Глава пятая. Человеческое, слишком человеческое

Декабрь вступил в свои права с безжалостностью кредитора, требующего уплаты долга. Город съежился под серым небом, словно старый пёс, забившийся в конуру от холода. Снег, еще недавно пушистый и праздничный, превратился в грязную кашу на тротуарах, перемешанную с реагентами и собачьими следами. Студенты перестали даже пытаться выглядеть опрятно — все ходили в одинаковых бесформенных пуховиках, укутанные до самых глаз, и различить кого-то в этом потоке можно было разве что по походке или рюкзаку. Приближалась сессия, и воздух в университете сгустился от напряжения. В библиотеке теперь было не протолкнуться — все места занимали бледные, с красными от недосыпа глазами студенты, обложившиеся учебниками и конспектами. В столовой очереди выросли вдвое, а кофе из автомата стал еще более горьким и безвкусным, словно сама машина устала от бесконечной работы. Даже Лера, обычно неунывающая, ходила с кислым лицом и постоянно повторяла, что «еще немного, и она уйдет в монастырь, там хотя бы кормят и не спрашивают про билеты». Для Вики декабрь стал месяцем странного, тревожного счастья. С одной стороны, сессия навалилась всей своей неумолимой тяжестью — зачеты, курсовые, бесконечные консультации по предметам, к которым она не имела ни малейшего интереса. С другой стороны, каждый четверг, ровно в семь вечера, она входила в секцию философии главной библиотеки, садилась за стол у окна и на несколько часов забывала обо всем. Там, в компании Гето Сугуру и книг Фридриха Ницше, существовала другая реальность — полная смысла, глубины и какого-то особого, щемящего тепла. Их разговоры становились всё более личными. Гето больше не ограничивался ролью лектора — он рассказывал о себе, о своих студенческих годах в Токио, о стажировке в Гейдельберге, о том, как разочаровался в академической карьере, увидев изнанку университетской жизни с ее интригами и бюрократией. Вика, в свою очередь, открывала ему то, о чем не говорила даже Лере — о своем страхе оказаться посредственностью, о тайной мечте писать (она никогда никому не показывала свои тексты), о сложных отношениях с матерью, которая считала философию «бесполезной тратой времени». — Бесполезной? — Гето усмехнулся, когда она впервые упомянула об этом. — А что вообще полезно? Деньги? Власть? Комфорт? Ницше сказал бы, что всё это — ценности «последнего человека», того, кто стремится лишь к теплу и безопасности. А настоящая жизнь — она по ту сторону полезности. В риске, в преодолении, в творчестве. Он смотрел на нее так, словно видел не просто студентку, а кого-то равного, и от этого взгляда у Вики перехватывало дыхание. --- Однажды в середине декабря, во вторник, после особенно изматывающей пары по социологии, их компания собралась в «Подвале». За окнами мела метель, заметая город белой крупой, а в полуподвальном кафе было тепло и шумно. Пахло жареным луком, дешевым пивом и сигаретным дымом — несмотря на запреты, здесь по-прежнему курили, и администрация смотрела на это сквозь пальцы. Лера, укутанная в свой бессменный клетчатый шарф, потягивала глинтвейн из глиняной кружки и жаловалась на преподавателя по культурологии, который «совсем озверел со своими требованиями». Дэн, как обычно, уплетал сосиски и рассказывал о своем новом увлечении — девушке с филфака по имени Алина, которая «цитирует Бродского в постели и от этого еще сексуальнее». Сережа, верный себе, сидел с книгой — на этот раз это был томик Шопенгауэра, который он взял в библиотеке «просто из любопытства». — Слушай, Вик, — Лера оторвалась от кружки и посмотрела на подругу, — а ты чего такая… светишься? Опять после библиотеки? Вика, которая в этот момент рассеянно крошила хлеб, вздрогнула. — Нет, сегодня не четверг. Просто… настроение хорошее. — Ага, «настроение», — Лера прищурилась. — Я тебя знаю. У тебя такое лицо бывает только после встреч с твоим философом. Признавайся, что у вас там? — Ничего, — Вика покраснела. — Мы просто разговариваем. О Ницше, о жизни… Он дает мне книги. Это всё. — «Всё», — передразнил Дэн, отрываясь от сосисок. — Слушай, Вик, мы ж не слепые. Ты влюбилась. По уши. И он, похоже, тоже. Я вчера случайно зашел в библиотеку за учебником, видел вас. Вы сидели, смотрели друг на друга, как… как два идиота. Честное слово. Вика хотела возразить, но слова застряли в горле. Дэн был прав. Она действительно влюбилась. И это пугало ее больше всего. — Ребят, — тихо