Вернутся к фанфику

Чеджу

14 апреля 2026, 08:10
Чонгук сказал «поехали на Чеджу» так, как говорят «передай соль». Между глотком кофе и кликом мышки, не отрывая глаз от монитора, в понедельник утром, когда я ещё не до конца проснулся и стоял посреди кухни в его футболке, с отпечатком подушки на щеке.       — Куда? — переспросил я, потому что мозг в восемь утра обрабатывал информацию со скоростью калькулятора из девяностых.       — На Чеджу. Остров. Море, пальмы, мандарины. Слышал?       — Я слышал про Чеджу, Чонгук. Я не слышал, с чего вдруг.       Он повернулся в кресле. Посмотрел на меня — тем взглядом, от которого у меня до сих пор подгибались колени: спокойный, внимательный, с искрой на дне, которую он прятал за ровным выражением лица.       — Ты записал альбом. Юнги подписал дистрибуцию. Ты три месяца не выходил из студии. У тебя синяки под глазами размером с Чеджу.       — У меня нет—       — Есть.       — Ладно, есть.       — Поехали. На пять дней. Я забронировал.       — Ты уже забронировал?!       — Вчера.       Я уставился на него. Потом на кружку в своей руке. Потом снова на него.       — А если бы я сказал «нет»?       — Ты не скажешь «нет».       — Откуда ты знаешь?       — Потому что у тебя сейчас на лице написано «Чеджу», — он чуть улыбнулся. Одним уголком. Той самой улыбкой, от которой всё моё «я-самостоятельный-омега-не-указывай-мне» рассыпалось, как сахарная вата под дождём.       Засранец. Невозможный.       — Ладно, — сказал я. — Чеджу.

***

      Самолёт до Чеджу летел час с небольшим. Чонгук взял место у окна — для меня, хотя сам любил смотреть, — и я прижался лбом к стеклу и наблюдал, как Сеул уменьшается, как игрушечный, а потом — облака, и море, и зелёный остров, вырастающий из воды, как спина огромного дремлющего зверя.       Чеджу встретил нас теплом. Не сеульским — городским, выхлопным, — а другим: влажным, солёным, пахнущим морем и цветами. Апрель на острове — это когда рапс цветёт жёлтыми полями до горизонта, и воздух дрожит от медовой сладости, и я стоял у выхода из аэропорта, вдыхал полной грудью и думал: мне двадцать один, и я на курорте, и рядом — человек, которого я люблю, и это реальность, а не чей-то фанфик.       — Такси или автобус? — спросил Чонгук, перекинув рюкзак через плечо.       — Такси. Я в отпуске. Я заслужил.       Он хмыкнул и поднял руку.       Отель оказался маленьким — не сетевой, не безликий, а из тех, что содержат пожилые пары и пахнут свежим бельём и мандаринами. Белые стены, деревянный пол, окно на море. Кровать — одна, двуспальная, с бельём, от которого хотелось упасть лицом вниз и не вставать сутки.       — Нравится? — спросил Чонгук, бросив рюкзак на стул.       — Нравится, — я уже лежал лицом в подушку.       Он сел рядом. Его рука легла мне на спину — привычным, тёплым жестом, от которого позвоночник расслаблялся позвонок за позвонком.       — Море — завтра, — сказал он. — Сегодня — спать.       — Мммм.       — Это «да»?       — Это «не убирай руку».       Он не убрал.

***

      Утро на Чеджу — это когда тебя будит не будильник, а свет. Мягкий, молочный, пробирающийся сквозь тонкие шторы и ложащийся на простыни полосами. И запах моря — даже сквозь закрытое окно, даже через стены: соль, водоросли, что-то живое, дышащее.       Я проснулся раньше Чонгука. Он спал на боку, лицом ко мне, одна рука под подушкой, другая — поперёк моей талии. Волосы — торчком. Губы — приоткрыты. На щеке — складка от наволочки. Весь грозный альфа-фасад — развалился во сне, и передо мной лежал парень двадцати трёх лет, милый до невыносимого, от которого пахло деревом и океаном.       Я лежал и смотрел. Где-то внутри — в том месте, где раньше была дыра, а теперь — тёплое, живое, пульсирующее — что-то сжималось от нежности. Физической. До боли в груди.       Мой.       Я коснулся его волос. Убрал прядь со лба. Он нахмурился во сне, пробормотал что-то и подтянул меня ближе — инстинктивно, не просыпаясь. Рука на талии сжалась.       Я улыбнулся в его ключицу.       Потом встал — осторожно, чтобы не разбудить, — вышел на балкон. Море — бирюзовое, невозможное, блестящее под утренним солнцем. Пальмы. Набережная. Люди — маленькие, далёкие — выгуливали собак. Где-то кричали чайки.       Чеджу. Я на Чеджу. С ним.       Это было настолько далеко от полуподвальной комнаты с плесенью на стенах, что казалось другой вселенной. Другой жизнью. Чужой.       Но моей.

