмехнулся. Черная дыра внутри никуда не исчезла, но стены между ними больше не казались такими непроницаемыми.

***

Они вернулись на каток через час. Илья не произнес ни слова, но пока они шли по коридорам здания, он продолжал держать ее за руку. Отпустил только перед самой дверью раздевалки. — Выйду через десять минут, — бросил он. — Я на трибунах. Он кивнул и ушел переодеваться. Лера смотрела ему вслед, пока кожа на ладони все еще помнила тепло его пальцев. Эта тренировка стала лучшей за последние месяцы. Илья вышел на лед и почувствовал, что покрытие слушается его, не сопротивляется и не пытается сбросить. Четверной лутц вышел идеально чисто. Тройной аксель чисто. Каскад безупречно. Четверной сальхов чисто. Рафаэль наблюдал у бортика, хмурясь не от досады, а от нереальности происходящего. Отец молча и удовлетворенно кивал. Мать замерла у края арены, смотрела на сына и не могла вымолвить ни слова. Илья не смотрел на нее. Он искал взглядом дальний угол трибуны, где сидела Лера со стаканчиком кофе. Она едва заметно кивнула ему. Он не улыбнулся в ответ, просто не умел этого делать на льду, но в груди разлилось физическое тепло. На этой волне он прыгнул еще один четверной, идеально выехав с элемента. Когда ледовый час закончился, Илья подъехал к бортику и расшнуровал коньки. Лера спустилась к нему. — Ну как? — спросила она, когда он переступил через борт. — Сойдет, — буркнул он, но глаза выдавали его с головой. Он шагнул ближе, сократив дистанцию. — Спасибо. — За что? Ты сам всё прыгнул. — Ты понимаешь, за что. Лера на секунду замялась, после чего сдержанно кивнула: — Сработались. Илья развернулся к раздевалкам, но на полпути остановился и обернулся через плечо: — Лера. — Что? — Завтра. В пять тридцать. Не опоздай. Он скрылся за дверью, не дожидаясь ответа. Лера осталась стоять на пустом катке, всматриваясь в темноту прохода. В груди было непривычно тепло, и ей искренне не хотелось, чтобы это ощущение исчезало. Но в следующий миг в голову ударила ледяная мысль. Перед ней был её клиент. Человек, чью психику она должна была восстанавливать по протоколу. А главное правило профессиональной этики гласило: никакой личной привязанности. Никаких переплетенных пальцев на крыше. Она только что перешагнула черту, за которой заканчивается работа и начинается катастрофа.