сказал Сережа, откладывая книгу. — А вы не думаете, что это… сложно? Он преподаватель, она студентка. Если кто-то узнает, у него могут быть проблемы. И у нее тоже. За столом повисла тишина. Лера перестала улыбаться, Дэн отложил вилку. — Сереж прав, — сказала Лера серьезно. — Вик, я тебя обожаю, ты знаешь. И я вижу, что ты счастлива. Но… будь осторожна. Пожалуйста. Не дай этому сломать тебе жизнь. Или ему. Вика кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я знаю, — прошептала она. — Я всё понимаю. Но я не могу перестать ходить туда. Не могу перестать читать эти книги, слушать его, быть рядом. Это как… как наркотик. Я пыталась. Не получается. Лера взяла ее за руку и сжала. — Тогда просто будь аккуратна. И помни — мы всегда рядом. Если что, прикроем, соврем, что ты со мной была. Всё сделаем. — Спасибо, — Вика почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. — Вы лучшие. Дэн кашлянул, пытаясь разрядить обстановку. — Ладно, хватит соплей. Давайте лучше выпьем. За любовь! Даже если она… философская. Все рассмеялись, и напряжение немного спало. Но Вика знала, что этот разговор еще долго будет звучать у нее в голове. --- Четверг наступил как всегда — и как всегда, Вика ждала его с замиранием сердца. В этот день у Гето была лекция о «вечном возвращении» — самой загадочной и пугающей идее Ницше. Он говорил о том, как Заратустра спускается с гор и встречает карлика — духа тяжести, который шепчет ему, что всё повторяется, всё было уже бесчисленное количество раз и будет повторяться снова. — Представьте, — говорил Гето, стоя у кафедры, и его голос звучал глухо, словно доносился из-под толщи воды, — что однажды ночью к вам является демон и говорит: «Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, придется тебе прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох, все невыразимо малое и великое в твоей жизни должно будет вернуться к тебе, и все в том же порядке и в той же последовательности». Что бы вы ответили? Прокляли бы демона? Или сказали бы: «Ты бог, и никогда не слышал я ничего более божественного!»? Аудитория молчала. Вика сидела, вцепившись в край парты, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Она представила, что ее жизнь — каждый ее день, каждая встреча с Гето в библиотеке, каждый разговор, каждый взгляд — будет повторяться вечно. И поняла, что ее ответ — «да». Тысячу раз «да». Даже если это будет приносить боль, даже если это никогда ни к чему не приведет — она хочет этого. Потому что в этих моментах было больше жизни, чем во всей ее предыдущей жизни. Гето, словно почувствовав ее мысли, посмотрел в ее сторону. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела отражение собственных чувств — тот же страх, ту же надежду, ту же невысказанную тоску. После лекции она, как обычно, задержалась. Но сегодня Гето не стал давать ей новую книгу. Вместо этого он сказал: — Вика, вы не торопитесь? Я хотел бы… прогуляться. Погода сегодня на удивление тихая. Может быть, составите мне компанию? У нее перехватило дыхание. Это было что-то новое. Впервые он предлагал встретиться вне стен университета. Вне библиотеки. Вне привычных ролей. — Да, — выдохнула она. — С удовольствием. Они вышли из университета вместе. На улице действительно было тихо — снег перестал, ветер утих, и город лежал, укутанный в белое безмолвие, словно в ожидании чуда. Фонари разливали теплый желтый свет, и в этом свете снежинки, всё еще кружащиеся в воздухе, казались золотыми. Они шли молча, и это молчание не было неловким — оно было наполненным, как пауза в хорошей музыке. Гето шагал рядом, чуть впереди, иногда поворачивая голову, чтобы убедиться, что она не отстает. Его профиль на фоне заснеженных деревьев казался вырезанным из темного нефрита — острый, точеный, с легкой тенью усталости под глазами. — Здесь есть одно место, — сказал он наконец, когда они свернули в старый парк, примыкающий к территории университета. — Я часто прихожу сюда, когда нужно подумать. Оно не слишком романтичное, но… там тихо. Они прошли по заснеженной аллее, мимо голых деревьев, ветви которых сгибались под тяжестью снега, и вышли к небольшой беседке — старой, деревянной, с облупившейся краской, но все еще крепкой. Под крышей беседки было сухо, а с трех сторон ее защищали от ветра густые кусты, теперь укутанные снежными шапками. Гето стряхнул снег с деревянной скамьи и жестом пригласил Вику сесть. Сам он остался стоять, прислонившись