Глава девятая. Миф о Сизифе.

Апрель наступил внезапно, как всегда наступает настоящая весна в этом городе — не по календарю, а по ощущению. Снег сошел окончательно, обнажив прошлогоднюю листву, влажную землю и первые, еще робкие ростки зелени, пробивающиеся сквозь серый покров. Воздух наполнился тем особым, пьянящим ароматом — смесью талой воды, нагретой солнцем коры деревьев и чего-то еще, неуловимого, что заставляет сердце биться быстрее, а кровь бежать по венам с удвоенной силой. Студенты окончательно сбросили зимнюю броню и теперь щеголяли в легких куртках, ярких шарфах и счастливых улыбках, обращенных к солнцу, словно подсолнухи. Для Вики этот апрель стал временем, когда ее жизнь окончательно разделилась на две неравные, но одинаково важные части. В одной она по-прежнему была студенткой — ходила на пары, сдавала зачеты, сидела в столовой с Лерой и Дэном, обсуждая планы на лето и грядущую летнюю сессию. В другой — она была женщиной, любимой и любящей, познающей глубины близости с человеком, который стал для нее целым миром. После той ночи их отношения изменились — не кардинально, но ощутимо. Исчезла последняя неловкость, последние барьеры. Теперь, когда они оставались наедине, их тела говорили на языке, не требующем перевода. Гето был нежным и страстным, внимательным и требовательным одновременно. Он учил ее — не словами, а прикосновениями, — как отдаваться ощущениям, как принимать и дарить наслаждение, как быть полностью present в моменте. И Вика училась жадно, с той же страстью, с какой впитывала философские концепты на его лекциях. Но вместе с близостью пришло и новое, острое чувство уязвимости. Теперь каждый косой взгляд в университете, каждый шепоток за спиной ранил больнее. Слухи не утихали, а, казалось, только набирали силу. Декан, старый консерватор с седыми усами и вечно недовольным лицом, пару раз вызывал Гето «для беседы», но формально придраться было не к чему — на лекциях они держались подчеркнуто корректно, в публичных местах не появлялись. И все же напряжение висело в воздухе, как грозовая туча, готовая разразиться молнией в любой момент. Вика старалась не думать об этом. Она жила от встречи к встрече, от его прикосновения к его голосу, и эти моменты были для нее островками подлинности в море притворства. --- Лекция в четверг была посвящена Альберу Камю и его «Мифу о Сизифе». Гето, стоя у кафедры в своей неизменной темной рубашке с закатанными рукавами (Вика заметила новую татуировку на его предплечье — кажется, иероглиф, но какой именно, не разобрала с расстояния), говорил об абсурде, о бунте, о том, как жить в мире, лишенном высшего смысла. — Камю начинает с вопроса, который считает единственным действительно серьезным философским вопросом, — его голос, низкий и обволакивающий, заполнял аудиторию. — «Стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой?» Или, иными словами, является ли самоубийство логическим выводом из осознания абсурдности существования? Аудитория замерла. Даже Миша, обычно что-то черкающий в телефоне, поднял голову. Сережа застыл с ручкой в руке. Катя на первой парте забыла о своих разноцветных маркерах. — Камю отвечает: нет, — продолжал Гето. — Самоубийство — это не решение, а капитуляция. Это признание того, что абсурд тебя победил. Вместо этого он предлагает бунт. Не бунт с оружием в руках, а метафизический бунт — продолжать жить, продолжать катить свой камень в гору, даже зная, что он скатится обратно. Даже зная, что всё бессмысленно. И в этом бунте, в этой упрямой верности жизни вопреки всему, человек обретает свободу и, как ни парадоксально, счастье. Он сделал паузу, обводя аудиторию взглядом. — «Нужно представлять себе Сизифа счастливым», — процитировал он. — Это, пожалуй, самая известная и самая непонятая фраза Камю. Что он имел в виду? Что Сизиф счастлив не вопреки абсурду, а благодаря ему. Потому что, приняв бессмысленность своего труда, он освободился от надежды, что когда-нибудь камень останется на вершине. Он больше не ждет награды. Он просто делает свое дело. И в самом акте делания, в напряжении мышц, в ритме дыхания, в виде долины с высоты — он находит свою свободу. Свое счастье. Вика слушала, и ее сердце билось где-то в горле. Она думала о них с Гето. Разве их отношения не были таким же сизифовым трудом? Каждый день они катили свой камень в гору — скрывались, лгали, делали вид, что между ними ничего нет. И каждый раз, когда им казалось, что они почти достигли вершины — признания, свободы, — камень срывался вниз: слухи, косые взгляды, вызовы к декану. Но они продолжали. Не потому что надеялись на хэппи-энд. А потому что сам процесс — быть вместе, пусть и тайно, — был для них ценнее любой награды. Потому что в этом бунте против правил, против условностей, против «человеческого, слишком человеческого» они обретали свою подлинность. После лекции, когда студенты потянулись к выходу, Лера шепнула ей: — Слушай, а этот Камю ничего так. Пессимистичный, но в хорошем смысле. Я, кажется, начинаю понимать, почему ты торчишь на этой философии. — Это не пессимизм, — ответила Вика, собирая вещи. — Это… честность. И мужество. Смотреть в лицо абсурду и не отводить взгляд. — Ну да, ну да, — Лера хмыкнула. — Кстати, о мужестве. Ты сегодня вечером свободна? Алина зовет всех в «Подвал». У Офелии день рождения, будет читать свои новые стихи. Обещает быть «мрачно, но жизнеутверждающе». Пойдешь? Вика замялась. Сегодня вечером она собиралась к Гето — они планировали посмотреть какой-то старый фильм, который он давно хотел ей показать. Но с другой стороны, она давно не виделась с друзьями вне университета, а Офелия ей нравилась — в ее стихах было что-то настоящее, не придуманное. — Я попозже подойду, — решила она. — Сначала кое-какие дела. — «Дела», — Лера подмигнула. — Знаем мы твои дела. Ладно, приходи, когда освободишься. Мы будем там часов с семи. --- Вечером Вика сидела на диване в квартире Гето, прижавшись к его плечу. На экране ноутбука шел старый черно-белый фильм — что-то французское, nouvelle vague, с долгими паузами и многозначительными взглядами. Она не очень понимала сюжет, но это было и не важно. Важно было чувствовать тепло его тела, слышать его дыхание, ощущать его пальцы, лениво перебирающие ее волосы. — Мне сегодня нужно в «Подвал», — сказала она, когда фильм закончился. — У Офелии день рождения. Я обещала друзьям. Гето кивнул. — Конечно. Иди. Твои друзья — важная часть твоей жизни. Не теряй их из-за меня. Она повернулась к нему и заглянула в глаза. — Ты тоже важная часть. Самая важная. Он поцеловал ее в лоб. — Я знаю. Но это не значит, что ты должна выбирать. Мы не в романе XIX века, где любовь требует отречения от всего остального. У тебя есть твоя жизнь, у меня — моя. И они пересекаются. Это и есть счастье. Вика улыбнулась и поцеловала его в губы — легко, благодарно. — Тогда я пойду. Но потом вернусь. Если ты не против. — Я буду ждать, — ответил он. --- В «Подвале» было шумно и дымно. За большим столом в углу собралась вся их компания: Лера с неизменным глинтвейном, Дэн с Алиной (они сидели, обнявшись, и выглядели до отвращения счастливыми), Сережа с потрепанным томиком Камю, который он, видимо, купил сразу после лекции, Миша с Настей, тихо воркующие в углу, и, конечно, виновница торжества — Офелия, облаченная в черное платье с кружевным воротником и с неизменной тетрадью в руках. — Вика! — закричала Лера, завидев подругу. — Наконец-то! А мы уж думали, ты опять в своей философской башне из слоновой кости. — Извините, дела, — Вика улыбнулась и села на свободный стул. — «Дела», — передразнил Дэн. — У тебя теперь всегда «дела». Но мы не в обиде. Главное, что пришла. Офелия поднялась и, поправив очки в тонкой оправе, объявила: — Друзья, спасибо, что пришли. Я хочу прочитать вам несколько новых стихотворений. Они… немного мрачные. Но, как говорил ваш Ницше, «нужно носить в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду». Так что вот. Она раскрыла тетрадь и начала читать. Стихи действительно были мрачными — о смерти, о потере, о бессмысленности бытия, — но в них звучала странная, пронзительная нота надежды. Не той надежды, что обещает счастье в будущем, а той, что находит красоту в самом падении, в самой тьме. Вика слушала, и ей казалось, что Офелия говорит о том же, о чем сегодня говорил Гето — о бунте против абсурда, о мужестве жить, даже когда знаешь, что всё конечно. Когда Офелия закончила, за столом на несколько секунд повисла тишина. Потом все зааплодировали. — Это было сильно, — сказал Сережа, и его голос прозвучал искренне. — Очень по-камюсовски. — Спасибо, — Офелия улыбнулась, и ее обычно бледное лицо слегка порозовело. — Я, кстати, читала «Миф о Сизифе». Он меня вдохновил. И еще… кое-кто. Она бросила быстрый взгляд на Сережу, и Вика заметила, как тот покраснел и уткнулся в свою книгу. Лера, сидевшая рядом, пихнула Вику локтем и одними губами произнесла: «Заметала?» Вика кивнула, улыбаясь. Вечер продолжался. Пили вино (Вика — сок, потому что позже собиралась к Гето), смеялись, спорили о смысле жизни и о том, может ли философия сделать человека счастливым. Дэн утверждал, что все эти Канты и Ницше только портят жизнь нормальным людям, а Алина возражала, что без философии жизнь была бы «пресной, как овсянка на воде». Сережа, осмелев после второго бокала, прочитал по памяти отрывок из Камю о Сизифе, и все зааплодировали снова. В какой-то момент Лера отозвала Вику в сторону, подальше от общего шума. — Слушай, я хотела спросить, — начала она, и ее голос прозвучал