Глава 34. Жизнь начинается здесь

POV Илья Тренировки резко вернулись в его жизнь как холодный душ после долгой болезни. Он чувствовал, как каждое движение, каждый поворот, каждая грань лезвия въелась в мышечную память за годы бесконечных повторений, и теперь эта память медленно, но верно возвращалась к нему. Рафаэль встретил его на катке коротким кивком и протянул план тренировок, исписанный мелким, каллиграфическим почерком.  — Ты пропустил две недели. Первую работаем на восстановление — никаких квадов, только база, катаешься с тройными. Вторую — втягиваемся. Дальше догоняем. Илья взял лист и пробежал глазами колонки упражнений. — Я готов, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Я тоже так думаю, — ответил Рафаэль, и в его голосе ощущалось одобрение. — Ты выглядишь иначе. Собраннее. — Я и чувствую себя иначе, — сказал Илья, и это была чистая правда. Отец назвал бы это «стержнем», мать — «взрослением», Лиза просто улыбнулась бы и ткнула его в бок локтем, а Лера… Лера, наверное, промолчала бы, только посмотрела бы своими серо-зелёными глазами, и он понял бы всё без слов. Рафаэль не стал спрашивать, в чём дело, потому что он был тренером старой школы, который верил в действия, а не в разговоры, но когда Илья уже надевал коньки, затягивая шнурки привычным движением, Рафаэль положил руку ему на плечо и сказал: — Лера — хороший человек, — сказал он. — Я рад, что вы нашли друг друга. Илья поднял голову. Он не нашёл, что ответить на эти слова. Спортсмен только кивнул, чтобы не сказать лишнего, и вышел на лёд. Первые дни превратились в настоящее испытание. Тело бунтовало, мышцы, отвыкшие от нагрузок, горели огнём, связки ныли при каждом приземлении, а квады вообще не шли. Илья падал раз за разом, вставал и падал снова, чувствуя, как лёд встречает его холодом и твёрдостью, не прощая ошибок и не делая скидок на перерыв. Внутри закипала знакомая злость, которая раньше помогала ему подниматься после поражений, она же и заставляла повторять один и тот же прыжок по десять, по двадцать раз, пока техника не становилась безупречной. Злость, которую он привык направлять на собственную слабость и несовершенство сменилась другой. Он злился не на себя, не на лёд, не на судей, не на конкурентов, а просто хотел вернуть форму. Всё это делалось не ради рейтингов, не ради медалей, не ради того, чтобы доказать миру, что он всё ещё лучший, а ради неё, ради её улыбки. Теперь когда он возвращался домой уставший, фигурист не чувствовал себя сломленным. Он катался ради ребёнка, ведь он растёт под сердцем девушки, которую Малинин любит больше собственных амбиций. Ради того, чтобы однажды, когда его ребёнок подрастёт и спросит: «Папа, а на Олимпиаде ты победил?», он мог ответить: «Да. Ради вас». Вечером, когда он возвращался домой выжатым до дна, Илья садился рядом с Лерой на диван, клал голову ей на колени, и она невесомо гладила его по волосам. Илья понимал, что ему не нужны уже никакие слова, важно было только то тепло и присутствие самых близких.  За окном темнело небо. — Как прошла тренировка? — спрашивала она. — Нормально, — отвечал он, прикрывая глаза. Лера знала, что он врёт, но не давила, не лезла с советами. Девушка не пыталась включить профессиональный режим «а давай разберём твои чувства», просто была рядом, и этого было достаточно, чтобы на следующее утро он снова шёл на лёд. Через две недели он заметил, что прыжки возвращаются — не сразу и не все, но контуры прежней формы проступали сквозь боль и усталость. Четверной лутц — чисто. Каскад из четверного и тройного — чисто.  Сальхов — чисто, с лёгким недокрутом, но Рафаэль сказал, что это пройдёт.  