***

      Пляж Хёпчже — белый песок, прозрачная вода, скалы по бокам, как ладони великана. Мы пришли к десяти, когда народу ещё мало: несколько семей с детьми, пара пожилых, группа студентов с колонкой.       Чонгук расстелил полотенце, снял футболку — и я, как всегда, на секунду забыл, как работают лёгкие. Три года, а эффект — тот же. Широкие плечи, плоский живот, татуировка, уходящая с руки на рёбра, тёмные от солнца волосы, упавшие на глаза. Он стоял, прищурившись на море, и выглядел как обложка журнала, который я не мог бы себе позволить три года назад.       — Хватит пялиться, — сказал он, не оборачиваясь.       — Я не пялюсь. Я оцениваю пейзаж.       — Пейзаж — там, — он кивнул на море.       — Я знаю, где пейзаж, — ответил я и стянул свою футболку. С достоинством. С небрежностью. С внутренней паникой, которая за три года сильно уменьшилась, но не исчезла совсем: подставлять тело чужим взглядам (хоть и на пляже, хоть и в плавках) — до сих пор стоило усилий.       Чонгук обернулся. Его взгляд скользнул по мне — быстро, привычно, и я увидел, как дрогнула его челюсть. Микро-движение, которое он считал незаметным, а я считывал, как азбуку Морзе.       — Пейзаж, — повторил он тихо. — Ага.       Мы купались, как дети. Брызгались, толкались, ныряли. Чонгук плавал, как рыба, — быстро, мощно, красиво, — а я барахтался на мелководье, потому что плавать так и не научился нормально, и он каждый раз возвращался, и стоял по грудь в воде, и протягивал мне руку, и я хватался, и он тянул меня дальше — на глубину, где ноги не доставали, — и держал. Просто держал. Как всегда.       После купания мы лежали на полотенцах. Солнце. Тишина. Шум волн. Его плечо — рядом с моим. Солёная кожа. Блики на воде.       — Чонгук.       — М?       — Спасибо.       — За что?       — За Чеджу. За всё. За то, что забронировал, не спросив.       — Я знал, что тебе нужно.       — Откуда?       — Потому что ты три ночи подряд пел во сне.       Я повернул голову.       — Я пою во сне?!       — Ага. «Replay». Ким Дон Рюль. Каждую ночь. На третью я решил: всё, отпуск.       Я закрыл лицо руками и застонал. Он рассмеялся — тихо, тепло, и его рука нашла мою на полотенце.

***

      Он появился на второй день.       Мы сидели в кафе на набережной — открытая терраса, плетёные стулья, кофе и ачимский сок. Чонгук изучал карту острова на телефоне, я листал маршруты Оллэ, и всё было прекрасно, пока к нашему столику не подошёл парень.       Высокий. Тонкий. Красивые руки, острые скулы, улыбка — широкая, обезоруживающая, с ямочками. Омега — я почуял сразу, раньше, чем осознал: мягкий, чуть сладковатый запах, какой-то цитрусовый, ненавязчивый. Одет — легко: белая льняная рубашка, шорты, плетёный браслет на запястье.       — Извините, — сказал он по-корейски, с лёгким акцентом, — тут занято? — Он кивнул на свободный столик рядом, на котором лежала чья-то забытая панама.       — Нет, свободно, — ответил Чонгук.       Парень улыбнулся и сел за соседний столик. Заказал айс-латте. Достал блокнот — рисовал что-то карандашом.       Минут пять — тишина. Потом:       — Вы первый раз на Чеджу?       Это — мне. Или Чонгуку. Или обоим. Я посмотрел на него. Он смотрел — на Чонгука.       — Да, — ответил Чонгук. Вежливо. Нейтрально.       — Я тут третий раз. Джунхо, — он протянул руку.       — Чонгук, — рукопожатие. — Это Тэхён.       — Тэхён! — Джунхо улыбнулся мне. — Красивое имя. Вы... вместе?       Пауза. Крошечная.       — Да, — сказал я. Может, чуть быстрее, чем нужно.       — О, классно! Классная пара. Я тут один — друг слился в последний момент. Если хотите, могу показать нетуристические места. Я знаю остров наизусть.       Чонгук посмотрел на меня. Вопросительно.       — Почему нет? — сказал я.       Почему нет. Джунхо. Омега. Милый, болтливый, безобидный.       Я ошибался насчёт «безобидный». Не потому что он был опасен. А потому что он был — очаровательный. И очаровательность свою направлял — с точностью лазерного прицела — на Чонгука.

