Вернутся к фанфику
Интерлюдия
12 апреля 2026, 13:27 Три года — это много. Три года — это тысяча девяносто пять дней, тысяча девяносто пять ужинов, тысяча девяносто пять раз проснуться и увидеть рядом человека, от которого пахнет мёдом и тёплым хлебом... и каждый раз думать: ну ладно, ещё один день. Ещё один день, когда я не облажался.
Тэхён говорит, что я преуменьшаю. Что три года — это не «не облажался», а «построил». Что квартира, работа, студия, контракт, терапия — это всё не «не облажался», а реальная, ощутимая, выстроенная жизнь. Он прав. Он почти всегда прав, когда дело касается вещей, о которых я предпочитаю не думать.
Но сегодня вечером я думаю. Потому что сегодня он принёс игристое.
— По какому поводу? — спросил я, глядя, как он ставит бутылку на кухонный стол: тёмно-зелёное стекло, золотая фольга, что-то корейское, не дорогое, но и не то, что берут ради градуса.
— По поводу, — ответил он, и я услышал в его голосе ту особую интонацию — тёплую, с хрипотцой, — которая означала: у него есть план, и он мне его не скажет.
— По поводу — чего?
— По поводу — нас. Три года. Ты забыл?
Я не забыл. Я помнил. Среда вечером, переулок за «Хансик Экспресс», кирпичная стена, парень на корточках с мокрым лицом и четырьмя мятыми купюрами. Я помнил каждую секунду. Просто не знал, что он тоже считает от того дня.
Мы сели на полу — привычка, оставшаяся с тех пор, когда весь наш быт помещался между сковородкой и покрывалом. Квартира давно другая — не та, первая, в Мапо-гу, а нормальная, двухкомнатная, с видом на реку и нормальным ремонтом, купленная в ипотеку, напополам. Но на полу удобнее. И ближе.
Тэхён открыл бутылку — хлопок, пена, его смех, когда она плеснула ему на пальцы. Я смотрел на него: двадцать один год, длинные пальцы, тёмные волосы, упавшие на глаза, домашняя футболка — моя, разумеется, — и весь он был — живой. Настолько живой, что иногда я ловил себя на мысли: это точно моя жизнь? Или я заснул три года назад на том самом месте, у кулера на третьем этаже, и мне снится?
— Расскажи мне, — сказал он, протянув бокал. Не фужер — обычный стакан. У нас фужеров отродясь не водилось.
— Что рассказать?
— Как ты нашёл ту забегаловку.
Я отпил. Пузырьки кольнули нёбо.
— Ты знаешь.
— Я знаю обрывки. Ты никогда не рассказывал целиком. С самого начала. Как — почему ты туда пришёл. Вообще — кто ты был до.
«До» — короткое слово с длинной тенью.
***
До — это Пусан. Я рос в Пусане, у моря, в доме, который пах рыбой, солью и рисовой водкой. Отец — альфа, докер. Мать — омега, домохозяйка. Один ребёнок. Я. Снаружи — нормальная семья. Изнутри — поле боя. Отец пил. Не каждый день — но когда пил, дом превращался в место, из которого хотелось сбежать. Он не бил маму. Не бил меня. Физически — нет. Он делал хуже: молчал. Часами, днями. Сидел на кухне с бутылкой и смотрел в стену, и его запах — кислый, прогорклый, больной — заполнял все углы, и мама ходила на цыпочках, и я делал уроки в шкафу, натянув наушники. А потом вставал, уходил в порт, работал двенадцать часов и возвращался — нормальный, тихий, виноватый. Говорил: «Извини». Покупал пирожки. Гладил по голове. И снова. Мама ушла, когда мне было пятнадцать. Не от него — от жизни. Инсульт на кухне, среди бела дня, в четверг. Она стояла у плиты, готовила рыбный суп, и просто — упала. Я пришёл из школы и нашёл её на полу. Суп сгорел. Запах горелого я чувствую до сих пор. Отец после этого — сломался. Окончательно, бесповоротно, как механизм, из которого вынули главную шестерню. Пить стал каждый день. Работу потерял через полгода. Квартиру — через