Глава II. То, что течёт по венам.

Я кость грызу, что бросил ты,

А ты смеёшься, не поймёшь.

Во мне — обрывки пустоты

И материнской злобы дрожь.

(с) Из дневника, потерянного в кострах Терминала.

***

Эйс рос, как губка. Впитывал всё, что видел и слышал вокруг, без разбора — хорошее, плохое, опасное. Сайлас пытался быть фильтром. Он объяснял, почему нельзя плеваться в котелок с едой. Почему не надо дразнить собак, даже если те не кусаются. Почему слово «спасибо» имеет значение, даже если никто в логове его не произносит. Но гора Колбо была не местом для нежностей. Бандиты орали матом, рыгали за столом, решали споры кулаками. Дадан, их предводительница, была лучшей из них — то есть худшей с точки зрения воспитания. Она любила Эйса по-своему, но её любовь выражалась в подзатыльниках, громком хохоте над его проделками и фразах вроде «мужик должен уметь дать в морду». Сайлас ненавидел это. Каждый раз, когда Эйс повторял за бандитами грубое слово или замахивался на кого-то палкой, Сайлас чувствовал, как внутри что-то закипает. Он не показывал. Он терпеливо поправлял брата, объяснял, просил так не делать. И Эйс слушал. Правда, слушал. Он любил Сайласа и хотел быть на него похожим — в те моменты, когда не хотел быть похожим на Дадан или Гарпа. Но в четыре года авторитеты менялись быстро. Сегодня Эйс копировал спокойную уверенность брата. Завтра — громогласную наглость бандитов. Сайлас видел это и молчал. Он знал: давить нельзя. Эйс — не глина, из которой можно лепить что угодно. У него уже был характер — яркий, упрямый, громкий. Такой же, как у их отца, наверное. Сайлас не был уверен, хорошо это или плохо. Иногда ему казалось, что он проигрывает эту битву.

***

Месяц назад Эйс впервые ударил мальчишку из деревни. Не сильно — просто толкнул и замахнулся, когда тот не захотел делиться яблоком. Сайлас тогда оттащил брата, извинился перед мальчиком, а потом долго сидел с Эйсом у ручья и объяснял, почему так нельзя. — Но Дадан говорит, что сильный всегда прав, — насупился Эйс. — Дадан много чего говорит. Не всё, что говорят взрослые, — правда. — А ты взрослый? — Я... нет. Но я твой брат. И я прошу тебя: не бей тех, кто слабее. Хорошо? Эйс подумал, поковырял палкой землю и кивнул. — Ладно. Только потому, что ты просишь. Сайлас тогда выдохнул. Ему показалось, что он выиграл этот раунд. Он ошибался.