***

      День третий. Мы втроём поехали на водопад Чонбан — единственный в Азии, который падает прямо в море. Джунхо вызвался быть гидом. Вёл нас по тропинкам, рассказывал легенды, фотографировал — и каждый раз, когда доставал телефон, оказывался рядом с Чонгуком. Случайно. Так случайно, что мне хотелось выть.       — Чонгук, встань сюда, тут свет потрясающий! — И рука — на плече. Лёгкая, мимолётная, но — на плече. На плече моего альфы.       — Чонгук, ты занимаешься спортом? У тебя потрясающая фигура. — С улыбкой. С ямочками. Со взглядом, который скользил по чонгуковским рукам чуть дольше, чем следовало бы.       — Чонгук, попробуй вот это мороженое, из чёрного кунжута, тут лучшее на острове! — И протягивал ложку. Свою. Которой только что ел.       Я стоял рядом и чувствовал, как внутри — медленно, ядовито — закипает что-то, чему доктор Пак дала чёткое определение: ревность. Иррациональная, деструктивная, замешанная на страхе потери.       Знал. Понимал. Проработал на терапии. И всё равно — кипело.       Чонгук не отвечал. Он был вежлив — как со всеми. Улыбался — дежурно. Не отстранялся — но и не приближался. Держал свои два метра с Джунхо так же, как когда-то — со мной. И от этого должно было стать легче.       Не стало.       Потому что Джунхо был — красивый. И смешной. И лёгкий. Из тех омег, которые не знают, что такое полуподвальная комната и дешёвые подавители. Из тех, кто смеётся во весь голос в кафе на набережной, и заказывает третий коктейль, и трогает чужое плечо, как будто это ничего не стоит.       А я — я три года учился не вздрагивать от чужих рук.       Он лучше тебя. Легче. Проще. Без багажа.       Голоса. Старые, знакомые. Те, которых стало меньше, но не ноль.       Вечером, в номере, я молчал. Лежал на кровати, повернувшись к стене, и листал телефон, не видя экрана.       — Тэхён, — Чонгук сел рядом. — Что случилось?       — Ничего.       — Враньё.       — Ничего не случилось. Я устал. Много ходили.       Тишина. Его рука — на моей спине. Я не отодвинулся, но и не подался навстречу.       — Тэхён.       — Что.       — Это из-за Джунхо?       Я перевернулся. Быстро. Может — слишком быстро.       — С чего бы?       — С того, что ты перестал разговаривать ровно в тот момент, когда он предложил мне попробовать мороженое с его ложки.       Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.       — Мне плевать на его ложку, — сказал я. И услышал свой голос — тонкий, звенящий, выдающий всё, что я пытался скрыть.       Чонгук смотрел на меня. Спокойно. Внимательно. Без тени раздражения — только эта его тихая, ровная серьёзность, от которой хотелось одновременно расплакаться и запустить в него подушкой.       — Тэхён, — сказал он. — Он мне не нравится.       — Я не говорил, что нравится!       — Ты не говорил. Ты лежишь лицом к стене и делаешь вид, что читаешь статью вверх ногами.       Я посмотрел на телефон. Статья была вверх ногами.       — Это дизайнерское решение, — буркнул я.       — Тэхён.       — Ну что?!       Он наклонился. Его лицо — близко. Его запах — дерево, кофе, море, солнцезащитный крем — ударил в голову, как шот соджу. Его глаза — тёмные, серьёзные, с золотыми крапинками от закатного света.       — Ты. Мне. Нравишься, — сказал он. Медленно. Каждое слово — отдельно. — Ты. Единственный. Человек. Которого. Я. Хочу. С ложкой. Или без.       Я фыркнул. Непроизвольно. Дурацкий, мокрый звук.       — «С ложкой или без» — это худшее признание в истории.       — Ну, у меня был один хороший — три года назад. «Кимчи-тиге». Надо экономить.       Я засмеялся. Против воли. Уткнулся лицом ему в плечо. Его руки обняли — привычно, крепко.       — Я знаю, что это глупо, — пробормотал я ему в ключицу. — Я знаю, что ты... что ты не... Просто он — лёгкий. А я — нет.       — Мне не нужен лёгкий. Мне нужен ты.       — Со всем багажом?       — С целым багажным отделением. Без скидки.       Я поднял голову. Посмотрел на него. Мокрые глаза, дурацкая улыбка.       — Я тебя люблю, — сказал я. Тихо. Хрупко. Каждый раз, когда произносил это — а произносил нечасто, потому что слова такого размера застревали в горле, — каждый раз ощущал, как земля чуть качается под ногами.       — Я тебя тоже, — ответил он. Просто. Без пафоса. Как факт.       И поцеловал. Медленно. Солоно — от моря, от слёз, от всего.

