Глава третья. Трансцендентальное единство апперцепции

Четверг наступил быстрее, чем Вика ожидала. Дни между лекциями пролетели в какой-то странной, размытой дымке, где привычные дела — пары по социологии, очереди в столовой, вечерние посиделки с Лерой в общаге — казались лишь декорациями, скрывающими главное событие недели. Она ловила себя на том, что постоянно думает о библиотеке, о четверге, о семи вечера, и это раздражало ее саму. Она ведь не школьница, чтобы терять голову из-за преподавателя. Ей двадцать лет, она взрослый человек, у нее есть гордость и чувство собственного достоинства. Но каждый раз, когда она брала в руки томик Канта, подаренный Гето, ее сердце начинало биться чаще, а пальцы непроизвольно гладили обложку, словно пытаясь считать с нее какое-то тайное послание. В среду вечером она сидела в своей комнате, скрестив ноги на кровати, и пыталась читать «Основы метафизики нравственности». Текст был сложным, витиеватым, полным длинных предложений, которые приходилось перечитывать по два-три раза. Но постепенно, сквозь толщу терминов, начал проступать смысл. Кант говорил о моральном законе внутри нас, о долге, о категорическом императиве — «поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом». Вика отложила книгу и задумалась, глядя в потолок, где плясали тени от ветвей за окном. Категорический императив. Если применить его к ее ситуации… Она хочет пойти в библиотеку, чтобы увидеть Гето. Может ли она пожелать, чтобы это стало всеобщим законом — чтобы все студентки ходили на дополнительные консультации к молодым преподавателям, потому что те им нравятся? Вика фыркнула. Кант бы ее не одобрил. Но с другой стороны, разве стремление к знанию не является морально похвальным? Она ведь действительно хочет понять философию. А то, что носитель этого знания обладает красивыми руками и низким голосом — это просто… сопутствующее обстоятельство. Не более. Ее телефон завибрировал. Сообщение от Леры в их общем чате «Выжившие» — так они в шутку назвали свою компанию еще на первом курсе. Лера: Викусь, ты жива? А то сидишь там со своим Кантом, скоро в философский камень превратишься. Давай к нам, у Дэна день варенья, он проставляется в «Подвале». Дэн: Подтверждаю. Пиво, чипсы, караоке. Сережа обещал спеть Цоя. Это нельзя пропустить. Сережа: Я не обещал. Я сказал «возможно». Это разные вещи. Вика: Не могу, ребят. Завтра важный день, надо подготовиться. Лера: Ага, «важный день». В библиотеке. С преподом. Мы помним. Ладно, потом расскажешь во всех подробностях. Дэн: Библиотека? С преподом? Я что-то пропустил? Лера: Дэн, отстань. Это личное. Вика у нас теперь философ-затворник, ей не до простых смертных. Вика: Лера, прекрати. Ничего личного. Просто учеба. Лера: Конечно-конечно. Учеба. С красивым преподом. В пустой библиотеке. Вечером. Мы верим. Вика закатила глаза и отложила телефон. Иногда ей казалось, что Лера видит ее насквозь, и это бесило. С другой стороны, без Лериной прямоты она бы, наверное, так и сидела в своем коконе, делая вид, что ничего не происходит. А что, собственно, происходит? Ничего. Просто она идет на консультацию по философии. Вот и все. Утром в четверг она проснулась раньше будильника — редкое событие, сравнимое разве что с падением метеорита. За окном наконец-то распогодилось: серые тучи рассеялись, уступив место бледно-голубому небу и робкому сентябрьскому солнцу, которое золотило мокрые после дождя крыши. Вика приняла душ, вымыла голову, долго стояла перед шкафом, перебирая вещи. Что надеть на консультацию в библиотеку? Не слишком нарядно — это же не свидание. Но и не слишком небрежно — она ведь идет к… на учебу. В итоге остановилась на простых темных джинсах, мягком свитере горчичного