к перилам и глядя в темноту парка. — Вы знаете, о чем я думал сегодня? — спросил он, не оборачиваясь. — После лекции. О вечном возвращении. Я думал о том, что если бы мне пришлось прожить эту жизнь снова, я бы хотел, чтобы в ней были эти четверги. Эти разговоры. Эти… моменты. Вика затаила дыхание. Она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть то, что происходило. — Я долго не мог понять, что со мной происходит, — продолжал Гето. — Когда вы впервые появились в аудитории, я увидел обычную студентку. Любопытную, но обычную. А потом… вы начали задавать вопросы. Настоящие вопросы. И я понял, что вы — не просто студентка. Вы — человек, с которым мне интересно. С которым я чувствую себя… собой. Он повернулся к ней, и в тусклом свете, отраженном от снега, его лицо казалось почти нереальным. — Я знаю, что это неправильно, — сказал он тихо. — Знаю, что я нарушаю все возможные этические нормы. Кант бы меня осудил. Ницше, возможно, одобрил бы — но Ницше сошел с ума. И все же… я не могу иначе. Я не могу притворяться, что вы для меня просто студентка. Вы для меня — гораздо больше. Вика почувствовала, как по щекам текут слезы — горячие, быстрые. Она не пыталась их вытирать. — Вы для меня тоже, — прошептала она. — Гораздо больше. Гето сделал шаг к ней, потом еще один. Опустился на корточки перед скамьей, так что их лица оказались на одном уровне. Его глаза — темные, бездонные — смотрели прямо в ее, и в них она видела отражение собственной души. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал он. — Я не знаю, как нам быть. Но я знаю одно: я не хочу терять то, что между нами есть. Я не хочу, чтобы это закончилось из-за страха или условностей. Если ты готова… я готов идти по этому канату над пропастью. Вместе. Он впервые назвал ее на «ты». Это маленькое слово прозвучало как самое интимное признание. Вика кивнула, не в силах говорить. Ее рука сама потянулась к его лицу, и кончики пальцев коснулись его щеки — холодной от морозного воздуха, но с теплом, идущим изнутри. Он накрыл ее ладонь своей и прижался к ней губами — легко, почти невесомо, словно давая обет. Они просидели в беседке до тех пор, пока холод не начал пробираться сквозь одежду. Говорили о пустяках и о важном, смеялись и замолкали, глядя друг на друга. Вика рассказала о своем страхе перед сессией, о том, что боится не оправдать его ожиданий. Гето рассказал о своем первом провале на конференции, когда он, молодой и самоуверенный, выступил с докладом, который раскритиковали в пух и прах. — Это было ужасно, — признался он, улыбаясь. — Я думал, что никогда больше не смогу выйти к аудитории. А потом понял, что критика — это тоже часть роста. Как говорил Ницше: «Что не убивает меня, делает меня сильнее». Банально, но правда. Когда они наконец поднялись, чтобы уходить, Гето взял ее за руку — просто взял и не отпускал всю дорогу до выхода из парка. У ворот они остановились. — Я провожу тебя до остановки, — сказал он. — Не надо, — Вика покачала головой. — Там люди. Могут увидеть. Он кивнул, понимая. — Тогда до завтра. На лекции. — До завтра. Она пошла по заснеженной улице, чувствуя, как его взгляд провожает ее. У поворота обернулась — он всё еще стоял у ворот парка, высокий, темный силуэт на фоне белого снега. Она помахала рукой, и он ответил тем же. В автобусе Вика прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Внутри нее всё пело. Страх, который мучил ее последние недели, никуда не делся — он просто отступил на второй план, уступив место чему-то гораздо более сильному. Чувству, что она наконец-то живет по-настоящему. Что она больше не «верблюд», покорно несущий груз чужих ожиданий, и не «лев», борющийся с драконом «ты должен». Она становится «ребенком» — тем, кто творит свою собственную жизнь, свои собственные ценности. Дома ее ждало сообщение от Леры: «Ну что, как прошел четверг?» Вика улыбнулась и набрала ответ: «Кажется, я сказала „да“ вечному возвращению». Лера ответила сразу: «Это по-философски значит что-то хорошее?» «Да», — написала Вика. — «Очень хорошее». «Тогда я рада. Спокойной ночи, философиня». «Спокойной ночи, Лер». Она легла в кровать, но сон не шел. Перед глазами стояло его лицо, его глаза, его голос, произносящий «ты». Она вспомнила прикосновение его губ к своей ладони и почувствовала, как по телу разливается тепло. Где-то за окном выла метель, заметая следы на снегу. Но внутри у Вики была весна — робкая, но уже неудержимая.