Глава I. Пока дождь не смоет пепел.

Грызу себя изнутри,

Как кость, что никто не возьмёт.

Ты спи, моя тень, не смотри,

Как пепел по венам течёт.

(с) Из дневника, потерянного в кострах Терминала.

***

Грохот толпы на площади Логтауна напоминал дыхание огромного зверя. Вдох — крики и свист. Выдох — зловещая тишина, разрезанная звоном цепей. Сайлас не помнил, как оказался среди этих людей. Кажется, кто-то из взрослых, у кого он жил после того, как мама перестала просыпаться, притащил его сюда за руку. Сказал: «Смотри, пацан. Такое раз в жизни бывает». А потом растворился в толпе, оставив пятилетнего мальчишку одного среди колышущегося моря чужих спин и локтей. Сайлас протискивался вперёд не из любопытства. Ему просто казалось: если он увидит то, на что смотрят все, ему тоже станет понятно, зачем он здесь. Зачем он вообще. Когда он наконец пробрался в первые ряды, его взгляд упёрся в эшафот. Высокий помост, сколоченный наспех, но крепко. На нём стоял мужчина. Сайлас почему-то ожидал увидеть монстра. Рога, клыки, чёрную ауру — всё, чем пугают детей в сказках. Но перед ним был просто человек. Уставший, с тёмными волосами, в алом плаще, который ветер трепал, как старую тряпку. Мужчина смотрел поверх голов, и в его глазах не было страха. Только что-то тяжёлое, глубокое, чего Сайлас не понимал, но чувствовал кожей. «Сейчас что-то случится», — подумал он. Эта мысль возникла не в голове, а где-то под рёбрами, холодной змейкой. Мужчина на эшафоте вдруг улыбнулся — широко, почти безумно. И закричал. Его голос перекрыл гул толпы, разрезал воздух, вонзился Сайласу прямо в грудину. — Моё сокровище? Ищите его! Я оставил всё там! Сайлас зажмурился. Всего на секунду. А когда открыл глаза, мир уже изменился. Лезвия, опустившиеся сверху, блеснули на солнце как два коротких, безжалостных «прощай». Тело мужчины обмякло. Толпа взорвалась. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то уже бежал к порту, крича про карты и сокровища. А Сайлас просто стоял. Ему казалось, что внутри него что-то треснуло. Не сильно. Не так, чтобы сразу больно. Просто тонкая, невидимая нить, которая раньше держала всё в порядке. «Он умер. Почему всем плевать... Они рады?» Мысль крутилась в голове по кругу. Сайлас не понимал, почему ему так страшно. Он не знал этого человека. Он даже не знал, кто такой Король Пиратов. Но теперь это имя — Гол Д. Роджер — врезалось в память навсегда. Взрослые вокруг говорили о Великой Эре Пиратов, о новой эпохе, о свободе. А Сайлас в свои пять лет понял только одно: мир — это место, где люди умирают на глазах у толпы, и никто ничего не делает. И тебя тоже могут оставить одного в этой толпе. И никто не заметит. Он выбрался с площади сам, на ощупь, цепляясь за чужие штаны и подолы. В горле стоял ком, который никак не проглатывался. Сайлас не плакал — он просто очень хотел домой. Но дома у него не было. И мамы, которая могла бы взять его на руки и сказать, что всё это было страшным сном, тоже не было.