***

Гарп заявился под вечер, когда солнце уже цеплялось за верхушки кедров. Он был зол — Сайлас понял это сразу по тому, как вице-адмирал распахнул дверь, едва не сорвав её с петель. — Дадан! — рявкнул он с порога. — Почему мне докладывают, что мелкий опять подрался в деревне?! Эйс, сидевший у очага с деревянной лошадкой, втянул голову в плечи. Сайлас внутренне похолодел. Он не знал о новой драке. Эйс ему не сказал. Дадан лениво приподнялась с лежанки. — А что я сделаю? Он пацан. Пацаны дерутся. — Он подбил глаз сыну пекаря! Пекарь написал жалобу в штаб! Мне пришлось оправдываться перед Сэнгоку! — Ну так дай ему по шее, и дело с концом, — фыркнула Дадан. Гарп развернулся к Эйсу. Тот уже успел нацепить на лицо самое невинное выражение, какое только мог изобразить четырёхлетний ребёнок, которого поймали с поличным. — Ты! — Гарп ткнул в него пальцем. — Что я тебе говорил про драки? — Что драться можно только с теми, кто сильнее тебя, — бойко отрапортовал Эйс. — А этот пекарь был сильнее?! — Нет... но его сын обзывался. Гарп на секунду замер. Потом хохотнул — коротко, зло, без веселья. — Обзывался, значит. Ну, это аргумент. Весь в отца. Тот тоже за слова убивать готов был. Он бросил взгляд на Сайласа — быстрый, оценивающий, неприятный. — А этот чего молчит? Присматривает, называется. Тоже мне, нянька. Сайлас сжал зубы. Ничего не ответил. — С него-то что взять, — лениво протянула Дадан, снова отхлёбывая из бутылки. — Яблоко от яблони. Мамаша его, говорят, вообще бешеная была. Чуть что не по ней — сразу в драку. Порода. Спасибо, что хоть этот спокойным оказался. В логове повисла тишина. Бандиты замерли, чуя неладное. Сайлас медленно поднял голову. Внутри него что-то дёрнулось — туго, как натянутая тетива. Он знал эту историю. Знал, что его биологическая мать была женщиной с тяжёлым характером, работала в портовом квартале и умерла, когда ему было четыре. Он почти не помнил её лица — только крик, только запах дешёвого алкоголя, только холодные руки. Дадан не имела права. Не перед Эйсом. Не так. — Мамаша? — Эйс навострил уши. — У Сайласа другая мама? — Другая, — подтвердила Дадан, не замечая, как напрягся старший мальчик. — Та ещё змея была. Мужиков голыми руками душила, когда её накрывало. Так что смотри, мелкий, не зли его лишний раз. А то кровь — она своё возьмёт. Она заржала. Кто-то из бандитов неуверенно подхватил. Эйс перевёл взгляд на Сайласа. В его глазах мелькнуло что-то новое — смесь любопытства, непонимания и детской жестокости, которая ещё не научилась фильтровать слова. — Так ты поэтому злишься иногда? — спросил он громко, нараспев. — Потому что у тебя кровь змеиная? Как у бешеной шлю... — Замолчи. Голос Сайласа прозвучал тихо. Слишком тихо. Эйс осёкся на полуслове, но через секунду, подстёгнутый вниманием взрослых, продолжил: — Дадан сказала, ты в мамашу! А она была психованная! Значит, и ты та... Он не договорил. Сайлас встал. Движение было медленным, как будто их кто-то специально замедлил. Внутри него лопнула струна, которую он натягивал годами. Все те разы, когда он глотал обиду. Все те разы, когда он делал вид, что не слышит шёпотков за спиной. Все те разы, когда он улыбался Эйсу, хотя внутри всё горело. Он перестал быть тем потухшим пеплом. На секунду он загорелся огнём. Пощёчина вышла хлёсткой. Голова Эйса дёрнулась в сторону, на щеке мгновенно вспыхнул красный след. Звук удара повис в воздухе, как эхо выстрела. Тишина. Эйс замер. Его глаза наполнились слезами, но он не заплакал — просто стоял, прижимая ладонь к щеке, и смотрел на брата с выражением, от которого у Сайласа перехватило дыхание. Там был не только страх. Там было предательство. — Ты... ударил меня, — прошептал Эйс. — Ты сказал... сильный не бьёт слабого. Ты сам сказал. Сайлас смотрел на свою ладонь. Она дрожала. В висках стучало, перед глазами плыли красные круги. Он только что сделал то, что клялся никогда не делать. То, от чего предостерегал Эйса. То, что делала его мать — та самая, чью кровь он носил в себе. «Я стал ею. За одну секунду». Он медленно повернулся к Дадан. — Ты. Голос звучал глухо, но в нём было что-то, заставившее бандитку поперхнуться очередным глотком. — Чего? — она опустила бутылку, нахмурившись. — Ты сказала ему про мою мать. Зачем? — Эй, пацан, ты не забывайся... — Зачем? — повторил Сайлас. Он не кричал. Его голос был ровным, как что-то земершее и острое — Он ребёнок. Он повторяет за тобой всё, что ты говоришь. Ты понимаешь это? Всё, что ты в него вкладываешь, становится его словами. Дадан нахмурилась сильнее, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на неуверенность. — Ты учишь его, что драться — нормально. Что грубить — нормально. Что унижать — нормально. А потом удивляешься, почему он бьёт детей в деревне. — Я его не учу... — Учишь. Каждый день. Каждым своим словом. Каждым плевком на пол. Каждой грязной шуткой. Он смотрит на тебя и запоминает: так можно. Так правильно. Сайлас перевёл дыхание. Внутри всё ещё кипело, но он держал это под контролем — едва-едва, на самом краю. — Ты живёшь в этой дыре, потому что Гарп тебе позволяет. Ты пьёшь, орёшь и думаешь, что это делает тебя сильной. А на самом деле ты просто... громкая. И всё. Больше ничего. В логове стало тихо-тихо. Бандиты замерли, боясь пошевелиться. Гарп, который до этого молча наблюдал за сценой, прищурился. Дадан медленно поднялась. Её лицо побагровело. — Сопляк, — процедила она. — Ты вообще понимаешь, с кем... — С женщиной, которая не смогла бы выходить ребёнка, если бы не девятилетний пацан, — закончил за неё Сайлас. — Ты забыла, кто стирал пелёнки, пока ты храпела? Кто кормил Эйса по ночам? Я был признателен, когда мне помогали с травами, во время его лихорадки, но ты отправляла своих подчинённых, а не делала это самостоятельно. Разницу понимаешь? Он сделал шаг вперёд. Дадан не отступила, но слегка напряглась. — Ты не имеешь права говорить ему про мою мать. Ты её не знала. Я её почти не помню, но даже того, что я помню, достаточно, чтобы понимать: она была больна. А ты — здоровая. И ты выбрала быть такой. Это твой выбор. Не её. Сайлас развернулся и пошёл к выходу. У двери он остановился, не оборачиваясь. — Если ты ещё раз при нём скажешь что-то подобное, я уйду. И заберу его с собой. Проверять, справлюсь ли я один, не советую. Он вышел. Никто его не остановил. Даже Гарп.