Тренер по большей части молчал, не хвалил, даже не подбадривал, но Илья видел, что он доволен, и в его взгляде исчезло то тревожное беспокойство, которое поселилось там после травмы. Теперь глаза Рафаэля снова стали ясными. — Ещё месяц, — сказал Рафаэль после тренировки, когда Илья, тяжело дыша, стягивал коньки. — И ты будешь в лучшей форме. — Месяц — это много, — возразил Илья, хотя внутри уже всё пело. — Месяц — это мало, если ты готовишься к Олимпиаде. — Рафаэль посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Не торопись. У тебя есть всё: правильная техника, какой-никакой опыт, голова у тебя тоже хорошо работает. Теперь еще и на сердце лучше.  Илья усмехнулся. — Вы раньше не говорили таких вещей. — Раньше ты их не заслуживал, — ответил Рафаэль без тени злости. В один из вечеров, когда они сидели на веранде, укрывшись одним пледом, Лера вдруг сказала: — Илья, нам нужно сказать твоим родителям. Он сразу понял, что девушка имела в виду. Малинин знал, что этот разговор приближается и скоро ему придется рассказать всё семье. — Да, — ответил он. — Я боюсь, — призналась она, и привычная профессиональная твёрдость сразу куда-то пропала. — А вдруг они… не так поймут? Вдруг подумают, что я специально? — Что специально? — Илья повернулся к ней. — Ну… забеременела. Чтобы привязать тебя. Он смотрел на неё несколько секунд, потом взял её лицо в ладони. — Лера, посмотри на меня. Мои родители не идиоты. И они знают тебя. Не как психолога. Как человека. — Твоя мама… — Моя мама будет ворчать, — перебил он. — Это её работа. Она всю жизнь ворчит — на папу, на меня, на Лизу. На кошек ворчит. Но она любит. И она уже полюбила тебя, поверь. Лера не ответила. Девушка вздохнула и уткнулась носом в его плечо. — Давай сегодня, — сказал Илья. — За ужином. — Сегодня? — она отстранилась, а в её глазах появилась паника. — Чем раньше — тем лучше. Чего тянуть? Она долго молчала, но в итоге кивнула. Илья счёл это за согласие. Ужинали они в гостиной, так было принято у Ильи в семье. Отец приготовил пасту с морепродуктами, мать нарезала салат, Лиза накрыла на стол, то и дело подкалывая брата.  Лера сидела рядом с Ильёй, сжимая вилку так, что белели костяшки, и почти не ела.  — Ты чего не ешь? — спросил Роман, накладывая ей ещё пасты. — Не нравится? — Вкусно, — ответила Лера, и голос её прозвучал чуть выше обычного. — Очень. Я просто… Она посмотрела на Илью. Тот почти незаметно кивнул. — Мы хотели кое-что сказать, — начал Илья, откладывая вилку. Илья произнёс это просто и без подготовки, словно сбрасывая с плеч груз, который нёс слишком долго: — У нас будет ребёнок. На мгновение за столом повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы на каминной полке. Лера вцепилась взглядом в Татьяну, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию на её лице, но оно оставалось непроницаемым. Роман так и застыл с графином в руке, и только когда он наконец поставил его на стол, раздался тихий, звенящий звук, который нарушил оцепенение. — Ребёнок? — переспросил он, и в его голосе слышалось удивление, смешанное с чем-то тёплым, что Лера не сразу смогла распознать. — Да, — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё дрожит, но заставляя себя говорить ровно и твёрдо. — Я беременна. Срок — четыре месяца. Лиза, которая до этого момента сидела с открытым ртом, выронила вилку, и та с громким звоном ударилась о тарелку, но никто не обратил на это внимания. Девочка смотрела на Леру круглыми от восторга глазами: — У меня будет племянник? Или племянница? — Мы пока не знаем, — улыбнулась Лера. — Но скоро узнаем. Роман отодвинул стул и поднялся из-за стола, и Лера почувствовала, как внутри всё