год. Я жил у тётки — маминой сестры — в Пусане, потом в Тэджоне, потом — сам. Сам — это значит: семнадцать лет, съёмная комната, подработки. Сеул. Я уехал, потому что в Пусане от каждого угла несло рыбным супом и рисовой водкой. Потому что тётка смотрела на меня так же, как отец: виновато. Потому что я не хотел быть чьей-то виной. В Сеуле я устроился в IT-компанию — не программистом ещё, стажёром, мальчиком на побегушках, который носил кофе и правил чужой код по ночам. Оказался способным. Пробился. За два года — фриланс, свои заказы, свои деньги. Снял квартиру в Мапо-гу. Купил ноутбук. Купил тишину. И обнаружил, что тишина — это не свобода. Тишина — это стена. — Стена? — переспросил Тэхён. Он сидел, поджав ноги, бокал в обеих руках, глаза — внимательные, тёмные. — Стена, — повторил я. — Я не чувствовал. Ничего. Два года. Ни радости, ни злости, ни тоски. Просто... пусто. Как будто между мной и миром — стеклянная перегородка, и я вижу всё, слышу всё, но ничего не доходит. Не пробивает. Я ходил на работу. Зарабатывал. Ел. Спал. Функционировал — безупречно, как автомат. Начальство хвалило. Клиенты возвращались. Со стороны — успешный молодой альфа, двадцать лет, перспективный. Изнутри — мёртвый. Доктор Пак — к которой я пришёл, когда однажды утром понял, что не помню, когда в последний раз ел не по расписанию, а потому что хотел — сказала: «Это защитная реакция. Психика отключила эмоции, чтобы ты выжил. Теперь нужно включить обратно. Это будет больно». Она была права. Было больно. Полтора года терапии, и каждая сессия — как разрезание слоёв. Отец. Мама. Запах горелого супа. Шкаф с наушниками. Виноватые глаза. Тишина, которая не лечит, а консервирует. Я учился чувствовать заново. Как ребёнок учится ходить — неуклюже, с падениями. Сначала — злость. Потом — грусть. Потом — что-то похожее на радость, когда я впервые за два года рассмеялся над дурацкой рекламой в метро и сам испугался этого звука. И в один из таких дней — обычный вторник, ничего особенного — я зашёл в закусочную.***
Я не искал её. Не планировал. Просто шёл по Итэвону после встречи с клиентом, было семь вечера, я не ел с утра, и тело — которое к тому моменту уже начинало возвращать мне сигналы — сказало: голодный. Иди. Маленькое заведение с заляпанным меню на стёклах и колокольчиком на двери. Пахло кимчи, жареным маслом и чем-то — ещё. Чем-то, чего я не мог определить, но что заставило меня остановиться на пороге и вдохнуть второй раз. Цветочное. Тёплое. С медовой нотой. Тихое — как музыка из соседней комнаты, через стену. Запах омеги. Молодого, непомеченного. Сквозь дешёвые подавители — пробивающийся, как зелёный росток сквозь бетон. Я сел за столик. Левый угол, у окна, спиной к стене. Привычка: видеть выходы, контролировать пространство. Альфа-штучки. Автоматика. И он подошёл. Худой. Слишком худой. Скулы — острые, под глазами — тени. Фартук — грязный, заляпанный чем-то рыжим. Бейджик — «Тэхён». Глаза — большие, настороженные, карие, — и в них было столько всего, что я не сумел прочитать за одну секунду: усталость, страх, упрямство, что-то отчаянно-живое, цепляющееся за поверхность. И запах — вблизи — ударил, как волна. Мёд, тёплый хлеб, цветы, которых я не знал названия. Сквозь дешёвые подавители — сильный, яркий, невозможный. Я вцепился в меню обеими руками, чтобы не выдать, как тело отреагировало. — Что будете? — спросил он. Голос — низкий, хриплый, баритон, не вяжущийся с худым мальчишечьим телом. Глаза — не на мне. В сторону. Привычка не смотреть альфам в глаза. — Кимчи-тиге, — сказал я. — И рис. — Хорошо. Он