***

      День четвёртый. Утро. Чонгук исчез.       Буквально — я проснулся, а его нет. Кровать — пустая, остывшая. Телефон на тумбочке — значит, не далеко. Записка: «Вернусь через час. Кофе на столе. Не злись».       «Не злись» — значит, будет за что.       Я выпил кофе. Вышел на балкон. Ждал. Час превратился в полтора. Полтора — в два. Я написал ему — «ты где?» — и тут же вспомнил, что телефон лежит на тумбочке.       Прекрасно.       В половине одиннадцатого я вышел из отеля — нервный, на взводе, с мыслями от «он попал в аварию» до «он ушёл навсегда» (спасибо, тревожное расстройство, ты как всегда вовремя) — и на набережной увидел Чонгука.       С Джунхо.       Они стояли у парапета. Близко. Джунхо что-то говорил — оживлённо, жестикулируя, — и Чонгук слушал, и кивал, и на его лице было выражение, которое я не видел: сосредоточенное, напряжённое, как когда он работал над сложным кодом.       Внутри — обрыв. Свободное падение. Желудок — в пятки.       Я развернулся и пошёл обратно. Быстро. Не оглядываясь.       Не надо. Не думай. Это ничего не значит. Ты знаешь, что он—       Но голоса, старые, ядовитые, — уже орали хором.       Видишь? Видишь? Он ушёл к нему. Утром. Тайком. Оставил записку. «Не злись». Потому что знал, что ты увидишь, и—       Стоп. Дыши. Четыре — четыре — шесть.       Я остановился посреди дороги. Закрыл глаза. Считал. Вдох. Задержка. Выдох. Машина просигналила. Плевать.       Вернулся в номер. Сел на кровать. Обнял колени. Ждал. Не плакал — прогресс. Хотел — но не плакал.       Через двадцать минут — ключ в замке. Чонгук вошёл — мокрые волосы, запах кофе и чего-то цитрусового (его запах? Джунхо?), улыбка — которая мгновенно погасла, когда он увидел моё лицо.       — Тэхён.       — Ты был с ним.       Тишина. Полсекунды. Его лицо — менялось: от удивления к пониманию. Быстро.       — Да, — сказал он. — Был.       Удар. Под рёбра. Я ждал объяснения, оправдания, чего угодно — а он просто сказал «да».       — Зачем? — мой голос вышел тише, чем хотел.       — Не могу сказать.       — Что значит «не могу сказать»?       — Значит — не могу. Пока. Завтра всё объясню.       — Завтра?!       — Тэхён, пожалуйста. Доверься мне.       Доверься. Слово, которое между нами весило тонну. Слово, за которое мы оба платили годами.       Я смотрел на него. Он стоял у двери — не подходил ближе, давал мне пространство, как всегда, — и в его глазах не было вины. Не было стыда. Была — просьба. Тихая, настоящая.       — Один день, — сказал я. — Один.       — Один.       — И если завтра я не пойму — мы поговорим. По-настоящему.       — По-настоящему, — кивнул он. — Обещаю.       Остаток дня мы провели вместе — только вдвоём, без Джунхо. Гуляли по Сонсану, поднялись на Ильчхульбон — вулканический конус с видом на океан, — и сидели на вершине, и ветер трепал волосы, и закат был такой, что хотелось его запомнить клеточно, записать на подкорку, потому что таких цветов не бывает: розовый, золотой, лиловый, переходящий в чернильно-синий.       Чонгук сидел рядом. Его рука — на моей. Его плечо — к моему. Молча.       — Прости, — сказал я вдруг.       — За что?       — За утро. За то, что подумал...       — Ты имел право подумать. У тебя есть причины. Но завтра ты поймёшь.       — Что я пойму?       Он повернулся. Посмотрел на меня. И улыбнулся — не уголком, а по-настоящему. С кроличьими зубами. С морщинками. С тем выражением, от которого хотелось жить — ярко, громко, долго.       — Что я идиот, — сказал он. — Но — твой.

