Глава 33. Кошки на коленях и чай с мятой

POV Лера Прощаться с Василисой оказалось труднее, чем она думала. Они стояли в прихожей, две подруги, которые за эти месяцы стали почти сёстрами, и молчали. Василиса сжимала в руках ключи от квартиры, которую Лера покидала, возможно, навсегда. На кухне тикали часы, и этот звук вдруг стал казаться Лере прощальным — будто время отсчитывало последние минуты, которые она проводила в этой квартире. Она стояла, сжимая лямку рюкзака, и не знала, что сказать. Слова застревали в горле, потому что их было слишком много, но ни одно не подходило к этому моменту. Василиса тоже молчала, и это молчание было тяжелее любых прощальных речей. — Ты точно всё взяла? — наконец спросила Василиса, и голос её дрогнул, хотя она старалась говорить бодро. — Всё, Вась, — Лера поправила лямку рюкзака на плече. — И даже больше. — Дурында, — Василиса шагнула вперёд и обняла её так крепко, что Лера почти задохнулась. — Если он тебя обидит, я прилечу. Я серьёзно. Я найму адвоката, переведу все сбережения и прилечу. — Не обидит, — Лера мягко, но уверенно высвободилась из объятий. — А если вдруг… ты будешь первой, кто об этом узнает. — И прилечу? — не унималась Василиса. — И прилетишь, — согласилась Лера. — Только сначала дай мне шанс самой разобраться. — Ладно. — Василиса отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Но ты обещай, что звонить будешь. Не раз в год, как мои бывшие, а нормально. Раз в неделю. И присылай фото его кошек. Он рассказывал, что они уж больно милые. — Обещаю. — И про ребёнка рассказывай, — добавила Василиса уже серьёзно.  Лера кивнула.  Они стояли так ещё минуту, уже не обнимаясь, просто рядом. Василиса смотрела в сторону, Лера — в пол. Ни одна не знала, что сказать, да и не нужно было слов. В этой тишине было всё: и прощание, и обещание, и то, что они никогда не произносили вслух, но знали друг о друге. — Ты со всем справишься, — сказала Василиса на прощание. — Ты самая сильная девушка, которую я знаю. Лера рассмеялась сквозь слёзы. Её смех был совсем не похож на ту сдержанную улыбку, которую она носила на работе, но он был настоящим, и это было важнее всего. В самолёте было тихо и странно спокойно. Илья спал, уронив голову ей на плечо. Во сне он казался беззащитнее, без привычной спортивной брони, без этой вечной готовности прыгнуть или победить. Просто парень со светлыми ресницами, который дышал ровно и глубоко и иногда во сне вздрагивал, прижимаясь ближе. Лера смотрела на него и не могла отвести взгляд. Она знала, что он устал. Она знала, что он старался. Но страх всё равно не отпускал. Лера не спала. Она смотрела в иллюминатор на белые и пушистые облака, которые плыли где-то далеко внизу. В голове крутились обрывки: прощание с Василисой, разговор с Анной Сергеевной, его пост, который она перечитала десять раз, сначала со страхом, потом с изумлением, потом с тихой и огромной благодарностью. «Я не знаю, что будет завтра, — написал он тогда. — Но я знаю одно: я не отпущу её больше». Страх всё ещё жил в ней, глубоко, в том месте, где прячутся все «а вдруг». А вдруг она ошиблась? А вдруг он проснётся однажды и поймёт, что она ему не нужна? А вдруг она заскучает по Москве, по работе, по Василисе, по той самой независимости, которую выстраивала так долго и так больно? Но рядом с этим страхом спал он. И этого было достаточно. Она закрыла глаза, и когда самолёт пошёл на посадку, поняла, что впервые за много месяцев не боится приземления. Дом Ильи встретил её тишиной и уютом, которые раньше казались чужими, а теперь стали почти родными. Она уже была здесь однажды, когда он восстанавливался после травмы. Тогда всё пугало: широкие коридоры, высокие потолки, холодильник, в котором она полчаса искала молоко. Но сейчас, стоя на пороге и снимая кроссовки, Лера чувствовала, что этот переезд не начинается с нуля. Скорее, она возвращалась туда, где уже когда-то была. И это возвращение успокаивало её. — Где твои родители? — спросила она. — Сейчас