Вернутся к фанфику
Часть 4
1 мая 2026, 21:00 На втором этаже он нашел вполне пригодную комнатку с двуспальной кроватью, крошечным переносным телевизором и подносом для чая, на котором красовались древний электрический чайник, стопка чашек и несколько пачек галет неопределенного возраста. Оконные рамы, подернутые гнилью от сырости и запустения, проминались под его пальцами, когда он выглянул наружу. Перед ним открылся вид на вереницу захудалых задних двориков, прачечную самообслуживания и закусочную «фиш-энд-чипс». В его новом пристанище не было ничего величественного, но простыни выглядели чистыми, а для него сейчас этого было более чем достаточно.
Минуту-другую он отрешенно осматривался и обнаружил запасные подушки, тяжелые одеяла с затхлым запахом и — к своему восторгу — душевую. Застыв в нерешительности в дверном проеме, Гарри едва не застонал при мысли о горячей воде на своей измученной, липкой коже. Он представил шипение пара и чистый, мерный звук воды, бьющей по плитке, — как этот... этот день, это чувство, всё это смывается с него прочь. Закрыв глаза, он прислонился к косяку, гадая, найдется ли здесь мыло, гель для душа или, может, даже щетка для ногтей...
Гарри нахмурился и открыл глаза, позволяя голове мягко стукнуться о раму. Да, он устал, но фантазии о щетках для ногтей — это уже, пожалуй, был перебор. Стараясь не забивать себе голову лишними мыслями, он зашел в ванную, плеснул в лицо ледяной водой и вымыл руки куском розового мыла, которое пахло сухими цветами и мгновенно напомнило ему о тете Петунии. Посмотрев на свое осунувшееся отражение, он бросил сожалеющий взгляд на душ и сдержался — по крайней мере, пока. По какой-то причине мысль о том, что после пробуждения ему придется натягивать грязную одежду на чистое тело, казалась куда хуже перспективы провести еще одну чумазую ночь.
Сделав над собой волевое усилие, он задернул шторы и, чувствуя, как ноют мышцы, опустился на кровать. Изрядно потрепанный матрас тут же прогнулся под его весом, заваливая Гарри набок. Он вздохнул, решив оставить всё как есть; сбросил ботинки, затащил ноги на постель и резким, болезненным для натруженной руки рывком натянул на себя грубое стеганое одеяло. «Простыни пахнут старушками», — подумал он, закрывая глаза. Что ж, бывали вещи и похуже. «Например, старушки, из которых лезут змеи», — подсказало подсознание, и голову Гарри тут же затопили образы, каким-то образом оказавшиеся еще более гротескными и пугающими, чем сама реальность. Стиснув зубы, он попытался отогнать их, но вскоре стало ясно: его истощенный самоконтроль — не помеха для кошмарного союза страха и памяти.
— Нет, — хрипло прошептал он в тишину комнаты, посильнее закутавшись в одеяло и вжимаясь лицом в простыни. Глубокий вдох — медленно и ровно. Глаза плотно зажмурены до боли от жесткой ткани. Нет.
Нет, потому что он держал себя в руках всё это время, заставлял себя идти вперед, дальше — найти это, уничтожить то, убежать от них, сражаться за свою жизнь, за их жизни, жить, умирать, спасать, кричать, убивать, прятаться... И теперь, когда всё закончилось — о боже, пожалуйста, пусть это закончится! — ему некуда было идти, нечего делать дальше. Никто не отдавал приказов, не угрожал; никому не нужно было, чтобы он проявлял инициативу и кем-то становился. Всё, что оставалось, — это ждать. А после этого... Дыхание Гарри участилось, он покачал головой в полумраке. Он не собирался думать о том, что будет «после этого».
С огромным усилием он переключил свои мысли на другое, но тут же пожалел об этом: перед закрытыми глазами поплыли лица мертвецов — они пристально смотрели на него, холодные, бледные и потерянные. Затем образы сменились, и с мучительной отчетливостью Гарри начал заново проживать свою первую встречу с каждым из них, будто смотрел воспоминания в Омуте памяти. Жарко дыша в простыни, он чувствовал, как щиплет глаза и щемит в груди, когда слышал: «Мистер Поттер, наша новая... знаменитость», видел угольно-черные глаза и презрение; искрящуюся синеву и «Остолоп! Пузырь! Остаток! Уловка!»; безумную ухмылку на грязном, изможденном лице и Патронуса усталого, потрепанного человека в темном поезде. Мелькнуло торжественное обещание прислать домой сиденье от унитаза из Хогвартса; красивый юноша позади гордого отца; вспышка фотоаппарата и маленькое, застывшее в благоговении лицо; а затем — «Здорово, Гарри» и так много, так много красок; мальчишка с глупым, грозным лицом и понимающее жужжание безумного глаза... С Гарри было достаточно.