серьезно. — Как у вас с Гето? Серьезно? Я имею в виду, вы думаете о будущем? Вика задумалась. Они никогда не говорили о будущем — ни он, ни она. Словно боялись спугнуть то хрупкое счастье, которое у них было сейчас. Но вопрос Леры заставил ее осознать: она хочет будущего с ним. Не знает какого именно, не знает, возможно ли оно вообще, но хочет. — Я не знаю, Лер, — честно ответила она. — Мы живем одним днем. И, наверное, это правильно. Как сказал бы Камю — не думать о вершине, просто катить свой камень. — Ага, «катить камень», — Лера вздохнула. — Романтично, конечно. Но жизнь — это не философская притча. Рано или поздно вам придется решать. Он твой преподаватель. Ты его студентка. Это не может длиться вечно в подполье. — Я знаю, — Вика опустила глаза. — Но пока… я просто хочу быть с ним. Каждый день, который у нас есть. А там будь что будет. Лера обняла ее. — Ладно. Я просто волнуюсь за тебя. Но если ты счастлива — я за. Только обещай, что не исчезнешь совсем. Ты нам нужна, философиня. — Обещаю, — Вика улыбнулась и обняла подругу в ответ. --- Она вернулась в квартиру Гето уже за полночь. В окнах горел свет, и это было похоже на маяк, зовущий домой. Он ждал ее на кухне, сидя с чашкой чая и читая какую-то книгу. При звуке открывающейся двери поднял голову и улыбнулся. — Как прошел вечер? — Хорошо, — Вика сбросила куртку и подошла к нему. — Офелия читала стихи. Очень сильные. И Сережа, кажется, в нее влюбился. — Это тот тихий парень, который всегда сидит с книгой? — Гето усмехнулся. — Хорошая пара. Два философа. — Мы тоже два философа, — Вика села к нему на колени и обвила руками шею. — Мы — другое, — он поцеловал ее в нос. — Мы — Сизифы. Катим свой камень и счастливы. Она рассмеялась и поцеловала его в губы. Поцелуй из легкого быстро стал глубоким, требовательным. Его руки скользнули под ее свитер, касаясь обнаженной спины, и Вика почувствовала, как внутри разгорается знакомый огонь. — Пойдем в спальню? — прошептал он между поцелуями. — Да, — выдохнула она. Они переместились в спальню, где горели те же свечи, что и в их первую ночь — Гето, кажется, питал к ним особую слабость. В этот раз не было трепета новизны, но было что-то другое — глубокая, спокойная уверенность в том, что они принадлежат друг другу. Их тела знали друг друга, отзывались на каждое прикосновение, как настроенные инструменты. Он раздевал ее медленно, целуя каждый обнажающийся участок кожи. Она отвечала тем же — стягивала с него футболку, гладила его грудь, плечи, спину, покрытую татуировками, каждую из которых она теперь знала наизусть. Они опустились на кровать, сплетаясь в объятиях, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. В этот раз все было по-другому — не так, как в первый. Не было боли, не было скованности. Только наслаждение, чистое и острое, нарастающее волнами. Она стонала его имя, он шептал ее в ответ, и их голоса сливались в единую мелодию, древнюю, как мир. Когда оргазм накрыл ее — яркий, ослепительный, — она вскрикнула и вцепилась ногтями в его плечи. Он последовал за ней через несколько мгновений, уткнувшись лицом в ее шею. Потом они лежали, обессиленные, переплетя ноги и руки, и слушали, как за окном шумит ветер, раскачивая голые еще ветви деревьев. — Знаешь, о чем я подумал сегодня? — спросил Гето, гладя ее по волосам. — О чем? — О том, что Камю был прав. Счастье — это не награда за труды. Это сам труд. Сам процесс. Катить камень, чувствовать его тяжесть, видеть долину с высоты. Быть с тобой — это мой камень. Мой сизифов труд. И я счастлив. Вика приподнялась на локте и посмотрела на него. В неверном свете свечей его лицо казалось вырезанным из темного дерева — прекрасное и немного печальное. — Я тоже, — прошептала она. — Но иногда я боюсь, что камень раздавит нас. Что слухи, декан, все эти правила… они сильнее. Гето взял ее лицо в ладони. — Послушай, — сказал он серьезно. — Я не знаю, что будет завтра. Может быть, нас раскроют. Может быть, мне придется уйти из университета. Но я знаю одно: я не откажусь от тебя. От нас. Потому что то, что между нами, — это единственное по-настоящему настоящее в моей жизни. И я готов катить этот камень до конца. Даже если он раздавит меня. Она поцеловала его — не страстно, а благодарно, обещая без слов то же самое. Быть с ним до конца. Катить камень. И быть счастливой в самом процессе. А за окном шумел апрельский ветер, принося запахи пробуждающейся земли и обещание новой жизни. Где-то вдалеке, в университетском городке, старый декан с седыми усами листал личное дело преподавателя Гето Сугуру и хмурился. Он что-то подозревал, но не имел доказательств. Но он был терпелив. Как Сизиф, катящий свой камень — камень университетских правил и моральных устоев. И он не собирался останавливаться.