придут, может они не услышали, что мы приехали — усмехнулся Илья, вешая куртку. И они пришли. Только не родители. Сначала чёрная, пушистая Мисти с зелёными глазами появилась из гостиной, остановилась в трёх метрах и уставилась на Леру с королевским достоинством. Потом белая с чёрными ушками и мордочкой Миу-Миу, наглая и вечно голодная, вылетела откуда-то из кухни и сразу пошла на сближение. Лера присела на корточки и протянула руку. — Привет, девочки. Помните меня? Миу-Миу ткнулась носом в её пальцы и громко заурчала. Мисти подошла медленнее, постояла, подумала и величественно запрыгнула на колени. — Эй, — возмутился Илья. — Вы серьёзно? Я вообще-то тоже тут. — Что, ревнуешь? — Лера подняла на него глаза, в которых уже не было той настороженности, что в Москве. — Ужасно, — он сел рядом, придвинулся и обнял её за плечи так, чтобы не спугнуть кошку. — Две недели меня не было, а они уже тебя любят больше, чем меня. — Правильно делают, — Лера погладила Мисти, та зажмурилась от удовольствия. — У них просто вкус хороший. Илья так громко рассмеялся, что Миу-Миу испуганно отпрыгнула, а Мисти недовольно дёрнула ухом и перебралась на диван. — Ну класс, теперь я здесь третий лишний, — констатировал он. — Привыкай. Вечером, когда кошки наелись и устроились спать на её новой толстовке, Илья повёл Леру в небольшую комнату на втором этаже. — Я не знал, захочешь ли ты, — начал он. — Просто я подумал, что тебе нужно своё место. Лера застыла на пороге. Перед ней был настоящий рабочий стол из дерева, с ящичками и настольной лампой, которая давала мягкий жёлтый свет. На столе лежали блокнот, ручки и маленький кактус в горшке. У окна стояло кресло, в котором можно было сидеть с книгой, поджав ноги. На полке она заметила несколько книг по психологии, которые однажды упомянула в разговоре, и у неё перехватило дыхание. Он запомнил. Он не просто слушал, а запомнил. — Ты… — Лера не могла подобрать слов. — Это всё для меня? — Полки в шкафу тоже есть, — добавил он, пряча улыбку. — И вот твоя новая кружка. С нашим фото. У меня, кстати, такая же есть. Она повернулась к нему. — Ты ненормальный, — сказала Лера. — Слышал уже, — усмехнулся Илья, не отводя взгляда. — Но теперь это звучит как комплимент. Она шагнула к нему сама, не дожидаясь, пока он её обнимет, не прячась за привычной сдержанностью. Просто сделала этот шаг, потому что устала ждать, потому что поняла, что можно не бояться. Она обняла его и уткнулась лицом в плечо, вдыхая знакомый запах. — Я так скучала, — шепнула она в ткань его футболки. — Я знаю, — он гладил её по волосам, по спине, по плечам, как будто запоминал заново. — Я тоже. Она подняла голову, и он поцеловал её сначала осторожно, как будто проверял, не исчезнет ли она, не растает ли в его руках, как утренний сон. А потом крепче, увереннее, так, что у неё закружилась голова и она забыла, где находится и как дышать. — Неужели это реальность? — прошептал он ей в губы. — Самая настоящая, Илюш, — ответила она. Ночью Лера проснулась от того, что не могла дышать. Не физически, воздух был, лёгкие наполнялись, а внутри, там, где живут самые тихие и самые подлые страхи, сдавило так, что она села на кровати, обхватив колени руками. В комнате было темно, Илья спал рядом, дышал ровно и не просыпался. Она смотрела на его расслабленное лицо, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и думала о том, что бросила работу, страну, привычную жизнь. Ради любви. Но что, если любовь пройдёт? Что, если однажды он проснётся и поймёт, что она ему не нужна? Что она обуза? Слёзы потекли сами собой, тихие и беззвучные, и Лера не вытирала их, не пыталась остановить. Плакать было легче, чем думать. — Лера? — сонный голос Ильи заставил её вздрогнуть. Она не ответила. Он нашёл её руку в темноте и некрепко сжал. — Ты плачешь? — Нет, — соврала она. Он молча обнял её. Илья просто прижал к себе, положил её голову себе на плечо и начал медленно гладить по спине. — Я боюсь, — прошептала она наконец