Вернутся к фанфику
Чеджу
14 апреля 2026, 08:10Чонгук сказал «поехали на Чеджу» так, как говорят «передай соль». Между глотком кофе и кликом мышки, не отрывая глаз от монитора, в понедельник утром, когда я ещё не до конца проснулся и стоял посреди кухни в его футболке, с отпечатком подушки на щеке.
— Куда? — переспросил я, потому что мозг в восемь утра обрабатывал информацию со скоростью калькулятора из девяностых.
— На Чеджу. Остров. Море, пальмы, мандарины. Слышал?
— Я слышал про Чеджу, Чонгук. Я не слышал, с чего вдруг.
Он повернулся в кресле. Посмотрел на меня — тем взглядом, от которого у меня до сих пор подгибались колени: спокойный, внимательный, с искрой на дне, которую он прятал за ровным выражением лица.
— Ты записал альбом. Юнги подписал дистрибуцию. Ты три месяца не выходил из студии. У тебя синяки под глазами размером с Чеджу.
— У меня нет—
— Есть.
— Ладно, есть.
— Поехали. На пять дней. Я забронировал.
— Ты уже забронировал?!
— Вчера.
Я уставился на него. Потом на кружку в своей руке. Потом снова на него.
— А если бы я сказал «нет»?
— Ты не скажешь «нет».
— Откуда ты знаешь?
— Потому что у тебя сейчас на лице написано «Чеджу», — он чуть улыбнулся. Одним уголком. Той самой улыбкой, от которой всё моё «я-самостоятельный-омега-не-указывай-мне» рассыпалось, как сахарная вата под дождём.
Засранец. Невозможный.
— Ладно, — сказал я. — Чеджу.
***
Самолёт до Чеджу летел час с небольшим. Чонгук взял место у окна — для меня, хотя сам любил смотреть, — и я прижался лбом к стеклу и наблюдал, как Сеул уменьшается, как игрушечный, а потом — облака, и море, и зелёный остров, вырастающий из воды, как спина огромного дремлющего зверя. Чеджу встретил нас теплом. Не сеульским — городским, выхлопным, — а другим: влажным, солёным, пахнущим морем и цветами. Апрель на острове — это когда рапс цветёт жёлтыми полями до горизонта, и воздух дрожит от медовой сладости, и я стоял у выхода из аэропорта, вдыхал полной грудью и думал: мне двадцать один, и я на курорте, и рядом — человек, которого я люблю, и это реальность, а не чей-то фанфик. — Такси или автобус? — спросил Чонгук, перекинув рюкзак через плечо. — Такси. Я в отпуске. Я заслужил. Он хмыкнул и поднял руку. Отель оказался маленьким — не сетевой, не безликий, а из тех, что содержат пожилые пары и пахнут свежим бельём и мандаринами. Белые стены, деревянный пол, окно на море. Кровать — одна, двуспальная, с бельём, от которого хотелось упасть лицом вниз и не вставать сутки. — Нравится? — спросил Чонгук, бросив рюкзак на стул. — Нравится, — я уже лежал лицом в подушку. Он сел рядом. Его рука легла мне на спину — привычным, тёплым жестом, от которого позвоночник расслаблялся позвонок за позвонком. — Море — завтра, — сказал он. — Сегодня — спать. — Мммм. — Это «да»? — Это «не убирай руку». Он не убрал.***
Утро на Чеджу — это когда тебя будит не будильник, а свет. Мягкий, молочный, пробирающийся сквозь тонкие шторы и ложащийся на простыни полосами. И запах моря — даже сквозь закрытое окно, даже через стены: соль, водоросли, что-то живое, дышащее. Я проснулся раньше Чонгука. Он спал на боку, лицом ко мне, одна рука под подушкой, другая — поперёк моей талии. Волосы — торчком. Губы — приоткрыты. На щеке — складка от наволочки. Весь грозный альфа-фасад — развалился во сне, и передо мной лежал парень двадцати трёх лет, милый до невыносимого, от которого пахло деревом и океаном. Я лежал и смотрел. Где-то внутри — в том месте, где раньше была дыра, а теперь — тёплое, живое, пульсирующее — что-то сжималось от нежности. Физической. До боли в