принёс через десять минут. Поставил рис — слева. Суп — справа. Положил салфетку. И — задержался на секунду. На одну лишнюю секунду. Я поднял голову, и наши взгляды встретились — впервые, — и в его глазах мелькнуло что-то: удивление? Интерес? Страх? — и он отвернулся, и ушёл. Я ел кимчи-тиге и думал: вот оно. То, о чём говорила доктор Пак. «Ты почувствуешь, когда стена треснет. Ты не спутаешь». Стена треснула. От запаха мёда и тёплого хлеба в дешёвой забегаловке на Итэвоне. Я вернулся на следующий день. И на следующий. И на следующий.***
— И каждый раз — кимчи-тиге, — Тэхён усмехнулся, покачивая бокал. Пузырьки поднимались медленными цепочками. — Я думал, ты просто однообразный. — Я ненавижу кимчи-тиге, — сказал я. Он уставился на меня. — Что? — Ненавижу. Слишком кислый, слишком острый. Мне от него изжога. Всегда была. — Ты... три года ел блюдо, от которого у тебя изжога? Каждый вечер? — Каждый вечер. — Зачем?! — Потому что ты улыбался, когда ставил его на стол. Один раз — в самом начале — ты сказал: «Это лучшее, что мы готовим. Попробуйте». И улыбнулся. И я... — Я допил бокал. — Я впервые за два года захотел вернуться куда-то. Тэхён молчал. Долго. Потом тихо сказал: — Ты невозможный, Чон Чонгук. — Ты уже говорил. — Скажу ещё. Сколько потребуется. Он долил мне вина. Наши пальцы соприкоснулись на стакане — привычное, маленькое электричество, которое за три года не ослабло ни на вольт.***
— А что ты знал обо мне? — спросил он. Тише. Серьёзнее. — Тогда. До переулка. Я откинулся на спину, глядя в потолок. За окном — огни Сеула, отражающиеся в реке, мягкое золото на тёмной воде. — Немного. И слишком много. Я знал, что он худой — нездорово, опасно, так, что хотелось покупать ему еду каждый день. Знал, что он хромает по четвергам — каждый раз по четвергам, и я не сразу понял почему, а когда понял, меня затошнило. Четверг — начало цикла. Подавители кончаются. Тело становится мишенью. И он идёт на работу. Знал, что на его шее бывают синяки. Не от любовника — от чужих рук. От рук, которые хватают, а не обнимают. Я видел их сквозь воротник — иногда, когда он наклонялся убрать тарелку, ткань сдвигалась, и я видел, и внутри поднималось что-то красное, немое, опасное, то, с чем я не знал, что делать. Знал, что он боится — альф, прикосновений, громких голосов, резких движений. Знал по тому, как вжимался в стену, когда пьяные клиенты повышали голос. По тому, как вздрагивал, когда аджумма хлопала дверью. По глазам — настороженным, постоянно сканирующим пространство. — Я знал, что ты один, — сказал я. — Совсем один. И что ты тащишь на себе что-то, от чего другой бы лёг и не встал. И ты — не ложишься. Встаёшь каждый день, надеваешь фартук, берёшь поднос. И улыбаешься, когда ставишь суп. — Это была рабочая улыбка, — тихо сказал Тэхён. — Нет. Я видел твою рабочую улыбку. Она другая. Та — была настоящая. Маленькая. На секунду. Но — настоящая. Тишина. Тэхён смотрел в бокал. — Расскажи про переулок, — сказал он. — Со своей стороны.***
Со своей стороны — было так. Я шёл из круглосуточного. Десять вечера. Пакет с едой — я тогда ещё не готовил, жил на доширике и рисовых шариках из магазина. Переулок за «Хансик Экспресс» — знакомый, я через него срезал каждый вечер. Запах ударил первым. Паника. Не моя — чужая. Горький, удушливый запах страха, от которого альфа внутри меня — тот, которого я всегда держал за горло, — встал на дыбы. Тревога, защита, «кто-то в опасности». Инстинкт — древний, дочеловеческий. Потом — его запах. Сквозь панику, сквозь страх — мёд, хлеб, цветы. Тэхён. Мой — нет, не мой, — парень