Отбросив одеяло, он вскочил на ноги и покинул комнату, не оглядываясь. Ковры на лестничной площадке и в коридорах оказались на удивление мягкими; он шел медленно, ведя рукой по фактурным обоям в попытке удержать равновесие. В холодной тишине он замер на верхней ступеньке лестницы, затаив дыхание. Кто-то плакал. Не громко, не навзрыд — это были сухие всхлипы, из тех, что причиняют физическую боль. С усилием Гарри вцепился в холодные глянцевые перила и начал спускаться. Вмешиваться было бесполезно, но даже если бы это могло помочь, он понятия не имел, с чего начать.
Он замер у двери в гостиную, вынимая палочку скорее по привычке, чем по какой-то логичной причине.
— Постоянная бдительность, — пробормотал он дверной ручке. К его облегчению, та ничего не ответила.
Когда он, наконец, толкнул дверь и вошел в комнату, он был одновременно поражен и ничуть не удивлен тем, что оказался не один. Свернувшись на потрепанном сиденье кресла у окна в пол, подтянув ноги и прижавшись головой к стеклу, спал Драко. Он тоже сжимал в руках палочку, покоившуюся на коленях, и Гарри не мог заставить себя винить его за нежелание выпускать её из рук. Пожалуй, это был первый раз, когда он находился в одной комнате с вооруженным Драко Малфоем и не опасался, что его как минимум ужасно изуродуют. На самом деле, во сне Драко выглядел абсолютно безмятежным, и Гарри испытывал по меньшей мере столько же зависти, сколько и странного любопытства. Погруженный в туманные раздумья, он убрал свою палочку и какое-то время наблюдал за медленным, спокойным ритмом его дыхания и за тем, как тусклый солнечный свет падает на бледную кожу и волосы, ни капли не тревожа спящего.
Гарри вздохнул и отвернулся, подавляя мстительное желание захлопнуть дверь с максимально возможным грохотом.
— Не лучшая мысль, — тихо произнес он, направляясь вместо этого к неисследованной двери в другом конце комнаты. Он осторожно открыл и закрыл ее, почувствовав за это непропорционально сильную гордость собой; возможно, прескверное пробуждение — это меньшее, чего заслуживал этот идиот прямо сейчас, но сон был слишком ценен. Даже если самому Гарри он и не шел.
С поистине героическим усилием Гарри похоронил свою злость, отбросил усталость и вообразил себя первооткрывателем. Он переходил из комнаты в комнату, натыкаясь на странные предметы мебели, заглядывая в ящики и шкафы и разглядывая декор в стиле семидесятых, который снова напомнил ему о миссис Фигг. Он охотно верил, что в таком месте она чувствовала бы себя как дома. В огромном обеденном зале он обнаружил море круглых столов с блестящими столешницами, самое уродливое зеркало, которое он когда-либо видел, и процветающую колонию мокриц. Кухня, маленькая, но хорошо оборудованная, нуждалась в тщательной чистке, и Лиона ничуть не преувеличила насчет еды — Гарри осмотрел холодильник, большой морозильную камеру и бесчисленные шкафчики, обнаружив, что каждый квадратный дюйм забит провизией. Позабавленный этим, он заварил себе чашку чая в пакетиках и выпил ее у раковины, читая граффити на кирпичной стене поблизости «система — отстой» и «у брайана крошечный член» и наслаждаясь холодом плитки под гудящими ступнями.
Взбодрившись кофеином и сахаром, он продолжил исследование первого этажа. Он передвигался тихо, вопреки здравому смыслу помня о спящем на кресле в гостиной клубке из не-совсем-Пожирателя-Смерти. Он отыскал телефон — фантастически старомодную штуковину цвета «авокадо» с настоящим дисковым набором, а рядом обнаружил блокнот с номером телефона «Бэйвью», записанным размашистым почерком Лионы. К обеденному залу примыкала небольшая захудалая оранжерея с заплесневелой плетеной мебелью, паутиной и лежащей на шатком столике рядом со старым номером «Жизнь Ланкашира» книгой отзывов «Лейкленда».