***

Лес встретил его тишиной. Сайлас шёл, не разбирая дороги, пока ноги сами не принесли его к старому кедру у ручья. Он опустился на землю и обхватил колени руками. Только сейчас его начало трясти — мелкой, противной дрожью, которая шла откуда-то изнутри. «Я ударил его. Ударил Эйса. После всего, что говорил ему. После всех этих "сильный не бьёт слабого". Я — лицемер. Я — чудовище». Он посмотрел на свою ладонь. Она всё ещё была красной. От удара или от стыда — непонятно. «Мама. Твоя кровь во мне. Я пытался её сдержать. Честно пытался. Но она всё равно вырвалась. Как ты и говорила, наверное. Как все говорили». Он не помнил, говорила ли мать что-то подобное. Но ему казалось, что да. Что она предупреждала его — или кого-то другого — что гнев передаётся по наследству, как цвет глаз или форма подбородка. И от него не убежать. «Я ударил его за то, что он повторил правду. За то, что он — ребёнок, который просто повторил слова взрослых. Я наказал его за чужие грехи. Какой же я после этого брат?» Сайлас уткнулся лбом в колени и зажмурился. Перед глазами стояло лицо Эйса — растерянное, с красным следом на щеке. И этот взгляд. Там был не только страх. Там было предательство. «Я нарушил обещание. Самое главное. Я больше не имею права его защищать. Я сам стал тем, от кого его нужно защищать». Он просидел так до темноты. Потом ещё немного. Луна поднялась над кронами, окрасив лес в серебристо-серые тона. Сайлас замёрз, но не двигался. Холод казался заслуженным. Потом он подумал об Эйсе. О том, что тот, наверное, сидит один. Или плачет. Или не плачет — что ещё хуже, потому что значит, что он закрылся. А закрытый Эйс — это Эйс, который больше не доверяет. Сайлас заставил себя встать. Ноги затекли, в боку кололо, но он пошёл обратно. Не потому, что хотел. Просто Эйс мог замёрзнуть без одеяла. Или захотеть пить. Или просто нуждаться в ком-то рядом, даже если этот кто-то — чудовище, которое его ударило. У него всё ещё были обязанности.