цвета и кедах. Волосы оставила распущенными — пусть сохнут естественно, на улице тепло. День в университете тянулся мучительно медленно. На социологии Марковна устроила внезапный опрос, и Вика, погруженная в свои мысли, чуть не провалилась, но Лера вовремя пихнула ей шпаргалку. На перемене они сидели в столовой, и Дэн, жуя бутерброд, с интересом расспрашивал о «таинственном философе». — Слушай, а он реально такой крутой? — спрашивал он, запивая еду компотом. — Я в интернете про него почитал. Гето Сугуру. Оказывается, он в аспирантуре в Токио учился, потом стажировался в Германии. У него статьи в серьезных журналах. И это в его-то годы! Ему же, наверное, не больше тридцати? — Двадцать девять, — машинально ответила Вика и тут же прикусила язык, заметив, как Лера многозначительно подняла бровь. — Я случайно узнала. На сайте кафедры видела. — Ага, «случайно», — хмыкнула Лера. — Ты еще скажи, что его расписание не смотрела. Вика промолчала, уткнувшись в тарелку с гречкой. Смотреть расписание она действительно смотрела — просто чтобы знать, когда он свободен, если вдруг понадобится подойти с вопросом. Чисто из академического интереса. Сережа, который обычно был тише воды, вдруг подал голос: — А мне нравится, как он преподает. Я на его лекции пару раз заходил, хоть и не записан на курс. Он про Канта так рассказывает, будто тот его личный друг. Или враг. Не поймешь. Но цепляет. — Во-во, — подхватил Дэн. — Цепляет. Особенно некоторых, — он кивнул на Вику. — Смотри, философиня, не зацепись слишком сильно. А то знаешь, как бывает — сначала книжки, потом библиотека, а потом… — Дэн, заткнись, — беззлобно оборвала его Вика. — Ничего такого нет и не будет. Просто мне интересен предмет. Впервые в жизни я читаю что-то не потому что надо, а потому что хочется. Разве это плохо? — Это прекрасно, — серьезно сказал Сережа, поправляя очки. — На самом деле, Вик, это здорово. Редко кому удается найти то, что по-настоящему зажигает. Если философия — твое, то круто. А преподаватель… ну, он просто проводник. Главное — не перепутать проводника с целью. Вика удивленно посмотрела на Сережу. Обычно он не изрекал таких глубоких мыслей. Видимо, тоже нахватался на лекциях. — Спасибо, Сереж, — тихо сказала она. — Я постараюсь не перепутать. До семи вечера оставалось еще несколько часов. Вика провела их в читальном зале, пытаясь сосредоточиться на подготовке к семинару по истории, но мысли постоянно соскальзывали на предстоящую встречу. Она несколько раз перечитывала свои заметки по Канту, формулировала вопросы, которые хотела задать, и репетировала в голове диалоги. Это было глупо и по-детски, но она ничего не могла с собой поделать. В шесть сорок пять она собрала вещи и направилась в главную библиотеку университета — старое здание с высокими потолками, лепниной и запахом вековой пыли, въевшейся в деревянные стеллажи. Библиотека находилась в отдельном корпусе, соединенном с основным зданием крытым переходом, и по вечерам здесь было особенно тихо и пустынно. Только пара студентов-старшекурсников корпели над дипломами в дальнем углу, да пожилая библиотекарша дремала за своим столом, убаюканная теплом радиаторов. Вика прошла в секцию философии — длинный ряд стеллажей, забитых книгами в кожаных и бумажных переплетах. Здесь пахло особенно сильно: старой бумагой, клеем, деревом и чем-то еще — может быть, временем. Она провела пальцем по корешкам: Гегель, Фихте, Шеллинг, Шопенгауэр, Ницше… Имена, которые раньше были для нее пустым звуком, теперь обретали вес и значение. Она нашла свободный стол у окна, выходящего во внутренний двор, где в сумерках уже зажглись фонари, и села, раскладывая свои записи и книгу. Гето появился ровно в семь. Вика