Гарри вернулся на кухню, прижимая добычу к боку, и устроился прямо на полу. С новой чашкой чая в одной руке и тяжелой книгой в кожаном переплете на подтянутых коленях, он принялся перелистывать страницы с комментариями, щурясь и пытаясь разобрать неровные каракули пожилых постояльцев и старательный округлый почерк детей. Он впитывал в себя атмосферу морских отпусков за несколько лет, прижимаясь онемевшим лицом к горячей керамике чашки и жадно вчитываясь в похвалы чистоте, уюту и гостеприимству «Лейкленда», а также Лионе и её, судя по всему, знаменитым английским завтракам.
В своей голове он сплетал эти слова в мир, до которого почти можно было дотянуться рукой: мир, где эта холодная кухня кипела жизнью, плетеные кресла были заняты Барри и Дайаной из Ормскирка, которые проводили чудесные выходные — «мы так редко можем себе это позволить», — а море выглядело в точности как на тех помятых фотографиях.
Чай остыл к тому времени, как записи подошли к концу.
12 августа 1995 года, — прочитал он. — Спасибо за чудесный отдых, Лиона. Нам очень жаль, что это наш последний визит в «Лейкленд». Наилучшие пожелания на будущее.
Подпись была неразборчивой, и Гарри оставалось только сверлить взглядом дату. Его пробрала дрожь.
Если, как утверждала Лиона, она закрыла «Лейкленд» для использования в качестве конспиративной квартиры по просьбе Дамблдора, значит, это место замерло во времени почти на три года. А что он сам делал три года назад? Метался по дому номер двенадцать на площади Гриммо и вел себя как идиот — если память ему не изменяла, а он полагал, что не изменяла, как бы сильно ему ни хотелось забыть тот период и прожить его заново.
Не то чтобы он не осознавал количество и глубину жертв, принесенных ради него за эти годы, но сейчас, когда он сидел здесь, прислонившись к стиральной машине Лионы Лонгботтом, а края ее книги отзывов впивались ему в ладони, он вдруг почувствовал себя очень маленьким. Не найдя идеи получше, он отложил книгу, обхватил колени руками, положил на них подбородок и изо всех сил стал надеяться, что у всех, кого он оставил там, всё будет хорошо. Они справятся — с ним или без него.
Спустя всего несколько минут тихое шарканье шагов у кухонной двери привлекли его внимание.
— Гарри?
— О, привет, Гермиона... тебе тоже не спится? — спросил Гарри, подавляя зевоту.
Гермиона обеспокоенно прищурилась и опустилась рядом с ним на корточки. — Нет... я уже поспала. Уже четыре.
Гарри моргнул; ощущение было такое, будто кто-то заменил его веки наждачной бумагой. — Дня?
Она кивнула, и от этого движения ее волосы мазнули его по лицу; они были аккуратно расчесаны и пахли эвкалиптом.
— Ты ведь так и не ложился, да? — вздохнула она с таким видом, будто бросала ему вызов попросту попытаться солгать.
— Не-а, — признался он, позволяя затекшим ногам вытянуться на плитке и глядя снизу вверх на Гермиону; в груди начал раздуваться колючий пузырь истерики. — Нет. Зато я нашел кучу всего. Книгу и... и Драко спит в гостиной, — добавил он заговорщицким тоном.
Губы Гермионы мрачно сжались. — Уже нет.
— Оу. — Гарри взял свою чашку и уставился в нее, гадая, куда делся чай. — И что ты с ним сделала?
— Ничего, — ответила она, хмурясь и рассматривая чашку в своих руках. — Рон споткнулся о коврик, и он проснулся... Скажем так, он был не в восторге. Забудь о нем, Гарри, тебе нужно поспать.
— Знаю, — согласился он, с трудом поднимаясь на ноги и морщась от боли. Он покосился на чайник и кивнул на него в сторону растерянной Гермионы. — Чаю?
— Полагаю, для начала сойдет, — слабо отозвалась она. — Я найду еще чашки.
Пять минут спустя, когда дымящиеся кружки были розданы благодарному Рону и ошарашенному Драко, Гарри устроился в квадратных надежных объятиях кожаного кресла «Честерфилд», обхватив пальцами чай и свернувшись в защитный комок. Гермиона и Рон сидели бок о бок на продавленном коричневом диване, а Драко, казалось, едва шелохнулся с момента пробуждения, подтянув колени к подбородку прямо на своем винтажном кресле модели “Easy Chair” с деревянными ручками; его лицо ничего не выражало, и только то, как крепко он сжимал кружку, убеждало Гарри в том, что тот полностью пришел в себя. В комнате снова воцарилась почти полная тишина, и малейшие звуки буквально резали слух: мерное постукивание ноги Рона в носке по ковру, лязг зубов о керамику — свидетельство замедленной реакции и рассеянности, приглушенный крик где-то за окном и вздохи, доносившиеся изо всех углов комнаты.