***

Два месяца спустя он стоял на пороге ветхого дома на острове Батерилла, куда его привезли какие-то люди в странных плащах. Они говорили шёпотом, оглядывались по сторонам и постоянно повторяли слово «безопасность». Сайлас не понимал, о чём речь, но послушно шёл, куда вели. Дверь открыла женщина. У неё были волосы цвета клубничного заката и такие же глаза — большие, тёплые, но с тёмными кругами под ними. Женщина была беременна. Её живот выглядел огромным, почти неестественным на худом теле. Она тяжело дышала, держась за поясницу, но когда увидела Сайласа, улыбнулась. — Ты, должно быть, Сайлас, — голос у неё был мягкий, чуть надтреснутый. — Проходи. Теперь ты будешь жить здесь. Он зашёл в дом, пахнущий сухими травами и старым деревом. Женщина опустилась на колени, чтобы быть с ним одного роста. Это было странно — взрослые редко так делали. — Меня зовут Руж. Портгас Д. Руж. Я... друг твоей семьи. Твоя мама помогала мне когда-то. А теперь я помогу тебе. Хорошо? Сайлас кивнул. Он не знал, что ответить. Он вообще редко говорил. Слова застревали где-то между мыслями и языком, превращаясь в неловкое молчание. Руж погладила его по голове. Ладонь у неё была горячая, почти обжигающая. — Ты голоден? Он снова кивнул. Она улыбнулась и, тяжело поднявшись, пошла к плите. Сайлас смотрел ей в спину и думал: «Она тоже». Мысль появилась из ниоткуда, как привычка, которую он не замечал. Он одёрнул себя. Потом ещё раз. Но червячок под рёбрами уже шевелился. Руж не умерла сразу. Она держалась дольше, чем кто-либо мог ожидать. Сайлас помогал ей по дому: приносил воду из колодца, подметал пол, разжигал огонь в очаге. Ему нравилось быть полезным. Когда Руж улыбалась и говорила: «Какой ты молодец, Сайлас», внутри него что-то теплело. Совсем чуть-чуть. Однажды ночью её схватки начались рано. Очень рано. Сайлас проснулся от её крика. Он вскочил с тюфяка, бросился в её комнату и замер в дверях. Руж лежала на кровати, вцепившись в простыни, лицо белое как мел. — Воды... — прохрипела она. — Тёплой... и чистые тряпки... быстро... Он бегал по дому, как заведённый. Кипятил воду, рвал старую простыню на полосы, подавал, что просили. Его руки тряслись, но движения были чёткими. Страх отступил куда-то на задний план, уступив место единственной мысли: «Она не должна умереть. Только не она». Роды длились всю ночь. Сайлас не спал ни минуты. Он держал Руж за руку, когда она кричала, вытирал пот с её лба, шептал что-то бессвязное, лишь бы она слышала его голос. К рассвету на свет появился ребёнок. Крошечный, сморщенный, с тёмным пушком на голове. Он закричал — громко, требовательно, словно возмущаясь, что его вытащили из тёплой темноты. Руж, обессиленная, взяла его на руки. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом. — Эйс, — прошептала она. — Гол Д. Эйс. Сайлас смотрел на младенца, и в груди что-то сжалось. Странное чувство. Не зависть. Не страх. Что-то другое, чему он пока не знал названия. — Хочешь подержать? — спросила Руж, переводя на него мутный, но всё ещё тёплый взгляд. Он кивнул, хотя боялся до дрожи. Руж осторожно передала ему свёрток. Эйс оказался лёгким и одновременно тяжёлым. Он пах чем-то странным, кровью и чем-то новым, живым. Сайлас прижал его к себе, боясь уронить, и вдруг почувствовал, как червячок под рёбрами затих. «Может, всё будет хорошо», — подумал он. Глупо. По-детски. Но он ведь ребёнок. Руж умерла через несколько часов. Тихо, без криков. Просто закрыла глаза и перестала дышать. Сайлас сидел рядом, держа Эйса на руках, и не мог пошевелиться. В доме было очень тихо. Только младенец иногда всхлипывал во сне. Сайлас не плакал. Он вообще разучился плакать после площади Логтауна. Вместо слёз внутри нарастала пустота — холодная, звенящая, как колодец без дна. Он похоронил Руж сам. Лопаты не было, пришлось копать руками и острой палкой. Земля на Батерилле была мягкой, влажной, пахла прелостью. Сайлас работал до тех пор, пока яма не стала достаточно глубокой. Он завернул тело в одеяло, опустил вниз и засыпал землёй. Сверху положил несколько гладких камней — просто, чтобы помнить. — Я позабочусь о нём, — сказал он холмику. — Обещаю.

***

Гарп появился на следующий день. Он ворвался в дом, как ураган, — огромный, шумный, с вечно сердитым лицом. Увидел Сайласа, сидящего у остывшего очага с младенцем на руках, и замер. — Ты, — рявкнул он. — Пацан. Ты кто? — Сайлас, — ответил он тихо, а затем замялся — Я... Портгас Д. Сайлас. Гарп долго смотрел на него, потом на младенца, потом снова на него. Вздохнул так тяжело, будто весь мир лёг ему на плечи. — Значит так, Сайлас. Ты идёшь со мной. Обоих пристрою. Будешь за мелким приглядывать. Справишься? Сайлас посмотрел на Эйса, который спал, приоткрыв беззубый рот. Вспомнил обещание, данное холмику под камнями. — Справлюсь, — сказал он. Гарп хмыкнул, но спорить не стал.

