Глава четвертая. Так говорил Заратустра.

Ноябрь обрушился на город ледяным дыханием, словно сама природа решила проиллюстрировать тезис Шопенгауэра о мире как воле и представлении — воля была слепой и безжалостной, а представление мрачным и неуютным. Деревья окончательно оголились, превратившись в черные скелеты, тянущие к низкому небу костлявые пальцы ветвей. Лужи по утрам затягивало тонким ледком, который звонко хрустел под ногами ранних прохожих. Студенты кутались в шарфы и натягивали шапки до самых бровей, превращаясь в безликую толпу, спешащую от остановки к дверям университета, чтобы скорее нырнуть в спасительное тепло вестибюля, пахнущее мокрой шерстью, дешевым кофе и казенной краской. Вика стояла у входа в аудиторию 307, переминаясь с ноги на ногу в ожидании начала лекции. Рядом, как обычно, топталась Лера, закутанная в огромный клетчатый шарф, из-под которого торчал только покрасневший нос и глаза, полные праведного негодования по поводу погоды. Чуть поодаль Дэн что-то оживленно обсуждал с Мишей — тем самым футбольным болельщиком, который, как ни странно, стал завсегдатаем философских лекций. Вика подозревала, что дело не столько в любви к Канту, сколько в симпатичной девушке с первого ряда, но вслух этого не говорила. — Ну и холодина, — проворчала Лера, выдыхая облачко пара. — Еще немного, и я начну верить в переселение душ. Спрошу у твоего философа, нет ли у буддистов каких-нибудь техник, чтобы переродиться в кота у теплой батареи. — Гето не буддолог, — машинально ответила Вика, поправляя лямку рюкзака. — Он специалист по немецкой классике. И вообще, сегодня новая тема. Мы заканчиваем Канта и переходим к Ницше. — Ницше? — Лера наморщила лоб. — Это тот, который с усами? Про которого говорят «Бог умер»? — Он самый. Фридрих Ницше. Филолог, философ, поэт. Один из самых противоречивых и непонятых мыслителей в истории. Лера присвистнула. — Ого, да ты уже подготовилась. Видать, опять в библиотеке засиделась? С преподом? — Лера! — Вика шикнула на подругу, оглядываясь по сторонам. — Хватит уже. Я просто почитала кое-что заранее. Это же интересно. — Ага, «интересно», — Лера хмыкнула, но продолжать не стала, заметив, что дверь аудитории открылась и студенты начали заходить внутрь. Они заняли свои привычные места — третий ряд у окна. Вика достала тетрадь, ручку и новую книгу, которую взяла в библиотеке накануне — «Так говорил Заратустра» в потрепанном издании с пожелтевшими страницами. Она уже прочитала первые главы, и текст произвел на нее странное, тревожное впечатление. Это было совсем не похоже на строгие, логически выверенные построения Канта. Ницше писал как поэт — метафорами, афоризмами, парадоксами. Его слова жгли, царапали, вызывали сопротивление и одновременно странный, пугающий восторг. «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком», — эта фраза засела у нее в голове и крутилась там, как заезженная пластинка. В аудиторию продолжали заходить студенты. Катя, как обычно, уже сидела на первой парте, разложив свои разноцветные ручки и раскрыв ежедневник на чистой странице. Миша устроился на заднем ряду, но на этот раз не доставал телефон — видимо, лекции Гето произвели на него впечатление. Сережа, который официально на курс записан не был, но посещал почти все занятия в качестве вольнослушателя, скромно примостился с краю, держа на коленях потрепанный блокнот. Ровно в девять дверь отворилась, и вошел Гето Сугуру. Сегодня на нем было длинное черное пальто, которое он снял, едва переступив порог, и повесил на спинку стула у кафедры. Под пальто обнаружился темно-серый свитер с высоким воротом и узкие черные брюки. Волосы были собраны в небрежный узел на затылке, но несколько прядей, как всегда, выбились, обрамляя лицо с острыми скулами. Вика заметила, что он выглядит немного уставшим — под глазами залегли едва заметные тени, а движения были чуть более резкими, чем обычно. Впрочем, когда он заговорил, голос его звучал так же глубоко и уверенно, как всегда. — Доброе утро, — произнес он, обводя аудиторию своим