услышала его шаги раньше, чем увидела — мягкие, уверенные, почти бесшумные, но почему-то она научилась различать именно его походку среди всех остальных. Он вошел в секцию, неся с собой знакомый аромат сандала и горького миндаля, и на мгновение остановился, оглядываясь. Заметив Вику, он кивнул и направился к ее столу. Сегодня он был в свободном сером свитере крупной вязки, который делал его плечи еще шире, и в тех же темных брюках. Волосы были собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились и обрамляли лицо, придавая ему немного расслабленный, домашний вид. В руках он держал свой неизменный потертый портфель и термос. — Добрый вечер, Вика, — произнес он, ставя портфель на соседний стул. Голос звучал мягче, чем на лекциях, словно он тоже чувствовал особую, камерную атмосферу вечерней библиотеки. — Рад, что вы пришли. Честно говоря, не был уверен. — Почему? — спросила она, и голос предательски дрогнул. Гето пожал плечами, усаживаясь напротив. — Обычно студенты не горят желанием проводить вечера в библиотеке за обсуждением Канта. У них есть дела поинтереснее. — Мне интересно, — сказала Вика, и это была правда. — Я прочитала первые две главы «Основ метафизики нравственности». И у меня есть вопросы. Он чуть улыбнулся, и от этой улыбки у нее потеплело в груди. — Хорошо. Я слушаю. Вика открыла книгу на заложенной странице и начала задавать вопросы. Сначала неуверенно, путаясь в терминах, но постепенно, видя его внимательный взгляд и то, как он терпеливо разъясняет сложные моменты, она осмелела. Они говорили о доброй воле как единственном безусловном благе, о различии между поступками сообразно долгу и поступками из чувства долга, о категорическом императиве и его формулировках. Гето не давал готовых ответов — он задавал встречные вопросы, заставляя ее думать самой, и когда ей удавалось прийти к правильному выводу, в его глазах мелькало одобрение, от которого у нее кружилась голова. Время летело незаметно. За окном совсем стемнело, и свет настольной лампы рисовал на их лицах теплые блики. Вика поймала себя на том, что смотрит не на книгу, а на его руки, лежащие на столе — длинные пальцы с аккуратными ногтями, серебряное кольцо на указательном, тонкая голубая вена на запястье. Она представила, как эти руки перелистывают страницы, выводят заметки на полях, и ей вдруг стало трудно дышать. — Вика? — его голос вывел ее из транса. — Вы меня слушаете? Она вздрогнула и почувствовала, как краснеет. — Да, извините. Задумалась. — О чем, если не секрет? — он смотрел на нее с легким любопытством, и в его темных глазах плясали отблески лампы. — О… о свободе, — соврала она. — О том, что Кант говорит о свободе как условии морали. Если все в мире подчинено причинно-следственным связям, то откуда берется свобода? Гето откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел в потолок. — Хороший вопрос. Кант решает эту антиномию, разделяя мир на феноменальный — мир явлений, где царит причинность, — и ноуменальный — мир вещей в себе, где возможна свобода. Человек принадлежит обоим мирам. Как эмпирическое существо, он подчинен законам природы. Но как разумное существо, как носитель морального закона, он свободен. — Но это же… как-то неубедительно, — осторожно сказала Вика. — Получается, мы просто верим в свободу, потому что она нужна для морали? — А разве этого недостаточно? — он посмотрел на нее, и в его взгляде промелькнуло что-то личное, глубоко запрятанное. — Иногда вера — это все, что у нас есть. Вера в то, что наши поступки имеют значение. Что мы не просто марионетки, дергаемые за ниточки причин и следствий. Что у нас есть выбор. Он замолчал, и в тишине библиотеки было слышно только тихое гудение лампы и шорох