оборвалось. Она не знала, чего ждать — крика, гнева или молчаливого ухода, — и от этого незнания сердце колотилось, мешая дышать. Ей казалось, что прошла целая вечность, пока он обходил стол, и каждая секунда этой вечности была наполнена страхом, который она так старательно прятала за профессиональной невозмутимостью. Роман остановился перед ней, наклонился и крепко, по-отцовски обнял. Лера почувствовала его руки на своих плечах, тепло его ладони на своей спине, и этот жест, такой простой и такой родной, оказался сильнее любых слов, которые он мог бы произнести. У неё защипало в глазах, и она зажмурилась на секунду, чтобы не расплакаться прямо здесь, за обеденным столом. — Поздравляю, дочка, — сказал Роман в её макушку. — Это самая хорошая новость за долгое время. — Пап, ты меня тоже может поздравишь? — раздался голос Ильи, в котором смешались обида и усмешка. — У нас, если что, общий ребёнок. Роман, не выпуская Леру из объятий, усмехнулся: — Тебя позже, герой-любовник. Илья обиженно фыркнул, но Лера, подняв голову, заметила в его глазах чёртики, которые всегда появлялись, когда он был по-настоящему счастлив, но старался не показывать этого слишком явно. Татьяна молчала ещё несколько секунд, и каждая из них казалась Лере бесконечной. Она медленно поднялась из-за стола, обогнула его и села на стул рядом с Лерой, так близко, что их колени почти соприкоснулись, и взяла её за руку. — Я вряд ли смогу быть типичной бабушкой, — сказала Татьяна, Лера чувствовала, как дрожат её пальцы, сжимающие её ладонь. — Я не умею быть мягкой, не умею говорить тёплые слова и печь пироги. Это всё папина работа. Роман хмыкнул, но не возразил, только улыбнулся в усы, глядя на жену с особенной теплотой. — Но я уже люблю этого ребёнка, — закончила Татьяна. — Потому что он — ваш. Слёзы потекли сами собой, и Лера не пыталась их остановить. Это были не слёзы страха, а слёзы облегчения, от того, что самый страшный разговор в её жизни оказался позади, и что всё, вопреки её ожиданиям, оказалось не страшно. Совсем не страшно. — Не плачь, — сказала Татьяна с еле заметной улыбкой. — Ребёнку вредно. — Я от радости, — всхлипнула Лера. — Всё равно. Лучше поешь. А то паста совсем остынет. Роман громко рассмеялся, а Лиза захлопала в ладоши, чуть не опрокинув стакан с соком. Илья накрыл руку Леры своей под столом и крепко, ободряюще сжал, будто говорил без слов: «Я здесь. Мы справимся». Ужин продолжился, паста давно остыла, но никто не жаловался, потому что все были слишком заняты разговорами о будущем, чтобы обращать внимание на еду. Они обсуждали, где будет комната для ребёнка, и Татьяна уже присмотрела пустую спальню на втором этаже, что коляски бывают разные, и Роман признался, что уже гуглил их «просто так, из любопытства», о том, что Лиза хочет научить племянника кататься на коньках.  — Надеюсь, что будет девочка! Поставлю её на лёд в два года, — заявила Лиза с видом великого тренера. — Она будет чемпионкой. — В два года — это перебор, — возразил Илья. — Вообще-то ты в два года уже стоял на коньках! Мама рассказывала. — Я был исключением. — Твоя дочь будет исключением, а ты просто уже завидуешь ей. — отрезала Лиза. Лера слушала этот шум, этот гам, этот счастливый хаос, и чувствовала странное, давно забытое тепло в груди, там, где раньше жила только работа, а потом — только страх, теперь росло что-то новое, что не прогонишь, не спрячешь, не зальёшь кофеином или бессонницей. Она была не одна. У неё была семья. Вечером, после ужина, когда Лера ушла в душ, Илья спустился в гараж, где Роман возился со старым «Фордом», который клялся продать уже третий год, но всё никак не мог расстаться.  — Пап, — позвал Илья, останавливаясь на пороге.   — А, это ты. — отец вылез из-под капота, вытер руки ветошью, оставляя на тряпке чёрные полосы машинного масла.  — Как тренировка?   — Нормально.   — А ужин был… — Роман замялся, подыскивая слово.  — Неожиданный.   — Ты расстроен? — спросил Илья, сжав челюсть.   — Расстроен? — отец посмотрел на него так, будто он сказал какую-то нелепость. — Я счастлив, сынок.   Илья не знал, что ответить. Роман подошёл к нему и хлопнул по плечу.   — Я серьёзно. Дом, семья, малыш — это важнее любых медалей. Ты, может, поймёшь это не сразу. Но когда родится ребёнок, поймёшь. Главное, что она согласилась. А то могла бы и сбежать от такого, как ты.   — Пап!  — Что? Я правду говорю. — Роман взял гаечный ключ, покрутил в руках.  — Вы уже придумали, когда скажете остальным?   — Пока нет. — Илья помолчал.  — Пап, я хочу попросить её выйти за меня.   Роман отложил ключ. Он осмотрел на сына долгим, изучающим взглядом.   — Давно пора, — сказал он. — Я уж думал, ты никогда не решишься.   — Я боюсь, — признался Илья, и слова дались ему тяжелее, чем любой прыжок.   — Чего?   — Что она скажет «нет».   Роман сел на перевёрнутое ведро, вздохнул.   — Илья, она переехала ради тебя в другую страну. Она носит твоего ребёнка. Она не скажет «нет».   — А если она ещё не готова?   — Тогда подождёшь. — Роман пожал плечами. — Ты вроде как умеешь ждать. Думаю, последние месяцы тебя научили.   Илья кивнул.   — Спасибо, пап.   — Не за что. — Роман похлопал его по плечу. — Если нужны деньги на кольцо — скажи.   — Я сам. — Илья улыбнулся. — Спасибо. Месяц пролетел незаметно, растворившись в бесконечной череде дней, которые складывались в недели, а недели — в ритм, которому они оба подчинились без остатка. Тренировки, лёд, каток, дом, её улыбка на пороге, её живот, который рос с каждой неделей, напоминая о себе каждое утро, когда она вставала с кровати, поддерживая поясницу рукой, — всё это слилось в одно долгое, тягучее настоящее, в котором не было места прошлому и страху за будущее. Иногда Лера приезжала на каток и садилась на ту самую трибуну, где сидела в первые дни их знакомства, когда между ними ещё стояла стена из «вы-спортсмен-я-психолог». Теперь эта стена рухнула, и она смотрела на лёд не как профессионал, а просто как женщина, которая ждёт своего мужчину с работы. Она пила зелёный чай из термоса — кофе ей теперь не рекомендовали, и она делала вид, что не скучает по эспрессо, — и смотрела на него, на его прыжки, на его падения, на его бесконечные попытки встать и прыгнуть снова. Илья чувствовал её взгляд, даже когда тело работало само, а мозг был занят только техникой, группировкой и приземлением. Он искал её глазами среди пустых кресел и всегда находил. Она улыбалась, он улыбался в ответ, и в эти секунды лёд переставал быть просто льдом. Он становился местом, где он доказывал не миру, а им двоим, себе и ей, что он достоин. Достоин её любви, достоин быть отцом, достоин того будущего, которое они строили по кирпичику. Дом, который Илья присмотрел, находился в получасе езды от катка. Достаточно близко, чтобы не тратить время на дорогу, и достаточно далеко, чтобы шум спортивной жизни не проникал за окна. Рядом был парк, новый, с величественными дубами и прудом, где плавали утки, и в городе говорили, что зимой там заливают каток, превращая его в ещё одно место, которое могло бы стать частью их общей жизни. Он нашёл его случайно, глубоко за полночь, когда Лера уже спала, свернувшись калачиком на его плече, и он бесцельно листал объявления, не надеясь найти что-то особенное. Дом был белым, двухэтажным, с зелёной крышей и широкой верандой, на которой летом