в его шею. — Я боюсь, что стану обузой. — Ты не обуза. С чего ты это взяла? — его голос был твёрдым, несмотря на сонную хрипотцу. — Я бросила всё, Илья. Работу, дом, Василису. Я не знаю, что буду здесь делать. Я не знаю, нужна ли я тебе на самом деле или ты просто… — Просто что? — он отстранился, взял её лицо в ладони. — Думаешь, я привёз тебя сюда, потому что мне жалко тебя? Или потому что я должен? Лерочка, посмотри на меня. Она подняла глаза. В темноте она не видела его лица, только блеск глаз и собственный силуэт. — Ты не обуза, — сказал он, и его голос был твёрдым, как приговор, которого она не ожидала. — Ты мой якорь. Ты причина, по которой я вообще захотел вернуться домой, а не на лёд. — А если я не справлюсь? — Тогда я помогу. — Он поцеловал её в лоб. — Я здесь. Я никуда не денусь. Она выдохнула долго и шумно, как после долгого бега. — Обещаешь? — Обещаю. Она не знала, поверила ли умом, но сердце наконец перестало колотиться как бешеное, оно замедлило бег и успокоилось. Она заснула в его объятиях и не просыпалась до утра. Утро началось с запаха кофе и блинов. Лера открыла глаза и поняла, что лежит одна. Ильи рядом не было, но на его подушке осталась вмятина, а на тумбочке лежала записка, нацарапанная на клочке бумаги:  «Спускайся. Мы ждём. P.S. Кошки тебя обыскались». Лера улыбнулась, натянула его футболку и спустилась вниз. На кухне было шумно, и пахло так, как пахнет в детстве, когда просыпаешься под звук шипящей сковороды и голоса тех, кто тебя любит. Роман стоял у плиты в фартуке с надписью «Лучший папа на свете» и переворачивал блины с ловкостью, которой Лера не ожидала. — О, проснулась! — он обернулся и улыбнулся ей так тепло, что на душе сразу стало легче. — Садись, будем завтракать. Илья, прекрати есть тесто, оно для блинов, а не для тебя! — Пап, я взрослый человек. Сам решу. — Илья сидел за столом, пытаясь стащить кусочек теста из миски, но Роман ловко отбил его ложкой. — Взрослый человек может подождать пять минут. Лера, выручай. Скажи ему, чтобы не мешал. — Илья, сырое тесто вредно есть вообще-то, — шутливо сказала Лера, садясь за стол. Илья посмотрел на неё с притворной обидой. — Предательница. Два дня в доме — и уже заодно с ними. — У нас семейный подряд, — усмехнулся Роман, ставя перед Лерой тарелку с горой блинов. — Держи, дочка. Ешь, пока горячие. Илья, садись, не стой столбом. Лера смотрела на Романа и не знала, что сказать. Она привыкла к тому, что люди берут её тепло по капле, проверяя на прочность, и никогда не была готова к такой простоте. А этот мужчина, которого она видела всего несколько раз, назвал её дочкой, и это прозвучало так естественно, будто он звал её так всю жизнь. Она не заслужила этого, не просила, но получила. И от этого на душе стало тепло и немного страшно одновременно. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что, — Роман подмигнул и вернулся к плите. Илья сел рядом и накрыл её руку своей под столом. Лера сжала его пальцы в ответ. — Отец у меня такой, — шепнул он. — Надо привыкать. — У тебя отличный папа, — так же тихо ответила она. Когда Илья на минуту отлучился, Роман сел на его место и повернулся к Лере. — Слушай, — начал он, и голос его вдруг стал серьёзным. — Я не лезу в чужие дела, но скажу одну вещь. Лера напряглась, не зная, чего ожидать. Но Роман не стал давить. Он просто положил свою большую ладонь на стол рядом с её рукой, не касаясь, но давая понять, что она не одна. — Я последние годы смотрел на него и не понимал, куда делся мой сын. Прыгает, выигрывает, а внутри — хоть бы хны. Как робот. Думал, так и будет. — Роман отодвинул кружку и посмотрел на Леру. — А потом ты приехала. Он покачал головой, будто вспоминая что-то. — И я увидел его другим. Он снова живой. И это твоя заслуга, дочка. Лера не знала, что ответить и только кивнула. Илья вернулся через минуту.  — Ты чего такая красная? — и тут же получил от Леры локтем в бок. Он не обиделся, только усмехнулся и сел рядом, будто ничего не произошло. После завтрака Татьяна позвала Леру в гостиную. Они сели в кресла друг напротив друга, и Татьяна долго молчала, глядя в свою чашку. Лера не торопила её. Она знала, что такие разговоры не начинаются с первых слов, что человеку нужно время, чтобы собраться с мыслями, особенно если он не привык говорить о том, что у него внутри. — Я была неправа, — сказала она наконец. Лера чуть не поперхнулась чаем. — Что? — переспросила она. — Я была неправа, — повторила Татьяна, поднимая глаза. — Когда я увидела вас впервые, я испугалась не за него, а за себя.  Лера молчала, слушая. — Я думала, что если он влюбится, то бросит спорт, потеряет форму, перестанет быть тем, кем стал. А потом поняла, что боялась совсем другого. Я боялась, что он выберет не меня. Татьяна замолчала и отпила чай. — Глупо, да? Сорок лет, а я ревную сына к его девушке. Лера покачала головой. — Не глупо. Это нормально. Татьяна посмотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула. — Может быть, — сказала она. — Но я всё равно была неправа. Прости. Лера подняла на неё глаза. Она не ожидала этих слов, не знала, как на них отвечать, но молчать было нельзя. — Спасибо, — тихо сказала она. — Я благодарна вам за эти слова. Татьяна кивнула и отвела взгляд. — Я не привыкла извиняться, — добавила она. — Но ты… ты не заслужила того, чтобы с тобой так обращались. Лера хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Она просто сидела и смотрела на эту женщину, такую строгую, такую закрытую, которая сейчас впервые за всё время их знакомства показывала себя настоящей. И этого было достаточно. — Оставайся в этом доме, сколько сможешь, — добавила Татьяна, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на смущение. Лера поставила кружку на стол, встала и обняла Татьяну. Та напряглась на секунду, будто не знала, как реагировать на неожиданную нежность, но потом её плечи опустились, и она медленно, неуверенно положила руку на Лерину спину. Они стояли так несколько мгновений, и в этом молчании было больше тепла, чем во всех их предыдущих разговорах. Лера чувствовала, как напряжена Татьяна, как непривычно для неё это объятие, но она не отстранялась. Лиза ворвалась в комнату Леры без стука, как и полагалось тринадцатилетней девочке, которая ещё не выучила границ, но уже чувствовала, что Лера не чужая и что к ней можно врываться, потому что она не обидится и не прогонит. Она плюхнулась на кровать, поджав под себя ноги, и уставилась на Леру таким взглядом, будто от этого разговора зависела её жизнь. — Лера! — Она плюхнулась на кровать, поджав под себя ноги. — Ты должна мне помочь! Я поссорилась с Софи, и теперь она не разговаривает со мной, а я не знаю, что делать. Если я не помирюсь с ней до субботы, она пойдёт на каток с Эшли, а не со мной, а Эшли ужасная фигуристка, она вообще не умеет кататься, ты не представляешь, как она… — Лиз, помедленнее, — мягко перебила Лера. — Вдохни. Выдохни. Теперь давай всё по порядку. Что случилось? Лиза выдохнула, набрала воздуха и принялась рассказывать — быстро, путано, перескакивая с одного на другое. Суть была в том, что они с Софи поспорили из-за какой-то глупости, и теперь лучшая подруга дулась, а Лиза не знала, как сделать первый шаг. — Я не хочу извиняться первой, — капризно сказала она. — Это нечестно. Она тоже виновата. — А кто первый сказал что-то обидное? — Ну… — Лиза потупилась. — Наверное, я. — Тогда в чём проблема? — В том, что если я извинюсь, она подумает, что я слабая! Лера посмотрел на неё и вдруг увидела саму себя десять лет назад — такую же упрямую, такую же боящуюся показаться слабой, такую же готовую разрушить что-то важное, только чтобы не проиграть в этой дурацкой битве самолюбий. — Лиз, а ты пробовала не извиняться? — Что? — Девочка удивлённо подняла брови. — Не извиняться в лоб, а спросить. — О чём? — Попробуй подойти к Софи и сказать: «Ты злишься, потому что я сделала тебе больно?» Лиза замерла, обдумывая. — Это работает? — спросила она с