***

Гора Колбо встретила их запахом дикого леса и собачьим лаем. Дадан — огромная, косматая, с лицом, не обещающим ничего хорошего, — стояла на пороге своего логова и смотрела на прибывших с откровенным ужасом. — Гарп, ты издеваешься?! — взревела она. — Мало мне одного тебя, так ты ещё и детей притащил?! Я тебе не приют! — Это ненадолго, — отмахнулся Гарп, впихивая в её руки корзину с младенцем и подталкивая Сайласа в спину. — Сайлас сам справится. Он парень ответственный. Дадан перевела взгляд на щуплого, лохматого мальчишку, который стоял, опустив голову, и нервно теребил край рубахи. Она фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Ладно, — буркнула она. — Заходите. Но если мелкий начнёт орать по ночам, вышвырну обоих.

***

Первые месяцы на горе Колбо были самыми спокойными в жизни Сайласа. Парадоксально, учитывая, что он жил в логове горных бандитов, где постоянно кто-то орал, дрался или пил. Сайлас взял на себя заботу об Эйсе полностью. Он просыпался по первому крику младенца, менял пелёнки, грел молоко, качал на руках, пока тот не засыпал. Он научился понимать, чего хочет Эйс, по оттенку его плача. Голодный крик отличался от мокрого, а мокрый — от просто капризного. По ночам, когда Эйс наконец затихал, Сайлас сидел рядом с его корзиной и смотрел в маленькое лицо. В груди снова начинал шевелиться червячок, но теперь он был другим. Не холодным и пустым, а каким-то... ревнивым? Жадным? «Ты — всё, что у меня есть», — думал Сайлас, и от этой мысли становилось одновременно тепло и жутко. Потому что если с Эйсом что-то случится, у него не останется ничего. Вообще ничего. Иногда он вспоминал Руж. Её тёплую ладонь на своей голове. Её голос. Он взглянул на коробочку, в которой хранил те вещи, лежащие когда-то в доме Руж. И внутри что-то сжималось до боли. Он старался не думать о ней слишком долго, иначе становилось трудно дышать. Днём Сайлас был обычным ребёнком. Насколько это вообще возможно в его положении. Он бегал по лесу, собирал хворост, учился ставить силки на мелкую дичь. Он был энергичным, любопытным, но при этом невероятно застенчивым. Если кто-то из бандитов хвалил его за помощь, он краснел до кончиков ушей и прятал лицо в воротник. Однажды Дадан, глядя, как он ловко управляется с тряпками и корытом, буркнула: — Ты, парень, слишком хорош для этого места. Сайлас не понял, что она имела в виду. Он просто продолжал делать то, что считал нужным.

***

Эйс рос быстро. Сначала научился переворачиваться, потом сидеть, потом ползать. Сайлас следил за каждым его движением с затаённой гордостью и тихим ужасом. «А что, если он уползёт и я его не найду?» «А что, если он заболеет?» «А что, если я сделаю что-то не так, и он...» Мысли крутились по кругу, особенно по ночам, когда лес за окном шумел, а Эйс сопел рядом. Сайлас проверял, дышит ли он, по три раза за ночь. Прикладывал ладонь к маленькой груди, замирал, слушал. И только убедившись, что сердце бьётся, позволял себе закрыть глаза. Он не рассказывал об этом никому. Зачем? Взрослые только посмеются. Скажут: «Не выдумывай». А Дадан добавит что-нибудь про то, что он слишком много о себе думает. Поэтому Сайлас носил свою тревогу внутри, как камень за пазухой. Камень становился всё тяжелее, но он привык. Когда Эйс впервые осмысленно посмотрел на него и улыбнулся беззубым ртом, Сайлас чуть не задохнулся. Это было как удар под дых. Тёплый, оглушительный. — Эйс, — прошептал он. Младенец снова улыбнулся и потянул к нему пухлые ручки. Сайлас взял его на руки, прижал к себе и замер. Внутри что-то надломилось — не больно, но глубоко. «Я никому тебя не отдам. Никогда. Даже если ты сам этого захочешь». Он сам испугался этой мысли. Такой тёмной, собственнической. Но она уже пустила корни. И вырвать её было невозможно.

***

В лесу за окном снова шёл дождь. Капли барабанили по крыше, как маленькие молоточки. Сайлас сидел у очага, держа спящего Эйса на коленях, и смотрел в огонь. Сайлась думал о многом, в частности об Эйсе. А дождь всё шёл. Казалось, он никогда не закончится...