можно будет пить чай по утрам. Внутри — четыре спальни, камин в гостиной и кухня с большим окном, выходящим в сад, где уже можно было представить, как бегает их будущий ребёнок. Илья купил его в тот же день, даже не задумываясь, не показал ей и решил, что это будет сюрприз — слишком большой, чтобы рассказывать в смс, и слишком важный, чтобы показывать не в тот момент. В воскресенье утром Лера спросила, стоя на пороге кухни сонная и растрёпанная, в его старой футболке, которая висела на ней как платье: — Ты куда? — Покатаюсь, — соврал он, завязывая шнурки на кроссовках. — Хочу отработать дорожку на четвёртый уровень. — Мне кажется, или ты меня обманываешь? — она улыбнулась. — Если только чуть-чуть, — он поцеловал её в щёку, вышел за дверь и рванул к новому дому, где его ждали белые стены и запах свежей краски. Вернулся он через три часа и сказал, что тренировка прошла хорошо. Лера не поверила, Илья видел это по её глазам, но промолчала, потому что умела ждать и не задавать лишних вопросов. Вечером они сидели на диване, обнявшись, смотрели какой-то старый фильм, и Илья взял пульт и внезапно выключил звук. — Лера.   — Мм? — она подняла голову с его плеча.   — Я хочу тебе кое-что показать.   — Что?   — Сюрприз.   — Я не люблю сюрпризы, — привычно нахмурилась она.   — Этот тебе понравится.   Он надел на неё шёлковую повязку на глаза, купленную вчера в маленьком магазинчике у катка. Лера вздохнула, но не сопротивлялась.   — Ты ненормальный, — сказала она, когда пара села в машину. Они поехали по шоссе, где за окнами проплывали редкие жёлтые и белые огни. Лера молчала всю дорогу, но Илья чувствовал, как её пальцы на его колене нервно сжимаются.  Дом встретил их звоном тишины. Он остановил машину, помог ей выйти и повёл за руку по садовой дорожке, где под ногами хрустел гравий. — Снимай, — сказал он, останавливаясь. Белые стены, деревянный пол, камин, диван, на котором можно уместиться втроём, и на столе — букет белых роз. Лера замерла на пороге, не веря своим глазам. — Что это? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Наш будущий дом, — ответил Илья. — Если ты, конечно, захочешь. Она повернулась к нему, и в её глазах смешались шок, недоверие и слёзы, которые она пыталась сдержать. — Ты купил дом? — переспросила она. — Да. — Без меня? — Я хотел сделать сюрприз. — Илья, это… — она не закончила, потому что слова застряли в горле. Он подошёл и взял её за руки: — Мы не можем вечно жить у моих родителей, тем более с ребёнком. Я подумал, что после Олимпиады мы переедем сюда. Если ты захочешь. — Я хочу, — выдохнула она, и в этом выдохе была вся правда, которую она долго держала в себе. — Я хочу, но я боюсь, что это слишком. Это слишком красиво, чтобы быть правдой. Слишком легко, а я привыкла, что лёгкое быстро заканчивается. Он поднял её лицо, заглянул в глаза: — Это не закончится. Это только начинается. Дом будет местом, где мы будем жить. Где наш ребёнок научится ходить. Где мы будем стареть и ссориться из-за того, кто забыл выключить свет. Она почти улыбнулась: — Ты идиот. — Твой любимый идиот, — он улыбнулся в ответ, и она шагнула к нему и крепко обняла. — Я не готова сейчас сюда переехать, — призналась она. — А я и не зову, — он гладил её по спине. — После Олимпиады, скоро. Мы успеем подготовить всё, покрасить стены в тот цвет, который захочешь ты, посадить дерево во дворе. — Какое дерево? — спросила она, поднимая голову. — Яблоню или вишню, чтобы цветы падали тебе на плечи весной. Она благодарно поцеловала его так, что у него перехватило дыхание, а сердце забилось где-то в горле.  Дом. Он купил им дом. И он станет началом их будущей совместной жизни.