из закусочной, тот, с салфеткой не с той стороны. На корточках, у стены, мокрое лицо, рваная куртка. Четыре купюры в руке. Я остановился. И внутри — за стеной, за стеклом, за тем мёртвым пространством, в котором я прожил два года — что-то рухнуло. Обвалилось. Как потолок, который годами держался на честном слове. Не жалость. Не альфа-инстинкт. Не «надо помочь». Другое. Больше. Темнее и теплее одновременно. Что-то, от чего перехватило дыхание и сжалось в груди — больно, остро, незнакомо. Я подумал: вот он. Человек, которого я искал, не зная, что ищу. И вторая мысль, мгновенная, жёсткая: не трогай. Не лезь. Не навреди. Он уже напуган. Если ты сделаешь хоть одно неправильное движение — ты станешь одним из тех, кого он боится. Два метра. Всегда два метра. Я выбрал эту дистанцию в ту секунду и держал её — как канат, как поводок на собственном инстинкте, — пока он не сказал «можно» первым. — Ты всегда так? — спросил Тэхён. — Всё просчитываешь? — Не просчитываю. Чувствую. Расстояние, которое ты выдерживаешь. Границу, за которой тебе плохо. Я... научился это читать. — На терапии? На терапии, да. И на отце. Который всю жизнь нарушал расстояния — не физически, а эмоционально: то слишком близко, то слишком далеко, то виноват, то пьян, то просит прощения, то молчит неделю. Я вырос на нестабильной дистанции. И поклялся, что сам — никогда. — Расскажи мне про свою маму, — попросил Тэхён. Я замолчал. Пузырьки в стакане поднимались и лопались. Тихий звук — как дыхание. — Она была... свет. В буквальном смысле — от неё пахло чем-то светлым. Не цветочным, как от тебя, а... тёплым. Как бельё после сушки на солнце. Она много смеялась. Даже когда отец пил — находила, над чем смеяться. Говорила мне: «Чонгук-а, люди ломаются, но это не значит, что их нельзя любить. Это значит — их надо любить осторожнее». — Мудрая. — Мудрая. И сломанная. — Я поставил стакан. — Она знала, что отец болен. Не пьяница — болен. Депрессия, посттравматика из армии, зависимость как самолечение. Она знала и оставалась, потому что верила: если любить достаточно — это починит. — Не починило? — Починить другого нельзя. Тишина. Тэхён протянул руку и положил ладонь на мою — просто положил, открытой стороной вверх, как я когда-то протягивал ему бутылку воды в переулке. Предлагая, не навязывая. Я переплёл наши пальцы. — Когда она умерла, — сказал я, — я перестал плакать. Не потому что был сильным. Потому что не мог. Стена выросла в тот день. За одну секунду. Как бетонная перегородка: был мир — стала стена. И за ней — ничего. Два года — ничего. — А потом — кимчи-тиге, — тихо сказал Тэхён. — А потом — ты.***
— Расскажи, — сказал я, — про маму. Твою. Ты никогда... целиком. Тэхён долил себе вина. Рука не дрогнула — раньше дрожала бы. Три года. Терапия. Маленькие победы, невидимые миру. — Мама ушла, когда мне было четырнадцать. Не умерла — ушла. Собрала сумку утром, пока я был в школе. Когда вернулся — дверь открыта, шкаф пуст, на столе деньги. Сто тысяч вон и записка: «Прости. Не могу больше». Я знал эту историю — обрывками, из прошлых разговоров, из ночных шёпотов. Но целиком — нет. Он никогда не рассказывал целиком. — Отец... — Тэхён замялся. — Отца я не знал. Мама говорила — «он ушёл до твоего рождения». Позже я понял: не ушёл. Он пометил её, использовал и исчез. Оставил незавершённую связь — болезненную, мучительную, — от которой она страдала годами. И однажды — перестала мочь. — Она не вернулась? — Нет. Я искал. Первые полгода — каждый день. Обзвонил всех, кого знал. Ходил в полицию. Потом перестал. — Он крутил стакан в