Глава 7. По ту сторону контракта

POV Лера Три дня она его не избегала. Избегать — значит планировать маркеры на карте, постоянно держать человека в уме, выстраивать сложные маршруты. Лера делала проще: она растворялась. Выходила с арены за полторы минуты до того, как затихал гул басов из динамиков над льдом. Назначала следующие сеансы на «неудобное» время, когда в коридорной темноте еще пахло хлоркой и сухим льдом, а не чужим потом. Разговаривала подчеркнуто сухо, кликабельно, оставляя между фразами ровные, хирургически стерильные паузы. Илья, естественно, считал это белым шумом. У профессиональных спортсменов вообще слишком обострено чутье на смену дистанции — они привыкли ловить милисекунды раскачки. На четвертый день, когда Лера закрыла планшет на двенадцать минут раньше положенного, он не стал вставать со стула. Просто остался лежать, уставившись в низкий потолок кабинета, где гудел старый кондиционер. — Ты сменила тон, — сказал он, даже не повернув головы. — Когда ты злишься, у тебя голос становится ровным. А сейчас он у тебя... как из автоответчика. — У нас исчерпан лимит задач на сегодня, Илья, — Лера застегнула молнию на сумке. Звук получился неоправданно громким. — Тебе нужно восстановить пульс перед силовой. — Я не про пульс. — А я про пульс. Я твой спортивный психолог. Все, что за пределами твоей аэробной зоны и техники восстановления, меня не касается. Илья медленно сел. На нем была полинявшая тренировочная майка, открывавшая трапеции, забитые от постоянных нагрузок. Он посмотрел на нее — не с вызовом, как обычно писал о нем спорт-экспресс, а с каким-то угрюмым, уставшим любопытством. — Ты ведь тогда на крыше руку не убрала. Лера даже не замерла — сыграла профессиональная выдержка. Сложила руки на груди, оперевшись о край стола. — На крыше у тебя был эпизод острой декомпенсации. Я использовала тактильный заземляющий импульс, чтобы вернуть тебя в реальность. Ничего больше. — Тактильный импульс? — Илья едва заметно усмехнулся углом рта, но глаза остались холодными. — Ты всегда так называешь то, от чего у самой пальцы леденеют? — Сеанс окончен, Илья. — Психологи всегда прячутся за терминами, когда не знают, куда девать глаза. Он поднялся. Не стал подходить ближе, просто прошел мимо к двери. Хлопка не было. Он закрыл ее слишком тихо — с тяжелым, сухим щелчком замка, от которого у Леры сжалось горло. Она опустилась обратно на стул и закрыла лицо ладонями. Она не злилась. Ей было панически, до тошноты страшно. Потому что на той чертовой крыше, когда его горячая, сбитая о бортики ладонь накрыла ее пальцы, она почувствовала не «заземляющий импульс». Она почувствовала, как рушится пятилетняя конструкция из правил, протоколов и профессиональной отстраненности. Граница межсезонья. Федерация. Этический комитет. Статья за нарушение дистанции с подопечным. Если кто-то узнает — ее лишат аккредитации раньше, чем она успеет собрать вещи. А у него отберут лед, выбьют из состава сборной, затаскают по разбирательствам. Она не имела права даже смотреть на него дольше трех секунд подряд.