***

В логове было тихо. Бандиты спали вповалку, Дадан храпела в своём углу — или делала вид, что храпит. Гарпа уже не было. Эйс сидел на тюфяке, обхватив колени руками — точь-в-точь как Сайлас у ручья. Когда Сайлас вошёл, Эйс поднял голову. След на щеке уже побледнел, но всё ещё был заметен — тонкая розовая полоса на смуглой коже. Сайлас замер у входа. Все слова, которые он репетировал по дороге, рассыпались в прах. Он просто стоял и смотрел на брата, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Эйс заговорил первым. — Ты ушёл. — Да. — Я думал, ты не вернёшься. Голос у него был тихий, но не злой. Просто... уставший. Слишком взрослый для четырёх лет. Сайлас сделал шаг вперёд. — Я всегда возвращаюсь. Даже когда не должен. Эйс помолчал. Потом подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Садись. Холодно. Сайлас сел. Они долго молчали, глядя на догорающие угли в очаге. Потом Сайлас сказал, не глядя на брата: — Я не должен был. То, что я сделал — неправильно. Ты просто повторил слова взрослых, а я... я сорвался на тебе. Это не твоя вина. Это моя. Эйс молчал. — Я обещал тебе, что сильный не бьёт слабого. И сам нарушил обещание. Я... мне нет оправдания, Эйс. Ты можешь злиться на меня сколько захочешь. Можешь не разговаривать. Можешь ненавидеть. Я заслужил. Тишина. Потом Эйс тихо спросил: — А ты ещё так сделаешь? Сайлас сглотнул. — Я постараюсь, чтобы нет. Я буду стараться каждый день. — Тогда ладно, — сказал Эйс. Сайлас повернулся к нему. — Что «ладно»? — Ладно. Я не буду злиться. Только больше не уходи надолго. А то страшно. Он придвинулся ближе и положил голову Сайласу на плечо. Маленький, тёплый, пахнущий лесом и дымом. Сайлас замер. Внутри что-то надломилось — не ярость, не вина, а что-то третье. Облегчение? Нет. Скорее, осознание того, что его простили не потому, что он заслужил, а потому, что Эйс любил его больше, чем он сам себя. «Он простил. Почему? Почему так легко? Я бы сам себя не простил. Я бы годами помнил. А он — просто принял. Как будто это нормально — прощать тех, кто делает тебе больно». Страшная мысль шевельнулась где-то на краю сознания: «Он прощает, потому что больше никого у него нет. Потому что я — всё, что у него есть. И он боится меня потерять. Так же, как я боюсь потерять его». Сайлас осторожно обнял брата. — Я не уйду, — прошептал он. — Никогда. Эйс уже сопел.

***

Следующие несколько дней Сайлас ходил за братом тенью. Не навязчиво, но неизменно. Он вырезал ему новую игрушку — неуклюжего деревянного зверя, отдавал свои сладости, рассказывал сказки на ночь. Эйс принимал это с королевским снисхождением, но однажды вечером, когда Сайлас в очередной раз поправлял на нём одеяло, схватил его за руку. — Хватит, — сказал он серьёзно. — Я уже не злюсь. Ты глухой? — Я знаю, — ответил Сайлас. — Тогда перестань. — Не могу. Эйс вздохнул, закатил глаза и потянул брата за руку, заставляя лечь рядом. — Тогда просто спи. Завтра на реку пойдём. Рыбу ловить. Сайлас лёг. Эйс тут же прижался к нему, согревая своим теплом, и через минуту засопел. А Сайлас ещё долго лежал без сна, глядя в потолок и слушая дыхание брата. Червячок под рёбрами снова шевелился, но теперь он был тихим, почти убаюкивающим. «Он простил. Не потому, что я хороший. А потому, что он — хороший. Вопреки всему, чему его учили Дадан и Гарп. Вопреки мне». В этом было что-то пугающее. И что-то спасительное. Лес за окном молчал. Дождь, который шёл всю неделю, наконец закончился.