Глава десятая. Воля к власти.

Май ворвался в город буйством зелени и щебетом птиц, обезумевших от весеннего тепла. Университетский двор, еще месяц назад серый и унылый, превратился в цветущий оазис: старые липы выбросили клейкие молодые листочки, на клумбах запестрели тюльпаны и нарциссы, а воздух стал густым от аромата сирени, росшей вдоль ограды. Студенты высыпали на скамейки, подставляя бледные после зимы лица солнцу, и даже самые заядлые прогульщики вдруг обнаружили в себе тягу к знаниям — разумеется, при условии, что лекции проходили на свежем воздухе. Для Вики этот май стал временем, когда всё тайное начало неумолимо проступать наружу, как проступают сквозь побелку старые фрески. Слухи о ней и Гето больше не были тихим шепотком за спиной — они превратились в полноценную университетскую легенду, обраставшую подробностями. Кто-то говорил, что видел их вместе в кофейне на другом конце города. Кто-то клялся, что замечал, как она выходит из его квартиры ранним утром. Кто-то даже утверждал, что знает о татуировке, которую он сделал ей «в знак вечной любви». Последнее было правдой, но от этого не становилось легче. Декан, старый профессор с седыми усами и вечно недовольным лицом, вызвал Гето на ковер уже трижды за последний месяц. Формально — «для обсуждения учебного плана». На деле — с пристрастием допрашивал о характере отношений с одной из студенток. Гето держался стойко, отрицал всё, ссылался на профессиональный интерес к талантливой ученице. Декан хмурился, но отступал — прямых доказательств не было. Вика чувствовала, как напряжение сгущается. Она видела тени под глазами Гето, замечала, как он стал больше курить, как иногда замирал посреди разговора, глядя в одну точку. Она понимала: их сизифов камень становился всё тяжелее, а гора — всё круче. И однажды он мог сорваться вниз, увлекая их за собой. --- Всё изменилось в середине мая, в пятницу, которая обещала быть обычным днем, но стала точкой невозврата. Вика сидела на лекции по философии — последней в этом семестре. Гето говорил о Ницше, о «воле к власти» как о фундаментальном стремлении всего живого к росту, к преодолению. Его голос звучал ровно, но Вика, знавшая его лучше, чем кто-либо, улавливала в нем скрытое напряжение. Он был похож на натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. — «Воля к власти» — это не жажда доминирования над другими, — говорил он, расхаживая вдоль первого ряда. — Это жажда самопреодоления. Это стремление стать тем, кем ты можешь стать, реализовать свой потенциал, даже если для этого нужно разрушить старые формы, старые ценности, старые представления о себе. Он остановился и обвел аудиторию взглядом. На мгновение его глаза встретились с глазами Вики, и она увидела в них что-то новое — решимость, смешанную с болью. — Ницше говорил: «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком». И каждый из нас в какой-то момент должен решить: остаться на этом канате, дрожа от страха, или сделать шаг. Рискнуть. Прыгнуть в неизвестность. Потому что только так можно стать тем, кем ты предназначен быть. После лекции он, как обычно, задержался у кафедры, собирая бумаги. Вика, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, подошла к нему, хотя обычно они избегали личных разговоров в университете. — Что-то случилось? — спросила она тихо, так, чтобы слышал только он. Гето поднял глаза, и она увидела в них усталость, смешанную с нежностью. — Случится, — ответил он так же тихо. — Сегодня. Декан назначил мне встречу на пять часов. Сказал, что у него есть «неопровержимые доказательства». Кто-то сфотографировал нас у моего дома. В тот вечер, когда ты возвращалась от Офелии. У Вики похолодело внутри. — Что теперь будет? — Не знаю, — он покачал головой. — Возможно, дисциплинарное взыскание. Возможно, увольнение. Возможно, просто строгий выговор с занесением. Но в любом случае… это конец нашей тайны. Он посмотрел на