Он гадал, погружены ли они тоже в свои воспоминания или, как и он, пытаются осознать мысль о том, что Волан-де-Морт — до последней крупицы — повержен, стерт в порошок, и теперь всё должно начаться с чистого листа. Проблема заключалась в том, что начинать приходилось в отсутствие стольких великих, незаменимых людей, и без них же придется жить дальше. Гарри отхлебнул чай, сморщив нос. Гермиона положила слишком много сахара — без сомнения, решив, что это пойдет ему на пользу. Возможно, так оно и было, но вкус у чая был отвратительный. Когда он взглянул на нее, она смотрела мимо Драко в окно, будто того и вовсе не существовало. По всей вероятности, она и правда хотела бы, чтобы его здесь не было, но Гарри ничего не мог с этим поделать. Поморщившись, он допил свой чай.
Солнце клонилось к закату и как раз начало запускать в комнату свои теплые золотистые нити, когда в животе у Рона раздалось свирепое урчание. Звук длился несколько секунд и, казалось, был полон решимости заставить всех себя услышать, приковав к себе каждый взгляд. Гарри с интересом наблюдал за другом, впервые за несколько часов болезненно потягиваясь всем телом. По-прежнему никто не проронил ни слова.
Однако мгновение спустя Рон зевнул и поплелся в сторону кухни. Гермиона и Гарри обменялись озадаченными взглядами, будто такое поведение было верхом странности, а когда Драко завозился в кресле и вытянул шею, провожая Рона взглядом, Гарри внезапно поразила абсурдность ситуации. Трое якобы взрослых людей, ошеломленные и сбитые с толку самой мыслью о том, что с голодом можно справиться. Опешив от нелепости ситуации, он откинул голову на потертый кожаный подлокотник кресла и закрыл глаза; уголки губ невольно дрогнули.
— Ты в порядке? — спустя мгновение спросила Гермиона охрипшим голосом. Гарри рассмеялся, но глаз не открыл.
— Понятия не имею. Он не был уверен, когда именно вернулся Рон; время растягивалось и сжималось. Могло пройти десять минут или два часа, но когда бы это ни случилось, Рон снова возник в дверях с тарелкой огромных, неряшливо нарезанных сэндвичей в одной руке и стопкой тарелок поменьше в другой. Их было четыре — Гарри отметил это с удивлением и облегчением: Рон не стал демонстративно игнорировать Драко.
— Даже придуркам надо есть, — пробормотал он под нос, наклоняясь к Гарри, чтобы передать ему тарелку и протянуть хаотично нагруженное блюдо.
— Спасибо, — выдавил Гарри, беря внушительный сэндвич и намеренно не глядя в сторону подоконника, когда Драко принял подношение сухим, тихим: «Спасибо, Уизли».
Гарри откусил кусок и принялся механически жевать.
Сэндвичи были набиты холодным мясом, горчицей, салатом «коул слоу» и бог весть чем еще; зная Рона, они наверняка были вкусными, но во рту у Гарри стоял вкус пыли, челюсть ломило, а уксусная заправка обжигала маленькую царапину на нижней губе. Еда — это хорошо, напомнил он себе. Она поможет ему прийти в норму. Еда, сон и душ — он полагал, что один пункт из трех — это... как там сказала Гермиона? Для начала сойдет.
Гарри проглотил кусок и посмотрел на Рона, который уже доел свой первый сэндвич и тянулся за вторым.
— Всё путем, друг? — спросил тот, занеся хлебную гору на полпути ко рту. В его голубых глазах светилось искреннее беспокойство, и Гарри ни за что на свете не сказал бы другу, что запихивает в себя этот с любовью приготовленный обед исключительно усилием воли.
— Блеск, — заверил он его, вытирая салат с губ. — Как раз то, что нужно.
Рон кивнул, явно удовлетворенный, и принялся за второй сэндвич. Драко, сидевший теперь на подоконнике по-турецки, разделил свой сэндвич на два слоя поменьше — Гарри не мог понять, из соображений ли удобства или приличия, но тот набросился на еду с такой скоростью и рвением, что это задело какую-то старую болезненную струну в груди Гарри. Он нетерпеливо отогнал неуместное сочувствие и сосредоточился на том, что принесет пользу. Сэндвич был вызовом. А он любил вызовы.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!