фирменным, изучающим взглядом. — Сегодня мы прощаемся с Кантом и вступаем на гораздо более зыбкую и опасную территорию. Территорию Фридриха Ницше. Он сделал паузу, давая словам осесть, и Вика заметила, как по аудитории пробежала волна легкого оживления. Имя Ницше было знакомо почти всем — хотя бы по расхожим фразам о «сверхчеловеке» и «воле к власти», которые давно уже стали частью массовой культуры, утратив первоначальный смысл. — Ницше — фигура трагическая и величественная одновременно, — продолжал Гето, начиная медленно прохаживаться вдоль первого ряда. — Сын пастора, потерявший веру. Филолог, ставший философом. Человек, который провозгласил смерть Бога и заплатил за это собственным рассудком. Его часто называют нигилистом, но это глубокое заблуждение. Ницше не отрицал ценности — он пытался создать новые ценности на руинах старых. Он остановился у парты Кати и слегка оперся рукой о столешницу. — «Бог умер», — произнес он, и эти два слова упали в тишину аудитории, как камни в стоячую воду. — Что это значит? Это не атеистический лозунг. Это диагноз. Диагноз эпохи. Ницше говорит о том, что вера в абсолютные, данные свыше истины — будь то религиозные, моральные или научные — больше не работает. Мы убили Бога своим скепсисом, своим рационализмом, своей верой в прогресс. И теперь мы остались одни, в холодной и пустой вселенной, где больше нет готовых ответов. Он выпрямился и обвел аудиторию взглядом. — Что делать в этой ситуации? — спросил он, и в его голосе послышались новые, более жесткие ноты. — Можно впасть в отчаяние. Можно попытаться найти замену Богу — в науке, в идеологии, в культе личности. А можно… пойти путем Заратустры. Гето вернулся к кафедре и взял в руки книгу — ту самую, «Так говорил Заратустра», в таком же потрепанном издании, как у Вики. Он открыл ее на заложенной странице. — «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью», — прочитал он, и его голос зазвучал по-особому, словно он не цитировал, а произносил собственные слова. — «Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка. В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель». Он закрыл книгу и посмотрел прямо на Вику. На мгновение их взгляды встретились, и она почувствовала, как по спине пробежал холодок, не связанный со сквозняком из окна. — Что значит быть мостом, а не целью? — продолжил Гето, отводя взгляд и снова начиная ходить по аудитории. — Это значит — никогда не останавливаться на достигнутом. Никогда не говорить себе: «Вот теперь я стал тем, кем должен был стать». Потому что человек — это не конечная станция. Человек — это процесс. Процесс преодоления себя, своих страхов, своих ограничений, своей «человеческой, слишком человеческой» природы. Лекция продолжалась, и Вика писала конспект, почти не отрывая глаз от тетради. Гето рассказывал о «воле к власти» — не как о политической или физической силе, а как о фундаментальном стремлении всего живого к росту, к расширению, к преодолению. Он говорил о «вечном возвращении» — самой пугающей и самой освобождающей идее Ницше: представь, что твоя жизнь будет повторяться бесконечно, в точности до мельчайших деталей, и спроси себя — готов ли ты сказать этому «да»? Он говорил о трех превращениях духа: как верблюд становится львом, а лев — ребенком, и в этом последнем превращении — высшая мудрость и невинность. В какой-то момент Вика поймала себя на том, что больше не записывает, а просто слушает, затаив дыхание. Слова Гето проникали в нее, минуя рациональные барьеры, и отзывались где-то глубоко внутри, в том месте, о существовании которого она раньше не подозревала. «Ты должен быть готов сгореть в собственном пламени: как же мог бы ты обновиться, не сделавшись сперва пеплом!» — процитировал он Заратустру, и Вика вдруг поняла, что именно этого она и хочет. Сгореть. Обновиться. Стать кем-то большим, чем она есть сейчас. Когда звонок прозвенел, возвещая конец пары, она вздрогнула от неожиданности. Время пролетело совершенно незаметно. Студенты начали собираться, гомон наполнил аудиторию. Гето