***

В пятницу к девяти вечера каток вымер. Ушли фигуристы, уехали сервисмены, даже Татьяна — вечный призрак арены — закрыла свой кабинет и унесла свой неизменный термос с чабрецом. Здание погрузилось в гулкую, звонкую тишину, в которой слышно было, как сжимаются от холода металлоконструкции крыши. Лера дописывала отчет в методическом кабинете. Глаза резало от света люминесцентной лампы. Шаги она услышала задолго до того, как открылась дверь. Неторопливые, слегка припечатывающие — ходьба человека, у которого забиты голени. Илья зашел без стука. В расстегнутой ветровке, с сумкой через плечо. Из сумки висели завязанные шнурками коньки. — Ты еще не ушла, — сказал он. Это не был вопрос. — Заканчиваю формы. Он сбросил сумку на банкетку у входа. Сел прямо на пол, прислонившись спиной к косяку. — Ты избегаешь меня не потому, что я хреновый клиент, — произнес он тихим, ровным голосом. — Ты делаешь это, потому что испугалась. Лера не подняла глаз от экрана ноутбука. — Я не комментирую твои догадки. — Лера. Она заставила себя посмотреть на него. В полутьме коридора его лицо казалось высеченным из серого песчаника. Взлохмаченные волосы, сбитая ссадина на скуле — следы вчерашней неудачной дорожки шагов. — Нам нужно пересмотреть формат работы, — сказала она, и голос неожиданно подвел, сжавшись на последнем слове. — Я передам тебя коллеге из Москвы. Он работает с агрессией и барьерами не хуже. — Я не пойду к коллеге. — Это не обсуждает... — Ты боишься не того, что скажут в федерации, — перебил он. В его голосе не было злости. Только глухая, тяжелая уверенность. — Ты боишься, что если подпустишь меня ближе, тебе придется вспомнить, каково это — быть здесь не зрителем. Лера замерла. Пальцы зависли над клавиатурой. — Ты ничего не знаешь обо мне, — тихо произнесла она. — Я знаю, как ты смотришь на туннель перед выходом на лед. Ты никогда не проходишь мимо него просто так. Ты всегда замедляешь шаг. Она молчала. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым, словно перед грозой. Илья поднялся с пола, взял с банкетки коньки. — Пошли. — Куда? — На арену. — Илья, арена закрыта. Свет погашен. — Технический свет горит всегда. Пошли, Лера. — Я никуда не пойду. Я в туфлях. Я не... — Пошли, — он позвал ее не громко, но так, будто от этого зависело, выйдет ли он завтра на утреннюю раскатку. Запах озона, силикагеля и невидимой пыли. Технический свет отбрасывал на лед длинные, жутковатые тени от опор арены. Главный каток выглядел не как спортивный объект, а как замерзшее внутреннее озеро в брошенном замке. Лера стояла у пластикового борта. Её руки в карманах пальто были сжаты в кулаки до боли в суставах. — Убери их, — сказала она, глядя на старую пару тренировочных коньков, которую Илья достал из тренерской каморки. — Они мне велики. И они... я не стану это надевать. — Они 39-го размера. Стелька полумягкая, старый «Граф». Ты влезешь. — Илья, — она впервые назвала его без привычной внутренней отстраненности, мягко и почти отчаянно. — Мой голеностоп не выдержит. Я упаду. — Ты не упадешь. — Ты не можешь этого знать! — Зато я знаю, как держать вес, — он опустился перед ней на одно колено прямо на холодный резиновый пол у борта. — Разувайся. Она хотела развернуться и уйти. Сбежать в тёплый, понятный кабинет, заполнить отчеты, выпить дешевый кофе из автомата. Но ноги будто приросли к резине. Илья расшнуровал тяжелый ботинок, аккуратно взял её за лодыжку. Его пальцы были горячими даже через плотный капрон колготок. Лера вздрогнула — не от холода, а от того, как осторожно, почти бережно он затягивал шнуровку, обходя выпуклую косточку на её ноге. — Не перетягивай подъём, — вырвалось у неё помимо воли. — Мышца занемеет. — Я знаю, — тихо ответил он, не поднимая головы. — Я вяжу захлестом.  Как на взрослых стартах. Когда оба конька были затянуты, Лера встала. Земля под ногами исчезла. Центр тяжести сместился на пять сантиметров вверх — забытое, страшное, сладкое чувство, от которого сводило затылок. — Я не смогу сделать шаг, — прошептала она, вцепляясь в поручень борта. Илья перемахнул через борт легким, привычным движением и встал на лед. Протянул ей руки. Не ладони — он подставил ей свои предплечья, обтянутые плотной тканью куртки, чтобы она могла вцепиться намертво. — Не смотри вниз. Смотри на мою куртку. На третью пуговицу. — Илья... — Шагай. Она перенесла ногу. Стальное лезвие с глухим, мягким хрустом впилось в лед. Второй шаг. Холод тут же поднялся по ногам, пробивая тонкие брюки. В ушах зазвенело. Пространство огромной пустой арены навалилось на нее, давя на ушные перепонки. — Дыши, — его голос звучал совсем рядом, низкий, сфокусированный. — Не задерживай воздух. Вдох. — Меня швыряет назад... — Потому что ты заваливаешь пятку. Перенеси вес на подушечку. Вот так. Он не тянул ее за собой. Он просто медленно пятился назад, увлекая ее за собой в плавное, размеренное скольжение. Лера судорожно держалась за его руки, ощущая под пальцами твёрдые мышцы. Лед под ними шуршал. Этот звук — чистый, ритмичный, забытый — отозвался где-то в грудной клетке тупой ноющей болью. — Я пять лет не стояла... — прошептала она. — Я знаю. — Мне снилось, как он ломается под ногами. Каждый раз, когда я засыпаю перед соревнованиями. — Он не ломается. Он просто холодный. Они сделали круг. Затем второй. Скорость была ничтожной, но для Леры это выглядело как полет над пропастью. Мышцы голени, спазмированные годами страха, постепенно начали отдавать зажатое тепло. Память тела — страшная, въедливая штука — сработала сама: плечи опустились, подбородок чуть приподнялся. Она посмотрела на него. В сумерках катка его лицо казалось странно мягким. Без привычной защитной маски дерзости, без угрюмого упрямства. Он смотрел на нее не как фигурист на специалиста, не как пациент на доктора. Он смотрел на нее так, словно держит в руках что-то очень хрупкое и безнадежно дорогое. — Ты плачешь, — тихо сказал он. Лера только сейчас почувствовала, как по щекам, остывая на ледяном воздухе, текут горячие дорожки. Она не всхлипывала — просто слезы вытекали сами собой, вымывая из глаз пятилетнюю пыль больничных палат, отчетов и чужих проблем. — Это от холода, — соврала она. — Угу. От холода. Он остановился, плавно затормозив левым коньком. Не отпуская ее рук, чуть сдвинул дистанцию. — Ты не сломалась, Лера, — произнес он прямо ей в лицо. — Тебе просто забыли сказать, что кататься можно не только ради оценок. Лера уткнулась лбом в его плечо. Ветровка пахла стиральным порошком, льдом и его кожей. Она не стала обнимать его за талию, не стала делать драматичных движений — просто прижалась лбом, судорожно ловя воздухом этот запах, пока слезы впитывались в плотную ткань его куртки. Он не стал гладить ее по спине. Просто зафиксировал её руки у себя на груди, создавая жесткий, надежный каркас. Граница между ними не просто стиралась — она испарилась, оставив после себя только гулкую тишину пустой арены.