груди. Мой. Я коснулся его волос. Убрал прядь со лба. Он нахмурился во сне, пробормотал что-то и подтянул меня ближе — инстинктивно, не просыпаясь. Рука на талии сжалась. Я улыбнулся в его ключицу. Потом встал — осторожно, чтобы не разбудить, — вышел на балкон. Море — бирюзовое, невозможное, блестящее под утренним солнцем. Пальмы. Набережная. Люди — маленькие, далёкие — выгуливали собак. Где-то кричали чайки. Чеджу. Я на Чеджу. С ним. Это было настолько далеко от полуподвальной комнаты с плесенью на стенах, что казалось другой вселенной. Другой жизнью. Чужой. Но моей.***
Пляж Хёпчже — белый песок, прозрачная вода, скалы по бокам, как ладони великана. Мы пришли к десяти, когда народу ещё мало: несколько семей с детьми, пара пожилых, группа студентов с колонкой. Чонгук расстелил полотенце, снял футболку — и я, как всегда, на секунду забыл, как работают лёгкие. Три года, а эффект — тот же. Широкие плечи, плоский живот, татуировка, уходящая с руки на рёбра, тёмные от солнца волосы, упавшие на глаза. Он стоял, прищурившись на море, и выглядел как обложка журнала, который я не мог бы себе позволить три года назад. — Хватит пялиться, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не пялюсь. Я оцениваю пейзаж. — Пейзаж — там, — он кивнул на море. — Я знаю, где пейзаж, — ответил я и стянул свою футболку. С достоинством. С небрежностью. С внутренней паникой, которая за три года сильно уменьшилась, но не исчезла совсем: подставлять тело чужим взглядам (хоть и на пляже, хоть и в плавках) — до сих пор стоило усилий. Чонгук обернулся. Его взгляд скользнул по мне — быстро, привычно, и я увидел, как дрогнула его челюсть. Микро-движение, которое он считал незаметным, а я считывал, как азбуку Морзе. — Пейзаж, — повторил он тихо. — Ага. Мы купались, как дети. Брызгались, толкались, ныряли. Чонгук плавал, как рыба, — быстро, мощно, красиво, — а я барахтался на мелководье, потому что плавать так и не научился нормально, и он каждый раз возвращался, и стоял по грудь в воде, и протягивал мне руку, и я хватался, и он тянул меня дальше — на глубину, где ноги не доставали, — и держал. Просто держал. Как всегда. После купания мы лежали на полотенцах. Солнце. Тишина. Шум волн. Его плечо — рядом с моим. Солёная кожа. Блики на воде. — Чонгук. — М? — Спасибо. — За что? — За Чеджу. За всё. За то, что забронировал, не спросив. — Я знал, что тебе нужно. — Откуда? — Потому что ты три ночи подряд пел во сне. Я повернул голову. — Я пою во сне?! — Ага. «Replay». Ким Дон Рюль. Каждую ночь. На третью я решил: всё, отпуск. Я закрыл лицо руками и застонал. Он рассмеялся — тихо, тепло, и его рука нашла мою на полотенце.***
Он появился на второй день. Мы сидели в кафе на набережной — открытая терраса, плетёные стулья, кофе и ачимский сок. Чонгук изучал карту острова на телефоне, я листал маршруты Оллэ, и всё было прекрасно, пока к нашему столику не подошёл парень. Высокий. Тонкий. Красивые руки, острые скулы, улыбка — широкая, обезоруживающая, с ямочками. Омега — я почуял сразу, раньше, чем осознал: мягкий, чуть сладковатый запах, какой-то цитрусовый, ненавязчивый. Одет — легко: белая льняная рубашка, шорты, плетёный браслет на запястье. — Извините, — сказал он по-корейски, с лёгким акцентом, — тут занято? — Он кивнул на свободный столик рядом, на котором лежала чья-то забытая панама. — Нет, свободно, — ответил Чонгук. Парень улыбнулся и сел за соседний столик. Заказал айс-латте. Достал блокнот — рисовал что-то карандашом. Минут пять — тишина. Потом: — Вы первый раз на Чеджу? Это — мне. Или Чонгуку. Или обоим. Я