руках. — Доктор Пак говорит, что я не злюсь на неё. Что я злюсь — на систему. На мир, который позволяет метить омегу и уходить без последствий. На мир, который ломает людей, а потом удивляется, что они убегают. — Ты злишься? — Иногда. Ночью. Когда кошмары. Только теперь это не переулок — теперь мне снится пустая квартира. Открытая дверь. И записка. Я притянул его к себе — не за руку, за плечо, — и он откинулся мне на грудь, привычно, органично, как делал это тысячу раз: макушкой под мой подбородок, спиной к моей груди, мои руки — вокруг. — А улица? — спросил я осторожно. — После того, как она ушла? Ты рассказывал, что было... плохо. — Плохо — вежливое слово, Чонгук. — Его голос не дрогнул, но я почувствовал, как чуть напряглось его тело. — Четырнадцать лет, омега, один. Без подавителей, без денег, без родственников. Интернат отказал — мест нет. Соцслужба — очередь на полгода. Я жил у одноклассника три недели, потом его отец выгнал. «Непомеченный омега в доме с сыном-альфой? Вы шутите?» Он рассказывал — ровно, спокойно, тем голосом, который появился после доктор Пак: голосом человека, который проговорил это много раз и превратил рану в шрам. Но я знал, что под шрамом — живое. — Я ночевал у метро. Потом — в приюте на Чонно, три месяца, пока не закончились места. Потом работал курьером, потом — мойщиком посуды, потом получил комнату — подвальную, ту самую. И закусочную. Три года. — Он помолчал. — Самое плохое было не это. — А что? — Люди. Альфы. — Короткий, сухой вдох. — Не все. Но достаточно. Те, для кого непомеченный омега — не человек, а... вещь. Которую можно взять. Потрогать. Использовать. Те, в переулке — это не первый раз было, Чонгук. У меня сжался кулак — непроизвольно, за его спиной. Я расслабил. Медленно. Намеренно. — Я это знал, — сказал я. — Синяки на шее. — Ты видел? — Видел. Каждый раз. И каждый раз — хотел найти их. Каждого. И— — И? Я замолчал. Потому что то, что я хотел сказать — «и сломать им руки» — не вязалось с человеком, которым я старался быть. Не вязалось с двумя метрами, с бутылкой воды, с осторожностью. — И не мог, — закончил я. — Потому что ты бы испугался. Если бы я показал эту часть себя — ту, которая рычит и ломает — ты бы испугался. А я боялся этого больше, чем их. Тэхён повернул голову. Посмотрел на меня снизу вверх — тёмные глаза, мокрые ресницы, тихая улыбка. — Я знаю, — сказал он. — Я знал тогда. Чувствовал — запах менялся, когда ты злился. Становился горячее. Горче. Как обжаренный кофе. И я не боялся. Ни разу. Потому что ты направлял это — наружу. На них. Не на меня. Никогда на меня. Я прижался губами к его макушке. Вдохнул — мёд, тёплый хлеб, дом. — Никогда на тебя, — подтвердил я. — Никогда.***
Бутылка опустела. За окном — поздний Сеул, затихающий огнями. Мы всё ещё сидели на полу, привалившись к дивану, и Тэхён чертил пальцем по моему запястью — буквы, которые я не пытался угадать. Это была его привычка: рисовать слова на мне, когда ему спокойно. Когда-то он писал «небо». Не спрашивай, почему я помню. — Чонгук, — его голос сменил регистр. Ниже. Теплее. Тот, от которого воздух густеет. — М? — Я хочу тебя. Сейчас. Три года — а у меня до сих пор перехватывает дыхание, когда он говорит это. Когда он — инициирует. Не потому что ему позволили, не потому что боится отказать, не потому что «должен». Потому что хочет. Свободно. Осознанно. Каждый раз — выбор. Это — самое ценное, что у нас есть. Его выбор. — Пойдём, — сказал я. — Нет, — он повернулся. Сел на колени, лицом ко мне, и его глаза были — тёмные, с расширенными зрачками, с тем самым