сомнением. — Иногда, — Лера улыбнулась. — Люди часто злятся не потому, что мы сделали что-то плохое, а потому что мы не оправдали их ожиданий. Попробуй понять, что именно её задело. — Ты говоришь, как психолог, — нахмурилась Лиза. — Может потому что я психолог? — рассмеялась Лера. — Но сейчас я говорю не как он. Скорее как старшая, которая тоже ссорилась с лучшей подругой и тоже боялась подойти первой. — И что? Вы помирились? — Помирились, — кивнула Лера. — Через три дня. И я до сих пор жалею, что не подошла раньше. Лиза вскочила с кровати, чмокнула Леру в щёку и выбежала из комнаты, крикнув на прощание: — Ты крутая! Лера, ты теперь моя лучшая подружка! Лера осталась сидеть на кровати, гладя кошку, которая успела запрыгнуть на колени, и улыбалась. Вечером все собрались в гостиной. Включили какой-то старый фильм, и Роман сразу заявил, что это классика американского кино, которую обязан посмотреть каждый уважающий себя человек. Илья тут же возразил, сказав, что классика здесь только то, как долго этот фильм можно не досмотреть. Татьяна не стала вмешиваться, она просто пила чай и делала вид, что не с ними. Кошки устроились на пледе у Леры на коленях: Миу-Миу свернулась клубочком, а Мисти растянулась во всю длину, положив голову на Лерину руку. — Меня скоро заменят кошками, — проворчал Илья, но, когда Лера подвинулась, освобождая ему место, мгновенно придвинулся и обнял её за плечи. — Ревнуешь? — шепнула она. — Ужасно, — ответил он так же тихо и поцеловал её в висок. Потом Лера пошла мыть посуду. Ей хотелось делать что-то простое, обычное, чтобы почувствовать себя не гостьей, а частью этого дома. Илья подошёл сзади, обнял её за талию и положил подбородок на плечо. Он не уходил, просто стоял, прижимаясь к ней, и Лера чувствовала его дыхание на своей шее. — Илья, — сказала она. — М? — отозвался он, не разжимая рук. — Я рада, что твоя семья приняла меня. Спасибо вам. — Мы бы в любом случае тебя не оставили одну, — осторожно сказал он. — Как тебе самой здесь? — Здесь уютно, — она не знала, как объяснить. — Я чувствую себя как дома. Он развернул её к себе, не спрашивая, а потом поцеловал. Долго, медленно, так, что Лера забыла про посуду и про мыльные пузыри на локтях. Она закрыла глаза и не думала ни о чём, только чувствовала его губы, его руки на своей талии, его дыхание. Всё остальное перестало существовать. — Потому что ты и есть дома, — прошептал он ей в губы. Ночью Лера проснулась снова, но на этот раз не от страха. Что-то изменилось. Она лежала тихо, прислушиваясь к себе, и вдруг внутри, глубоко и совсем низко, она почувствовала это. Лёгкий толчок, почти невесомый, как взмах крыла бабочки. Будто кто-то маленький, живой и очень осторожный постучал изнутри и сказал: «Я здесь. Я с тобой». Лера замерла, боясь дышать, боясь спугнуть это мгновение. Прошла минута, вторая, и толчок повторился — отчётливее, увереннее. Ей показалось, или это правда? Она не знала, может ли ребёнок так рано шевелиться, но рука сама легла на живот. — Илья, — прошептала она. Он спал. — Илья, — повторила она громче, и он заворочался, открывая глаза. — Что? Что случилось? Она взяла его руку и положила на свой живот. Несколько секунд ничего не происходило. — Я ничего не понимаю, — сказал он сонно. — Подожди. И толчок повторился. Илья дёрнулся, сел на кровати, уставился на неё, потом на живот, потом снова на неё. Он заулыбался, и в этой улыбке было столько света, что у Леры защипало в глазах. Илья наклонился и поцеловал её живот легко-легко, боясь нечаянно надавить.  — Привет, малыш, — прошептал он. — Я твой папа. Я здесь. Он снова бережно обнял её. — Я безумно люблю тебя, — сказал он. — И этого мелкого, который ещё даже не родился.  Лера закрыла глаза. Внутри, там, где ещё недавно жил только страх, теперь билась новая жизнь. Она чувствовала, как этот маленький толчок отозвался в каждой клетке тела, как тепло разливается по груди, согревая изнутри. Илья всё ещё держал её за руку, и Лера знала, что это только начало.