***

      День пятый. Последний.       Чонгук разбудил меня в пять утра. Пять. Утра.       — Нет, — сказал я.       — Да.       — Нет. Не существую.       — Одевайся. Тепло. У нас час.       — Час до чего?!       — Одевайся.       Я оделся — в полусне, матерясь под нос, натянув его худи поверх футболки (мстительно — пусть весь день пахнет мной). Он ждал у двери — в джинсах, белой рубашке, с волосами, уложенными назад. Красивый. До боли.       Куда ты меня тащишь в пять утра в рубашке?       Мы ехали на такси двадцать минут. За окном — темнота, переходящая в серо-розовый рассвет. Чонгук молчал, держал мою руку, и его большой палец рисовал круги на моём запястье — привычный жест, от которого всё тело расслаблялось.       Такси остановилось посреди поля. Рапсового поля. Бескрайнего, жёлтого даже в предрассветных сумерках.       И посреди поля — шар. Воздушный шар. Огромный, бордово-золотой, мягко светящийся изнутри от горелки. Корзина — плетёная, украшенная цветами. Рядом — человек.       Джунхо.       Он стоял у корзины в рабочей куртке, с рацией на поясе, и улыбался — но не той, кокетливой улыбкой, а другой: тёплой, заговорщической.       — Доброе утро, Тэхён, — сказал он.       Я остановился. Посмотрел на Чонгука. На Джунхо. На шар. На цветы. Обратно на Чонгука.       — Что...       — Джунхо — пилот воздушного шара, — сказал Чонгук. — Он работает на Чеджу. Я нашёл его в интернете за два месяца до поездки. Связался. Попросил помочь организовать... вот это. Но когда мы встретились в кафе, пришлось делать вид, что незнакомы.       — Вы... знакомы? С самого начала?       — С самого начала, — подтвердил Джунхо. — И прости за спектакль с мороженым. Мне нужно было выглядеть убедительно, чтобы вы не догадались, что я — часть сюрприза. Чонгук сказал, что вы умный, и вас надо отвлечь. — Он развёл руками. — Я старался.       — Ты... — я повернулся к Чонгуку. — Ты попросил его флиртовать с тобой? Специально? Чтобы я... чтобы я не догадался?       — Не флиртовать, — поправил Чонгук. — Быть дружелюбным. Он перестарался.       — Я перестарался, — подтвердил Джунхо с искренним раскаянием. — Мороженое с ложки — это было лишнее. Прости. Я вошёл в роль.       Я стоял посреди рапсового поля, в пять тридцать утра, перед воздушным шаром, и мой мозг пытался обработать информацию: не было никакого флирта. Не было измены. Не было «легче и проще». Был — сюрприз. Который Чонгук планировал два месяца. Для меня.       — Ты, — сказал я, глядя на Чонгука, — невозможный, невыносимый, чудовищный, прекрасный идиот.       — Я предупреждал, — ответил он.       — Я два дня дулся!       — Знаю.       — Я думал, что ты... что он... что вы—       — Знаю. Прости.       — Я НЕ ПРОЩАЮ!       Джунхо деликатно кашлянул.       — Шар готов. Если хотите — рассвет через двадцать минут.       Я посмотрел на шар. На поле. На небо — розовеющее, светлеющее, с первыми золотыми полосами над горизонтом.       — Я ненавижу тебя, — сказал я Чонгуку.       — Я знаю, — ответил он. И протянул руку.       Я взял.       Корзина покачивалась, когда мы залезли. Джунхо остался внизу — «полёт на двоих, автопилот после подъёма, рация если что, наслаждайтесь» — и горелка зашипела, и шар начал подниматься: медленно, торжественно, как вдох.       Земля — уходила. Поле — разворачивалось, жёлтое, бесконечное. Море — проступало за деревьями: синее, сияющее. И воздух — чистый, холодный, пахнущий утром и цветами — заполнял лёгкие.       Я вцепился в край корзины. Не от страха высоты — от масштаба. От невозможности.       — Чонгук, — прошептал я. — Это...       — Это для тебя.       — Зачем?       Он встал позади меня. Обнял — руки поперёк груди, подбородок на моём плече. Его дыхание — на моём ухе.       — Потому что три года назад ты сидел в переулке с четырьмя купюрами и думал, что это конец. И я хотел, чтобы ты увидел — оттуда, сверху, — как далеко ты ушёл. Как высоко.       Я зажмурился. Горло перехватило. Солнце — я чувствовал его кожей, даже с закрытыми глазами — поднималось над горизонтом, и свет, золотой, горячий, медовый, заливал всё: море, поле, горы в дымке, маленькие домики внизу.       — Открой глаза, — сказал он.       Я открыл.       Чеджу — с высоты — был похож на сон. На цветной, невозможный, невозвратимый сон, который снится один раз в жизни.       У меня текли слёзы. Привычно, молча, щекотно. Он не утирал — знал, что мне нужно.       — Красиво, — сказал я. Слово — жалкое для того, что я видел. Но другого не было.       — Ты красивее, — сказал он.       — Это ещё хуже, чем «с ложкой или без».       Он рассмеялся. Я рассмеялся. И мы стояли в корзине воздушного шара над островом Чеджу, на рассвете, и смеялись, и плакали, и его руки были вокруг меня, и мой запах и его — мёд, хлеб, дерево, кофе — смешивались с утренним воздухом, и мир внизу был маленьким, и тихим, и далёким.       И не страшным.