посмотрел на него. Он смотрел — на Чонгука. — Да, — ответил Чонгук. Вежливо. Нейтрально. — Я тут третий раз. Джунхо, — он протянул руку. — Чонгук, — рукопожатие. — Это Тэхён. — Тэхён! — Джунхо улыбнулся мне. — Красивое имя. Вы... вместе? Пауза. Крошечная. — Да, — сказал я. Может, чуть быстрее, чем нужно. — О, классно! Классная пара. Я тут один — друг слился в последний момент. Если хотите, могу показать нетуристические места. Я знаю остров наизусть. Чонгук посмотрел на меня. Вопросительно. — Почему нет? — сказал я. Почему нет. Джунхо. Омега. Милый, болтливый, безобидный. Я ошибался насчёт «безобидный». Не потому что он был опасен. А потому что он был — очаровательный. И очаровательность свою направлял — с точностью лазерного прицела — на Чонгука.***
День третий. Мы втроём поехали на водопад Чонбан — единственный в Азии, который падает прямо в море. Джунхо вызвался быть гидом. Вёл нас по тропинкам, рассказывал легенды, фотографировал — и каждый раз, когда доставал телефон, оказывался рядом с Чонгуком. Случайно. Так случайно, что мне хотелось выть. — Чонгук, встань сюда, тут свет потрясающий! — И рука — на плече. Лёгкая, мимолётная, но — на плече. На плече моего альфы. — Чонгук, ты занимаешься спортом? У тебя потрясающая фигура. — С улыбкой. С ямочками. Со взглядом, который скользил по чонгуковским рукам чуть дольше, чем следовало бы. — Чонгук, попробуй вот это мороженое, из чёрного кунжута, тут лучшее на острове! — И протягивал ложку. Свою. Которой только что ел. Я стоял рядом и чувствовал, как внутри — медленно, ядовито — закипает что-то, чему доктор Пак дала чёткое определение: ревность. Иррациональная, деструктивная, замешанная на страхе потери. Знал. Понимал. Проработал на терапии. И всё равно — кипело. Чонгук не отвечал. Он был вежлив — как со всеми. Улыбался — дежурно. Не отстранялся — но и не приближался. Держал свои два метра с Джунхо так же, как когда-то — со мной. И от этого должно было стать легче. Не стало. Потому что Джунхо был — красивый. И смешной. И лёгкий. Из тех омег, которые не знают, что такое полуподвальная комната и дешёвые подавители. Из тех, кто смеётся во весь голос в кафе на набережной, и заказывает третий коктейль, и трогает чужое плечо, как будто это ничего не стоит. А я — я три года учился не вздрагивать от чужих рук. Он лучше тебя. Легче. Проще. Без багажа. Голоса. Старые, знакомые. Те, которых стало меньше, но не ноль. Вечером, в номере, я молчал. Лежал на кровати, повернувшись к стене, и листал телефон, не видя экрана. — Тэхён, — Чонгук сел рядом. — Что случилось? — Ничего. — Враньё. — Ничего не случилось. Я устал. Много ходили. Тишина. Его рука — на моей спине. Я не отодвинулся, но и не подался навстречу. — Тэхён. — Что. — Это из-за Джунхо? Я перевернулся. Быстро. Может — слишком быстро. — С чего бы? — С того, что ты перестал разговаривать ровно в тот момент, когда он предложил мне попробовать мороженое с его ложки. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Мне плевать на его ложку, — сказал я. И услышал свой голос — тонкий, звенящий, выдающий всё, что я пытался скрыть. Чонгук смотрел на меня. Спокойно. Внимательно. Без тени раздражения — только эта его тихая, ровная серьёзность, от которой хотелось одновременно расплакаться и запустить в него подушкой. — Тэхён, — сказал он. — Он мне не нравится. — Я не говорил, что нравится! — Ты не говорил. Ты лежишь лицом к стене и делаешь вид, что читаешь статью вверх ногами. Я посмотрел на телефон. Статья была вверх ногами. — Это дизайнерское решение, — буркнул я. — Тэхён. — Ну что?! Он