складывал свои записи в портфель, не глядя на уходящих. — Вика, — окликнул он ее, когда она уже направилась к выходу. — Задержитесь на минуту. Лера, шедшая рядом, многозначительно подняла брови и, подмигнув, выскользнула за дверь. Вика осталась стоять, чувствуя, как сердце снова начинает свой безумный танец. Гето подошел к ней, держа в руках небольшую книгу в мягкой обложке. — Вы, кажется, уже начали читать Заратустру, — сказал он, кивая на книгу, торчащую из ее рюкзака. — Это хорошо. Но чтобы понять Ницше, стоит начать с другого текста. Вот. Он протянул ей книгу. На обложке значилось: «Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего». — Здесь он более систематичен, чем в Заратустре, — пояснил Гето. — И многие ключевые идеи изложены в более доступной, хотя и не менее провокационной форме. Если будут вопросы — вы знаете, где меня найти. Он улыбнулся — той самой редкой, теплой улыбкой, от которой у Вики все внутри переворачивалось. — Спасибо, — прошептала она, принимая книгу. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и она почувствовала, как по коже пробежал электрический разряд. — Я прочитаю. — Не сомневаюсь, — ответил он и, кивнув на прощание, вышел из аудитории. Вика еще несколько секунд стояла, прижимая книгу к груди и глядя на закрытую дверь. Потом глубоко вздохнула и направилась в коридор, где ее уже ждала Лера. — Ну что, опять книжку подарил? — спросила подруга, заглядывая через плечо. — «По ту сторону добра и зла». Звучит как название дешевого любовного романа. Ты уверена, что он тебе философию преподает, а не что-то другое? — Лера, отстань, — беззлобно отмахнулась Вика. — Это классика. Одна из главных работ Ницше. — Ага, «классика», — Лера хмыкнула. — Ладно, философиня, пошли в столовку. Дэн с Сережей уже там, наверное, все пирожки слопали. --- В столовой, как и предсказывала Лера, их уже ждали. Дэн уплетал пирожок с капустой, запивая его компотом, а Сережа, как обычно, сидел с книгой — на этот раз, к удивлению Вики, это был не учебник по истории, а тоненький томик с портретом усатого мужчины на обложке. — О, глядите-ка, Сережа тоже поддался философской заразе, — прокомментировала Лера, плюхаясь на стул. — Что читаешь? — «Сумерки идолов», — ответил Сережа, поправляя очки. — Решил после лекции про Ницше почитать что-нибудь. Интересно же. — Интересно, — передразнил Дэн. — Вам бы всем только книжки читать да с преподом шептаться. Скучные вы люди. Я вот вчера такой фильм посмотрел — про зомби-апокалипсис. Вот где настоящая философия! Кто мы? Зачем мы? И главное — как выжить, когда кругом ходячие мертвецы? — Ницше бы оценил, — неожиданно серьезно сказал Сережа. — У него, кстати, есть мысль, что человек должен стать «сверхчеловеком», чтобы преодолеть свою природу. А в зомби-апокалипсисе люди либо деградируют до животного состояния, либо… преодолевают себя. Все уставились на Сережу с удивлением. Обычно он не изрекал таких глубоких мыслей. — Сереж, ты это… того, — Дэн постучал пальцем по виску. — Не перегрейся с этой философией. А то станешь как Вика — будешь по библиотекам ночами сидеть, с преподавателями шептаться. — Я не шепчусь! — возмутилась Вика, чувствуя, что краснеет. — Мы просто обсуждаем прочитанное. Это называется консультация. — Ага, «консультация», — Лера подмигнула Дэну. — Мы в курсе. Консультация по Канту. По Ницше. Скоро, наверное, и до Шопенгауэра доберетесь. А там и до чего-нибудь более… практического. — Ребята, хватит, — Вика стукнула ладонью по столу. — Ничего такого нет. Гето — мой преподаватель. И он просто помогает мне разобраться в предмете. Потому что ему не все равно, понимаете? Потому что он видит, что мне действительно интересно. За столом наступила тишина. Лера и Дэн переглянулись, а Сережа уткнулся в книгу, делая вид, что ничего не слышит. — Ладно, Вик, прости, — первой нарушила молчание Лера. — Мы же любя. Просто… ты сама посмотри на себя. Ты светишься, когда говоришь о нем. И о философии. Я тебя такой никогда не видела. Может, это и правда хорошо. Может, это твое. Просто… будь