нее долгим взглядом. — Вика, я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось сегодня, я не жалею. Ни о чем. Ты — лучшее, что было в моей жизни. И если мне придется уйти из университета, я уйду. Но от тебя — никогда. Она почувствовала, как к горлу подступает ком, но сдержалась. Не здесь. Не сейчас. — Я приду к тебе вечером, — сказала она. — После всего. Жди меня. — Буду ждать, — ответил он. --- Остаток дня Вика провела как в тумане. Она механически отвечала на вопросы друзей, делала вид, что слушает Леру, которая что-то рассказывала о планах на лето, кивала, когда Дэн звал всех в «Подвал» отметить окончание семестра. Но мысли ее были далеко — в кабинете декана, где в эту минуту, возможно, решалась их с Гето судьба. Около семи вечера, когда она сидела в «Подвале» с друзьями, делая вид, что пьет сок и слушает, как Офелия читает новое стихотворение, ее телефон завибрировал. Сообщение от Гето. «Всё кончено. Я уволен. Буду ждать тебя дома». Она вскочила, чуть не опрокинув стул. — Вик, ты куда? — встревоженно спросила Лера. — Мне нужно идти. Простите. — Что-то с Гето? — догадалась Лера, и Вика только кивнула, не в силах говорить. — Беги, — сказала подруга. — И если что — звони. Мы рядом. Вика вылетела из «Подвала» и, не чуя под собой ног, помчалась к метро. В вагоне она стояла, вцепившись в поручень, и смотрела на свое отражение в темном стекле. Ветвь сакуры на предплечье, уже зажившая и ставшая частью ее, казалась сейчас символом всего, что они пережили. Amor fati. Любовь к судьбе. Она повторяла эти слова как мантру. --- Дверь в его квартиру была не заперта. Она вошла и увидела Гето, сидящего на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. Вокруг него были разбросаны какие-то бумаги — видимо, он перебирал их, пытаясь найти что-то или просто отвлечься. В руке он держал незажженную сигарету. — Привет, — сказал он, поднимая на нее глаза. Она опустилась рядом с ним на колени и обняла. — Расскажи. Он глубоко вздохнул. — У них были фотографии. Три штуки. Ты входишь в подъезд моего дома, я открываю тебе дверь. Даты, время. Кто-то следил за нами, Вика. Может, студент, может, кто-то из преподавателей. Неважно. Декан сказал, что это грубое нарушение этики, что я использовал служебное положение. Предложил написать заявление по собственному желанию, чтобы избежать скандала и записи в трудовой. Я написал. Она почувствовала, как по щекам текут слезы. — Прости, — прошептала она. — Это из-за меня. — Нет, — он взял ее лицо в ладони и заставил посмотреть ему в глаза. — Не смей так говорить. Я сделал свой выбор. Сознательно. И если бы мне пришлось выбирать снова, я бы выбрал то же самое. Тебя. Он поцеловал ее — нежно, но настойчиво, словно пытался передать через поцелуй всю свою любовь, всю благодарность, всю решимость. — Что теперь? — спросила она, когда они оторвались друг от друга. — Теперь я свободен, — он усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Больше не преподаватель. Просто тату-мастер с философским образованием. И человек, который любит тебя. Он произнес это так просто, так буднично, что Вика не сразу осознала смысл. А когда осознала, ее сердце замерло, а потом забилось с удвоенной силой. — Ты… любишь меня? — прошептала она. — Люблю, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Может быть, я должен был сказать это раньше. Может быть, я боялся. Но теперь, когда всё разрушено, я понимаю: единственное, что имеет значение, — это ты. И я. И то, что между нами. Остальное — просто декорации. — Я тоже люблю тебя, — выдохнула она. — Давно. С самого начала, наверное. Просто боялась признаться даже себе. Они снова поцеловались, и на этот раз в поцелуе не было нежности — только страсть, отчаяние, жажда близости, желание раствориться друг в друге, забыть обо всем, что случилось. Их руки лихорадочно срывали одежду, губы не отрывались друг от друга, дыхание смешивалось. Он подхватил ее на