***

Через двадцать минут они сидели в раздевалке. Лера расшнуровывала коньки. Пальцы плохо слушались, деревянные от холода, но страх ушел. Осталась только тихая, прозрачная опустошенность. Илья сидел на противоположной скамейке, крутя в руках защитный чехол от лезвия. — Завтра в девять раскатка, — сказала она, не поднимая головы. — Тебе нужно выспаться. — Я не выплюну завтра дупель, не переживай. — Я не про дупель. Я про твою восстановительную дугу. Илья положил чехол на скамейку и посмотрел на нее. — Ты ведь всё равно попытаешься включить «психолога» завтра утром. Лера замерла с распущенным шнурком в руках. — Илья... — Если ты подашь рапорт о расторжении контракта, я уйду из группы. Она резко подняла голову: — Ты сумасшедший? Рафаэль тебя уничтожит. До чемпионата три месяца! — Мне плевать на Рафаэля. И на чемпионат плевать, если мне придется каждый день смотреть, как ты строишь из себя чужого человека. — Ты манипулируешь мной. — Нет, — он поднялся, подошел к ней и присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. — Я просто не хочу играть в твою стерильную правила-игру. Ты можешь быть моим врачом. Можешь не быть. Но ты больше не сможешь сделать вид, что мы друг для друга — просто две строчки в ведомости. Лера смотрела в его глаза — серо-голубые, с темными ободками вокруг зрачков, и впервые за долгое время у нее не было ни одного готового термина, чтобы описать то, что происходило у нее внутри. — Иди домой, — шепотом проговорила она. Илья поднялся, взял свою сумку. Потянул дверную ручку, но перед тем как выйти, обернулся. — Коньки оставь у себя. Они тебе еще пригодятся. Дверь закрылась. Лера осталась одна в полутёмной раздевалке. Она опустила ладони на деревянную скамью, чувствуя, как мелко трясутся колени. В голове не было мыслей о правилах этики, о штрафах федерации или потерянной карьере. Было только чувство льда под ногами. И тепло его предплечий, которые так и не дали ей упасть.