страниц, переворачиваемых кем-то в дальнем конце зала. Вика чувствовала, что между ними повисло что-то невысказанное, какая-то общая мысль, которую ни он, ни она не решались произнести вслух. — А вы верите в свободу? — спросила она тихо. Гето долго не отвечал, глядя в темное окно, за которым качались ветви деревьев. — Я хочу верить, — сказал он наконец. — Потому что иначе все теряет смысл. И еще потому, что… — он перевел взгляд на нее, и его глаза вдруг стали очень серьезными. — Потому что есть вещи, которые я выбираю сознательно. Не потому что должен, не потому что так положено. А потому что… хочу. Их взгляды встретились, и Вика почувствовала, как воздух между ними наэлектризовался. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. В этот момент в библиотеку вошла та самая пожилая библиотекарша и громко объявила: — Читальный зал закрывается через пятнадцать минут! Просьба сдать книги и освободить помещение! Чары рассеялись. Гето моргнул и отодвинулся, принимаясь собирать свои записи. — На сегодня, думаю, достаточно, — сказал он, и его голос снова стал ровным, преподавательским. — Вы хорошо поработали, Вика. Если будут еще вопросы — приходите в следующий четверг. Я здесь почти всегда. — Спасибо, — она тоже начала складывать вещи, чувствуя смесь облегчения и разочарования. — Я приду. Они вместе вышли из библиотеки в прохладный вечерний воздух. На улице пахло мокрой листвой и дымом — где-то жгли опавшие ветки. Фонари разливали желтый свет по асфальту, и в этом свете фигура Гето казалась почти нереальной, словно сошедшей со страниц старинной книги. — Вам далеко идти? — спросил он, останавливаясь у крыльца. — Я на автобус. Остановка вон там, — Вика махнула рукой в сторону дороги. — Тогда доброй ночи, Вика. Берегите себя. Он кивнул и пошел в другую сторону, к старому корпусу, где, видимо, жил или работал допоздна. Вика смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в темноте, и только тогда позволила себе выдохнуть. В автобусе, прижавшись лбом к холодному стеклу, она прокручивала в голове каждое слово, каждый жест, каждую паузу. Что он имел в виду, когда говорил о вещах, которые выбирает сознательно? Почему посмотрел на нее так, что у нее перехватило дыхание? И что она сама чувствует — просто благодарность за интересные беседы или нечто большее? Дома ее ждало сообщение от Леры: «Ну как все прошло? Рассказывай!» Вика улыбнулась и набрала ответ: «Нормально. Просто поговорили о Канте». Лера: «Поговорили о Канте» — звучит как кодовое название для чего-то совсем другого. Ладно, завтра при встрече расскажешь. Спокойной ночи, философиня. Вика: Спокойной. Она легла в кровать, но сон не шел. Перед глазами стояло его лицо, освещенное лампой, и в ушах звучали его слова: «Есть вещи, которые я выбираю сознательно». Она вспомнила, как смотрел на нее, и по телу разлилось тепло. Может быть, Лера права. Может быть, «поговорили о Канте» действительно значит что-то другое. Но что именно — Вика пока не решалась себе признаться. За окном шумел ветер, срывая последние листья с деревьев, и ночной город засыпал, укутанный в одеяло сентябрьской прохлады. Где-то в старом университетском корпусе, в маленькой квартире с высокими потолками, Гето Сугуру сидел за столом, заваленным книгами, и смотрел на исписанный мелким почерком лист, не видя ни строчки. Его мысли были далеко — в библиотеке, за столом у окна, напротив девушки с распущенными волосами и горящими от любопытства глазами. Он провел рукой по лицу и вздохнул. «Кант бы меня не одобрил», — прошептал он в тишину комнаты. Но, как он сам сказал сегодня, есть вещи, которые мы выбираем сознательно. И кажется, он уже сделал свой выбор. Оставалось только понять, готова ли она.