руки и понес в спальню, не прерывая поцелуя. Опустил на кровать, навис сверху, и в его глазах горел тот самый темный огонь, который она так хорошо знала. — Я хочу тебя, — прошептал он. — Сейчас. Здесь. Всю. — Бери, — ответила она, притягивая его к себе. В этот раз всё было иначе — не так, как в их первую ночь, полную трепета и осторожности, и не так, как в последующие разы, когда они уже знали тела друг друга. В этот раз в их близости была какая-то отчаянная, почти болезненная интенсивность. Словно они пытались через физическое слияние достичь полного единения, раствориться друг в друге, стать одним целым. Он входил в нее резко, глубоко, и она отвечала с той же страстью, впиваясь ногтями в его спину, обхватывая ногами его бедра, прижимаясь всем телом. Их стоны смешивались, дыхание сбивалось, сердца колотились в унисон. Мир за пределами этой комнаты перестал существовать — только он, только она, только это яростное, исступленное слияние, в котором они оба искали утешения и забвения. Когда оргазм накрыл ее — мощный, ослепительный, почти болезненный в своей интенсивности, — она вскрикнула, и он, сделав еще несколько движений, последовал за ней, содрогаясь в ее объятиях. Они замерли, тяжело дыша, всё еще сплетенные телами, и Вика чувствовала, как его сердце колотится о ее грудь, словно пытаясь пробиться к ней. Потом он скатился на бок и притянул ее к себе, укрывая одеялом. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза, слушая, как постепенно успокаивается его дыхание. — Что мы будем делать? — спросила она тихо. — Жить, — ответил он. — Как сказал бы Ницше, «amor fati». Любить свою судьбу, какой бы она ни была. У меня есть студия. Я могу работать. У тебя остался еще год учебы. А потом… посмотрим. Главное, что мы вместе. Она приподнялась на локте и посмотрела на него. — Ты не жалеешь? Об университете? О карьере? Он покачал головой. — Я жалею только о том, что мы так долго прятались. Что позволяли страху управлять нами. Теперь, когда всё рухнуло, я чувствую… облегчение. Странно, правда? — Не странно, — она улыбнулась. — Камю сказал бы, что ты наконец-то принял абсурд и стал свободным. Гето рассмеялся — впервые за весь вечер искренне и легко. — Ты делаешь успехи, философиня. — Это всё мой учитель, — ответила она и поцеловала его. Они лежали, обнявшись, и строили планы. Гето говорил, что хочет расширить студию, взять учеников, может быть, даже открыть небольшой лекторий по философии для всех желающих — не в университете, а в каком-нибудь андеграундном пространстве. Вика рассказывала о своих идеях — она начала писать, сначала робко, для себя, но теперь, возможно, пришло время показать тексты миру. Они мечтали вслух, и в этих мечтах их будущее обретало очертания — зыбкие, неопределенные, но полные надежды. Уже под утро, когда за окном начало светать, Вика вдруг вспомнила: — А как же твои вещи в университете? Книги, записи? — Заберу на следующей неделе, — ответил он. — Декан дал мне время до конца месяца. Но, честно говоря, мне плевать на вещи. Единственное, что я хочу забрать оттуда, — это ты. И ты уже здесь. Она улыбнулась и прижалась к нему крепче. — Знаешь, — сказала она, — когда я впервые вошла в твою аудиторию, я думала, что философия — это скучно и бесполезно. А теперь… теперь я не представляю свою жизнь без нее. И без тебя. — Философия — это просто способ задавать вопросы, — ответил он, гладя ее по волосам. — А любовь — это способ находить ответы. Не окончательные, конечно. Но достаточные, чтобы идти дальше. За окном занимался новый день — первый день их новой жизни. Той, в которой больше не было тайн, страхов и чужих правил. Только они. Только их камень, который они продолжали катить в гору. Но теперь они катили его вместе, и от этого ноша казалась легче. А где-то впереди, возможно, ждала вершина. Или не ждала. Это было неважно. Важно было то, что они шли. Рука в руке. Счастливые, как Сизиф.