осторожна, ладно? Вика кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она знала, что друзья желают ей добра. И она сама понимала, что ее чувства к Гето становятся чем-то большим, чем просто благодарность ученицы к учителю. Но что она могла с этим поделать? Перестать ходить на лекции? Перестать читать книги, которые он давал? Перестать ждать четверга, как самого важного дня недели? Она не могла. И не хотела. --- Четверг наступил, как всегда, слишком быстро и слишком медленно одновременно. Днем Вика сидела на парах, механически записывая лекции по социологии и истории, но мысли ее были далеко — в библиотеке, за столом у окна, напротив человека, который перевернул ее мир. Вечером, ровно без пяти семь, она уже сидела на «их» месте, разложив перед собой книгу, подаренную Гето, и свои заметки. Она прочитала первые две главы «По ту сторону добра и зла» и исписала несколько страниц вопросами. Ницше писал о «воле к истине», о том, что философы выдают свои предрассудки за объективные истины, о необходимости «философствования молотом» — разрушения старых идолов, чтобы расчистить место для нового. В семь часов раздались знакомые шаги, и в проходе между стеллажами появился Гето. Сегодня он был в свободном темно-зеленом свитере, который делал его глаза еще более темными и глубокими. В руках, кроме неизменного портфеля, он держал картонный стаканчик с кофе. — Добрый вечер, Вика, — произнес он, садясь напротив. — Как продвигается чтение? — Сложно, — честно призналась она. — Но интересно. Особенно то, что он пишет о философах. Что они выдают свои моральные предпочтения за объективные истины. Что за каждой великой философской системой стоит личность, с ее страхами, желаниями, предрассудками. Гето кивнул, делая глоток кофе. — Это один из ключевых тезисов позднего Ницше. Он призывает к «психологии философов» — к тому, чтобы смотреть не только на то, что философ говорит, но и на то, кто он есть, какие инстинкты движут его мыслью. Это очень отрезвляющий подход. После него уже невозможно читать философские тексты как священное писание. — А вы? — спросила Вика, набираясь смелости. — Вы сами применяете этот подход? К себе? Гето на мгновение замер, глядя в свою чашку. Потом поднял глаза и посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. — Стараюсь, — ответил он. — Это тяжело. Признавать, что твои самые возвышенные идеи могут быть всего лишь рационализацией твоих инстинктов, твоей «воли к власти». Но в этом есть и освобождение. Понимание того, что ты не обязан быть рабом своих идей. Что ты можешь их менять, пересматривать, отбрасывать. Что ты — больше, чем твои мысли. Он замолчал, и в тишине библиотеки было слышно только, как где-то далеко тикают старинные часы. — Вика, — сказал он вдруг, и его голос прозвучал мягче, интимнее. — Можно задать вам личный вопрос? У нее перехватило дыхание. — Да, конечно. — Почему вы здесь? — он обвел рукой библиотеку. — Я имею в виду, почему вы тратите свои вечера на чтение сложных философских текстов и разговоры со мной? Вместо того чтобы проводить время с друзьями, ходить на вечеринки, жить обычной студенческой жизнью? Вика задумалась. Вопрос был простым и сложным одновременно. Она могла бы соврать, сказать что-то про академический интерес, про желание получить хорошую оценку. Но под его взглядом — внимательным, проницательным — врать не хотелось. — Потому что… — она запнулась, подбирая слова. — Потому что здесь я чувствую себя живой. По-настоящему живой. Когда я читаю Ницше или Канта, когда я пытаюсь понять их идеи, когда я говорю о них с вами — я чувствую, что расту. Что становлюсь больше, чем была вчера. Что моя жизнь имеет какой-то смысл, кроме бесконечной гонки за оценками и дипломом. Она перевела дыхание и продолжила, глядя ему прямо в глаза: — Вы говорили о «воле к власти» как о стремлении к росту, к преодолению себя. Мне кажется, я поняла, что это такое. Это то, что я чувствую здесь. С вами. В библиотеке стало очень тихо. Гето смотрел на нее, и в его темных глазах отражался свет настольной лампы — два маленьких золотистых огонька, пляшущих в бездонной глубине. — Вы удивительная, Вика, — произнес он наконец, и его голос прозвучал хрипло. — Я редко встречаю людей, которые так честно говорят о себе. О своих чувствах. Это редкий дар. Или результат большой внутренней работы. Он сделал паузу и добавил, отводя взгляд: — Я тоже чувствую… нечто подобное. Когда говорю с вами. Словно мои собственные мысли становятся яснее, глубже. Словно я сам расту в этих разговорах. Вика почувствовала, как ее сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Ей показалось, что она ослышалась. Но его слова все еще висели в воздухе, и от них исходило тепло. — Но, — продолжил Гето, и его голос снова стал ровным, преподавательским, — мы должны помнить о… границах. О том, что есть вещи, которые Ницше назвал бы «человеческими, слишком человеческими». Условности, правила, роли. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. И что бы мы ни чувствовали, мы не можем просто… перешагнуть через это. Вика опустила глаза. Она знала, что он прав. Но от этого знания не становилось легче. — Я понимаю, — тихо сказала она. — Я и не жду… ничего такого. Мне достаточно просто быть здесь. Говорить с вами. Читать книги, которые вы советуете. Для меня это уже… много. Гето долго смотрел на нее, и в его глазах читалась сложная смесь эмоций — уважение, нежность, грусть и что-то еще, чему она не могла подобрать имени. — Вы правы, — сказал он наконец. — То, что есть между нами — это уже много. И, возможно, именно в этом и заключается смысл. Не в том, чтобы обладать, а в том, чтобы… присутствовать. Быть рядом. Расти вместе. Он улыбнулся — мягко, чуть печально. — Ницше говорил, что любовь — это не желание обладать, а желание, чтобы другой стал тем, кем он может стать. Чтобы он преодолел себя. Может быть, это и есть настоящая «воля к власти» — не власть над другими, а власть помочь другому стать собой. Вика молчала, боясь разрушить момент. Она чувствовала, что между ними только что произошло что-то важное. Что-то, что нельзя выразить словами, но что навсегда изменит их отношения. Они просидели в библиотеке до самого закрытия, говоря уже не только о Ницше, но и о жизни, о страхах, о надеждах. Гето рассказал ей немного о своем прошлом — о том, как уехал из Японии, чтобы изучать философию в Германии, о своем разрыве с семьей, которая не поняла его выбора, о своих сомнениях и о том, как Ницше помог ему найти свой путь. Вика слушала, затаив дыхание, и с каждым его словом чувствовала, как становится ближе к нему — не физически, а как-то иначе, глубже. Когда они вышли из библиотеки, на улице шел первый снег — крупные, пушистые хлопья медленно кружились в свете фонарей, укрывая город белым покрывалом. Вика остановилась на крыльце, подставляя лицо снежинкам, и улыбнулась. — Красиво, — прошептала она. — Да, — согласился Гето, стоя рядом. — Очень красиво. Они постояли так несколько мгновений, глядя на падающий снег, и Вике казалось, что весь мир замер вместе с ними, завороженный этой тихой, хрупкой красотой. — Спокойной ночи, Вика, — сказал наконец Гето. — Берегите себя. — Спокойной ночи, — ответила она. — До следующего четверга. — До следующего четверга. Она пошла к остановке, чувствуя, как снег тает на ее щеках, смешиваясь с теплыми каплями, которые она не могла и не хотела сдерживать. Это были не слезы грусти, а слезы какого-то странного, очищающего счастья. Она не знала, что будет дальше. Не знала, куда приведет их этот путь. Но впервые в жизни она была готова сказать «да» вечному возвращению — да, она хотела бы прожить этот день снова и снова, до мельчайших деталей. Потому что в этом дне было что-то подлинное. Что-то настоящее. Что-то, ради чего стоило жить. А за ее спиной, на крыльце библиотеки, стоял человек в темно-зеленом свитере и смотрел, как ее силуэт растворяется в снежной пелене. Он думал о том, что Ницше был прав: человек — это канат над пропастью. И он, Гето Сугуру, только что сделал еще один шаг по этому канату. Опасный шаг. Но, возможно, единственно верный.