выражением, от которого альфа внутри меня натягивал цепь. — Здесь. На полу. Как тогда — помнишь? Самгёпсаль. Покрывало. Я помнил. Первая совместная готовка. Первое прикосновение на кухне. Первый раз, когда я понял: пропал. — Здесь, — согласился я. Он потянул футболку через голову — мою футболку, ту самую, которую я «одолжил» и больше не просил обратно, потому что на нём она пахла нами обоими и это было идеально, — и остался с голым торсом. Я смотрел: ключицы, которые больше не выпирали хребтом; кожа, золотистая в свете ночника; родинки — на плече, под ухом, над бровью, — карта, которую я знал наизусть. Три года — а я до сих пор ошалеваю от него. Каждый раз как в первый: перехват дыхания, удар пульса, звон в ушах. Я обхватил его бёдра, притянул к себе — он обнял ногами мою талию, сел на мои колени, лоб к лбу, нос к носу. Его запах — отпущенный, без подавителей (он давно не пользуется дома), — ударил в полную силу: мёд, цветы, что-то тёплое, интимное, влажное, от чего мозг отключался, а тело — включалось. — Ты пахнешь, — хрипло сказал я, — так, что я теряю слова. — Тогда не говори, — ответил он. И поцеловал. Три года поцелуев. Тысяча: утренних, сонных, поспешных, нежных, злых, смешных. И каждый — другой. Этот — глубокий, медленный, влажный, со вкусом вина и чего-то горько-сладкого. Его руки в моих волосах, мои — на его пояснице, и он двигал бёдрами — медленно, провокационно, — и я рычал ему в рот, и чувствовал его улыбку. — Хён, — он шепнул мне в губы, и от этого обращения — редкого, интимного, произнесённого этим голосом — меня качнуло. Он звал меня так только в моменты, когда стены падали окончательно. — Хён, я хочу — всё. Сегодня. «Всё» между нами за три года разрослось до целого словаря. «Всё» означало: без спешки, без границ, без предохранителя, который щёлкает. Означало — довериться полностью. Означало — его тело, моё тело, его запах, мой запах — вместе, не контролируя. — Ты уверен? — спросил я. Спрашиваю каждый раз. Буду спрашивать всегда. — Абсолютно, — ответил он. Без тени сомнения. И стянул с меня футболку. Кожа к коже. Жар к жару. Его грудь к моей — узкая, тёплая, и я чувствовал, как колотится его сердце: быстро, горячо, живое. Мои губы — на его шее, на ключице, на том месте за ухом, от которого он тихо стонал и запрокидывал голову. Знал. Три года — знал каждую точку, каждую зону, каждый звук. Мы легли на покрывало — я подстелил подушки, потому что пол — жёсткий, а его спина заслуживала лучшего, чем ламинат. Он рассмеялся — тихо, низко, этим смехом, который был только для меня, — и потянул меня на себя. Я целовал его — медленно, дорожкой: шея, ключица, грудь, живот. Каждую родинку — губами. Он дышал рвано, его пальцы в моих волосах сжимались и разжимались, и он говорил моё имя так, что у меня темнело в глазах: «Чонгук. Чонгук. Чонгу—» Одежда — его, моя — исчезла. Его тело подо мной: открытое, горячее, влажное. Его запах — густой, обволакивающий, невозможный. Запах возбуждённого омеги, который доверяет. Без страха. Без предохранителя. Без щелчка. Я замер. На секунду. Посмотрел на него — сверху вниз, на вытянутых руках. Тэхён смотрел на меня: глаза — тёмные, затопленные, зрачки во всю радужку, губы — мокрые, красные, приоткрытые. На щеках — румянец. На шее — след от моих губ. — Красивый, — сказал я. Не первый раз. Скажу ещё. — Иди сюда, — ответил он. — Хватит любоваться. Я опустился. Медленно — всегда медленно с ним, всегда — давая время, — и его тело приняло моё, и мы оба застонали, и мир сжался до одной точки, горячей, пульсирующей, невыносимой. Его ноги обвили мои