наклонился. Его лицо — близко. Его запах — дерево, кофе, море, солнцезащитный крем — ударил в голову, как шот соджу. Его глаза — тёмные, серьёзные, с золотыми крапинками от закатного света. — Ты. Мне. Нравишься, — сказал он. Медленно. Каждое слово — отдельно. — Ты. Единственный. Человек. Которого. Я. Хочу. С ложкой. Или без. Я фыркнул. Непроизвольно. Дурацкий, мокрый звук. — «С ложкой или без» — это худшее признание в истории. — Ну, у меня был один хороший — три года назад. «Кимчи-тиге». Надо экономить. Я засмеялся. Против воли. Уткнулся лицом ему в плечо. Его руки обняли — привычно, крепко. — Я знаю, что это глупо, — пробормотал я ему в ключицу. — Я знаю, что ты... что ты не... Просто он — лёгкий. А я — нет. — Мне не нужен лёгкий. Мне нужен ты. — Со всем багажом? — С целым багажным отделением. Без скидки. Я поднял голову. Посмотрел на него. Мокрые глаза, дурацкая улыбка. — Я тебя люблю, — сказал я. Тихо. Хрупко. Каждый раз, когда произносил это — а произносил нечасто, потому что слова такого размера застревали в горле, — каждый раз ощущал, как земля чуть качается под ногами. — Я тебя тоже, — ответил он. Просто. Без пафоса. Как факт. И поцеловал. Медленно. Солоно — от моря, от слёз, от всего.***
День четвёртый. Утро. Чонгук исчез. Буквально — я проснулся, а его нет. Кровать — пустая, остывшая. Телефон на тумбочке — значит, не далеко. Записка: «Вернусь через час. Кофе на столе. Не злись». «Не злись» — значит, будет за что. Я выпил кофе. Вышел на балкон. Ждал. Час превратился в полтора. Полтора — в два. Я написал ему — «ты где?» — и тут же вспомнил, что телефон лежит на тумбочке. Прекрасно. В половине одиннадцатого я вышел из отеля — нервный, на взводе, с мыслями от «он попал в аварию» до «он ушёл навсегда» (спасибо, тревожное расстройство, ты как всегда вовремя) — и на набережной увидел Чонгука. С Джунхо. Они стояли у парапета. Близко. Джунхо что-то говорил — оживлённо, жестикулируя, — и Чонгук слушал, и кивал, и на его лице было выражение, которое я не видел: сосредоточенное, напряжённое, как когда он работал над сложным кодом. Внутри — обрыв. Свободное падение. Желудок — в пятки. Я развернулся и пошёл обратно. Быстро. Не оглядываясь. Не надо. Не думай. Это ничего не значит. Ты знаешь, что он— Но голоса, старые, ядовитые, — уже орали хором. Видишь? Видишь? Он ушёл к нему. Утром. Тайком. Оставил записку. «Не злись». Потому что знал, что ты увидишь, и— Стоп. Дыши. Четыре — четыре — шесть. Я остановился посреди дороги. Закрыл глаза. Считал. Вдох. Задержка. Выдох. Машина просигналила. Плевать. Вернулся в номер. Сел на кровать. Обнял колени. Ждал. Не плакал — прогресс. Хотел — но не плакал. Через двадцать минут — ключ в замке. Чонгук вошёл — мокрые волосы, запах кофе и чего-то цитрусового (его запах? Джунхо?), улыбка — которая мгновенно погасла, когда он увидел моё лицо. — Тэхён. — Ты был с ним. Тишина. Полсекунды. Его лицо — менялось: от удивления к пониманию. Быстро. — Да, — сказал он. — Был. Удар. Под рёбра. Я ждал объяснения, оправдания, чего угодно — а он просто сказал «да». — Зачем? — мой голос вышел тише, чем хотел. — Не могу сказать. — Что значит «не могу сказать»? — Значит — не могу. Пока. Завтра всё объясню. — Завтра?! — Тэхён, пожалуйста. Доверься мне. Доверься. Слово, которое между нами весило тонну. Слово, за которое мы оба платили годами. Я смотрел на него. Он стоял у двери — не подходил ближе, давал мне пространство, как всегда, — и в его глазах не было вины. Не было стыда. Была — просьба. Тихая, настоящая. — Один день, — сказал я. — Один. — Один. — И если завтра я