***

      Мы спустились через сорок минут. Джунхо встретил у корзины — помог выбраться, свернул шар, профессиональный и весёлый. Когда мы прощались, он пожал мне руку — обеими.       — Тэхён, — сказал он. — Чонгук говорил о тебе два месяца. Каждый звонок — «ты не понимаешь, он заслуживает лучшего». Каждый. Два месяца. Ты — счастливый человек.       Я посмотрел на Чонгука. Он стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы, и делал вид, что изучает горизонт. Уши — красные.       — Знаю, — сказал я.       В аэропорт мы ехали молча. Хорошим молчанием — тем, в котором слова не нужны, потому что всё уже сказано. Его рука — на моём колене. Мои пальцы — поверх его. Окно — Чеджу, уплывающий, зелёный, солнечный.       В самолёте я положил голову ему на плечо. Как три года назад — он мне в автобусе, хотя тогда наоборот, хотя тогда — мы ещё не были «мы».       — Чонгук.       — М?       — В следующий раз, когда будешь устраивать сюрприз и нанимать красивого омегу для прикрытия — предупреди. Чтобы я не дулся.       — Если предупрежу — не будет сюрприза.       — Тогда нанимай некрасивого.       Он фыркнул. Поцеловал меня в макушку. Самолёт набирал высоту, и Чеджу уменьшался в окне — зелёный, золотой, невозможный остров, на котором я стоял в корзине воздушного шара и видел мир сверху.       И мир — был хорошим.       Не идеальным. Не безболезненным. Но — хорошим. И моим.       Четыре купюры. Переулок. Кимчи-тиге. Два метра. Полуподвал. Закусочная. Студия. Юнги. Доктор Пак. Квартира с видом на реку. Чеджу. Воздушный шар на рассвете.       Не прямая линия — кривая, рваная, с провалами и подъёмами. Но — вверх. Определённо — вверх.       Я закрыл глаза и уснул на его плече. И мне не снилось ничего. Впервые за три недели — ничего.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!