бёдра, его руки впились в мои лопатки, и я двигался — медленно, глубоко, — чувствуя каждый его вздох, каждую дрожь, каждый тихий, рваный звук. — Не останавливайся, — его голос, задушенный, хриплый, ломкий. — Пожалуйста. Пожалуйста, не— Я не останавливался. Наращивал — постепенно, слушая его тело, как слушаешь инструмент: когда тише, когда громче, когда задержать, когда отпустить. Его спина выгнулась, и он вцепился в покрывало, и стонал — открыто, не зажимая рот, как раньше, — и этот звук был лучшим, что я слышал в жизни. Его голос — тот самый, баритональный, бархатный, который сводил с ума Юнги в студии, — теперь звучал для меня. Только для меня. Мой запах и его — сплелись, смешались, стали одним: дерево, кофе, мёд, хлеб, цветы, что-то горячее, тёмное, первобытное. Запах двоих, которые принадлежат друг другу. Без метки. Без формальности. Просто — принадлежат. Он кончил первым — с моим именем, произнесённым полным голосом, не шёпотом, и его тело содрогнулось подо мной, и я — за ним, через несколько секунд, уткнувшись лицом в его шею, вдохнув его запах так глубоко, что закружилась голова. Тишина. Горячая, влажная, пульсирующая. Два дыхания. Два сердца. Я скатился набок. Притянул его к себе. Он уткнулся мне в грудь — мокрый, горячий, расслабленный до последней мышцы. — Чонгук. — М. — Спасибо. — За что? — За то, что ты — ты. За два метра. За бутылку воды. За кимчи-тиге, который ты ненавидишь. За все эти три гребаных прекрасных года. Я целовал его в макушку. В висок. В родинку на брови. — Тэхён. — М? — Мама говорила: людей, которые ломаются, нужно любить осторожнее. Но я не хочу любить тебя осторожно. Я хочу любить тебя — яростно. Громко. Каждый день, как первый. Можно? Он поднял голову. Глаза — мокрые, блестящие. Улыбка — та, квадратная, солнечная, от которой мир переворачивается. — Можно, — сказал он. — Только — не переставай. — Не перестану.***
Утро. Свет — мягкий, золотой, сентябрьский, — ложился полосами на пол, на покрывало, на нас. Мы так и уснули — на полу, в гостиной, в гнезде из подушек и пледов, переплетённые, как корни дерева под землёй. Тэхён спал на животе. Волосы разметались. На спине — золотой свет, мои вчерашние следы на коже, родинки, которые я знал наизусть. Рука свисала с импровизированного ложа, и на запястье — тоненький шрам, старый, серебристый, о котором он рассказал доктор Пак на третьем сеансе, а мне — через полгода, ночью, шёпотом, дрожащим голосом, и я держал его руку и не плакал, потому что ему нужна была не моя слабость, а моя устойчивость. Я лежал рядом и смотрел на него. И думал — не о прошлом, не о переулке, не о стене, не о горелом супе. Думал о том, что через час он проснётся, и потянется, и пробормочет «нет. не существую», и я поцелую его в затылок, и он будет ворчать, и мы сварим кофе, и он будет петь в душе — теперь в полный голос, не прячась, — и Юнги позвонит с очередным треком, и я сяду за код, и день будет обычным, и нормальным, и нашим. И это — больше, чем я когда-либо смел хотеть. Порог. Я вошёл в него три года назад, в переулке за закусочной, когда увидел парня на корточках и понял: вот он. Мой. С этого не вернуться. С этого — только вперёд. Тэхён пошевелился. Пробормотал что-то. Подвинулся ближе — инстинктивно, во сне — и его лоб упёрся мне в ключицу. Я обнял его. За окном — Сеул. Река. Золотой свет. Мир, который не идеален, — никогда не был, никогда не будет, — но в котором есть: эта комната, этот пол, это покрывало, этот человек. Мне этого достаточно. Мне этого — более чем.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!