не пойму — мы поговорим. По-настоящему. — По-настоящему, — кивнул он. — Обещаю. Остаток дня мы провели вместе — только вдвоём, без Джунхо. Гуляли по Сонсану, поднялись на Ильчхульбон — вулканический конус с видом на океан, — и сидели на вершине, и ветер трепал волосы, и закат был такой, что хотелось его запомнить клеточно, записать на подкорку, потому что таких цветов не бывает: розовый, золотой, лиловый, переходящий в чернильно-синий. Чонгук сидел рядом. Его рука — на моей. Его плечо — к моему. Молча. — Прости, — сказал я вдруг. — За что? — За утро. За то, что подумал... — Ты имел право подумать. У тебя есть причины. Но завтра ты поймёшь. — Что я пойму? Он повернулся. Посмотрел на меня. И улыбнулся — не уголком, а по-настоящему. С кроличьими зубами. С морщинками. С тем выражением, от которого хотелось жить — ярко, громко, долго. — Что я идиот, — сказал он. — Но — твой.***
День пятый. Последний. Чонгук разбудил меня в пять утра. Пять. Утра. — Нет, — сказал я. — Да. — Нет. Не существую. — Одевайся. Тепло. У нас час. — Час до чего?! — Одевайся. Я оделся — в полусне, матерясь под нос, натянув его худи поверх футболки (мстительно — пусть весь день пахнет мной). Он ждал у двери — в джинсах, белой рубашке, с волосами, уложенными назад. Красивый. До боли. Куда ты меня тащишь в пять утра в рубашке? Мы ехали на такси двадцать минут. За окном — темнота, переходящая в серо-розовый рассвет. Чонгук молчал, держал мою руку, и его большой палец рисовал круги на моём запястье — привычный жест, от которого всё тело расслаблялось. Такси остановилось посреди поля. Рапсового поля. Бескрайнего, жёлтого даже в предрассветных сумерках. И посреди поля — шар. Воздушный шар. Огромный, бордово-золотой, мягко светящийся изнутри от горелки. Корзина — плетёная, украшенная цветами. Рядом — человек. Джунхо. Он стоял у корзины в рабочей куртке, с рацией на поясе, и улыбался — но не той, кокетливой улыбкой, а другой: тёплой, заговорщической. — Доброе утро, Тэхён, — сказал он. Я остановился. Посмотрел на Чонгука. На Джунхо. На шар. На цветы. Обратно на Чонгука. — Что... — Джунхо — пилот воздушного шара, — сказал Чонгук. — Он работает на Чеджу. Я нашёл его в интернете за два месяца до поездки. Связался. Попросил помочь организовать... вот это. Но когда мы встретились в кафе, пришлось делать вид, что незнакомы. — Вы... знакомы? С самого начала? — С самого начала, — подтвердил Джунхо. — И прости за спектакль с мороженым. Мне нужно было выглядеть убедительно, чтобы вы не догадались, что я — часть сюрприза. Чонгук сказал, что вы умный, и вас надо отвлечь. — Он развёл руками. — Я старался. — Ты... — я повернулся к Чонгуку. — Ты попросил его флиртовать с тобой? Специально? Чтобы я... чтобы я не догадался? — Не флиртовать, — поправил Чонгук. — Быть дружелюбным. Он перестарался. — Я перестарался, — подтвердил Джунхо с искренним раскаянием. — Мороженое с ложки — это было лишнее. Прости. Я вошёл в роль. Я стоял посреди рапсового поля, в пять тридцать утра, перед воздушным шаром, и мой мозг пытался обработать информацию: не было никакого флирта. Не было измены. Не было «легче и проще». Был — сюрприз. Который Чонгук планировал два месяца. Для меня. — Ты, — сказал я, глядя на Чонгука, — невозможный, невыносимый, чудовищный, прекрасный идиот. — Я предупреждал, — ответил он. — Я два дня дулся! — Знаю. — Я думал, что ты... что он... что вы— — Знаю. Прости. — Я НЕ ПРОЩАЮ! Джунхо деликатно кашлянул. — Шар готов. Если хотите — рассвет через двадцать минут. Я посмотрел на шар. На поле. На небо — розовеющее, светлеющее, с первыми золотыми полосами над горизонтом. — Я ненавижу тебя, — сказал я Чонгуку. — Я знаю, — ответил он. И протянул руку. Я взял. Корзина покачивалась, когда мы залезли. Джунхо остался внизу — «полёт на двоих, автопилот после подъёма, рация если что, наслаждайтесь» — и горелка зашипела, и шар начал подниматься: медленно, торжественно, как вдох. Земля — уходила. Поле — разворачивалось, жёлтое, бесконечное. Море — проступало за деревьями: синее, сияющее. И воздух — чистый, холодный, пахнущий утром и цветами — заполнял лёгкие. Я вцепился в край корзины. Не от страха высоты — от масштаба. От невозможности. — Чонгук, — прошептал я. — Это... — Это для тебя. — Зачем? Он встал позади меня. Обнял — руки поперёк груди, подбородок на моём плече. Его дыхание — на моём ухе. — Потому что три года назад ты сидел в переулке с четырьмя купюрами и думал, что это конец. И я хотел, чтобы ты увидел — оттуда, сверху, — как далеко ты ушёл. Как высоко. Я зажмурился. Горло перехватило. Солнце — я чувствовал его кожей, даже с закрытыми глазами — поднималось над горизонтом, и свет, золотой, горячий, медовый, заливал всё: море, поле, горы в дымке, маленькие домики внизу. — Открой глаза, — сказал он. Я открыл. Чеджу — с высоты — был похож на сон. На цветной, невозможный, невозвратимый сон, который снится один раз в жизни. У меня текли слёзы. Привычно, молча, щекотно. Он не утирал — знал, что мне нужно. — Красиво, — сказал я. Слово — жалкое для того, что я видел. Но другого не было. — Ты красивее, — сказал он. — Это ещё хуже, чем «с ложкой или без». Он рассмеялся. Я рассмеялся. И мы стояли в корзине воздушного шара над островом Чеджу, на рассвете, и смеялись, и плакали, и его руки были вокруг меня, и мой запах и его — мёд, хлеб, дерево, кофе — смешивались с утренним воздухом, и мир внизу был маленьким, и тихим, и далёким. И не страшным.***
Мы спустились через сорок минут. Джунхо встретил у корзины — помог выбраться, свернул шар, профессиональный и весёлый. Когда мы прощались, он пожал мне руку — обеими. — Тэхён, — сказал он. — Чонгук говорил о тебе два месяца. Каждый звонок — «ты не понимаешь, он заслуживает лучшего». Каждый. Два месяца. Ты — счастливый человек. Я посмотрел на Чонгука. Он стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы, и делал вид, что изучает горизонт. Уши — красные. — Знаю, — сказал я. В аэропорт мы ехали молча. Хорошим молчанием — тем, в котором слова не нужны, потому что всё уже сказано. Его рука — на моём колене. Мои пальцы — поверх его. Окно — Чеджу, уплывающий, зелёный, солнечный. В самолёте я положил голову ему на плечо. Как три года назад — он мне в автобусе, хотя тогда наоборот, хотя тогда — мы ещё не были «мы». — Чонгук. — М? — В следующий раз, когда будешь устраивать сюрприз и нанимать красивого омегу для прикрытия — предупреди. Чтобы я не дулся. — Если предупрежу — не будет сюрприза. — Тогда нанимай некрасивого. Он фыркнул. Поцеловал меня в макушку. Самолёт набирал высоту, и Чеджу уменьшался в окне — зелёный, золотой, невозможный остров, на котором я стоял в корзине воздушного шара и видел мир сверху. И мир — был хорошим. Не идеальным. Не безболезненным. Но — хорошим. И моим. Четыре купюры. Переулок. Кимчи-тиге. Два метра. Полуподвал. Закусочная. Студия. Юнги. Доктор Пак. Квартира с видом на реку. Чеджу. Воздушный шар на рассвете. Не прямая линия — кривая, рваная, с провалами и подъёмами. Но — вверх. Определённо — вверх. Я закрыл глаза и уснул на его плече. И мне не снилось ничего. Впервые за три недели — ничего.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!